Во славу политики прогресса

Виктор умирает. Заезженная пластинка, которую кто-то забыл выключить в пустой комнате. Знакомый мотив: жесткая холодная металлическая кушетка, впивающаяся в ноющий позвоночник, гул механизмов, провода, тянущиеся во все стороны. Темнота. И безразличная мысль: какая разница, что будет дальше? Рыхлая земля родного Зауна или сырой камень Пилтовер — какая могила подойдет лучше? Сжечь останки, наверное, разумнее всего: меньше заразы, меньше риска, что кто-то решит покопаться в том, что от него осталось. Виктор всегда считал, что глубокое сочувствие подвластно не всем, более, ни одному существу — к нему. По крайней мере, убеждение в правдивости этого суждения всегда помогало держать дистанцию и сохранять рассудок. А теперь вдруг выясняется, что уверенность была ложью или, по крайней мере, не всей правдой. Так зачем он тратил время на выводы, если в итоге все пошло не по плану? Жалок ли мир на самом деле или в нем говорит защитный механизм больного сознания, Виктор понять не успевает, потому что тьма, которая обычно укутывала его в эти размышления, вдруг разрывается режущей, возвращающей в реальность вспышкой. Виктор помнит: ему снилось такое раньше. Джейс тогда был просто именем в расписании лекций, а не центром его искалеченной вселенной. Виктор же умирал? Из вязкого небытия вытягивает непонимание. Вместо холода — жар, сжигающий изнутри. Вместо одиночества — чье-то тяжелое дыхание рядом. И воздух, вместо того чтобы застрять в бронхах, вторгается в легкие с пугающей легкостью, обжигая слизистую. Вот бы увидеть потолок квартиры — как давно он там не был? — на худой конец, сырые своды убежища Вай. Виктор резко открывает глаза. Над головой нависает тошнотворно-белый квадрат, перечеркнутый полосой дневного света. Тело гудит, вибрирует, через вены будто расплав пропустили, а заодно смешали с битым стеклом. Почему так больно? Виктор скашивает глаза. Джейс сидит на полу возле кровати, уткнувшись лбом в край матраса, сжимает с силой безвольную кисть Виктора. И вся поза его выглядит какой-то неправильной. Все происходящее здесь — неправильное. Джейс не должен быть таким… сломленным. Виктор не должен быть таким живым. — Джейс… — имя перекатывается на языке знакомыми согласными, царапает пересохшее горло. Расходится хрип — на секунду напоминает звук ломающегося механизма. Талис вскидывается, протягивает свободную руку к лицу Виктора и замирает в сантиметре от кожи, не решаясь коснуться. Глаза у Джейса слезятся. Плещется там что-то родное. И сразу же неуютно становится, зябко, будто Виктор сам плачет, не в силах сдержать захлестнувшую душу горечь. Почему так сердце ноет? Почему так хочется схватить эту руку, прижать к себе и не отпускать никогда? Слабость убивает быстрее любой болезни. Виктор слишком долго смотрит на опущенные плечи, неаккуратные, упавшие на лоб пряди, на мелко дрожащую челюсть. Слабость — знать наизусть, как поменялся голос Джейса после трех месяцев Зауна, и чувствовать потребность находиться в его орбите. Джейс рвано всхлипывает носом. Виктора прошибает чувством дежавю. Смазанный фрагмент полузабытого сна: Джейс прячет влагу на нижних ресницах. Кошмар запускал один и тот же механизм краха и следующее за ним пробуждение. Виктор тянет носки, сгибает чуть-чуть колени, прислушивается к позвоночнику, к ребрам. Странно. Тягучей боли, сопутствующей гниению плоти, нет, хотя за последние месяцы тело свыклось с тянущим распадом, где клетки отмирали одна за другой. Виктор с трудом переводит взгляд дальше, минуя застывшего Джейса, натыкается на еще одну фигуру в помещении. И как он не заметил раньше? Девушка стоит у дальнего лабораторного стола, заваленного пробирками, инструментами и исписанными листами бумаги. Скай, кажется? Виктор тогда Джейсу ничего не ответил — притворился спящим, — но имя запомнил. Скай держит в руках толстый блокнот, вцепившись в него, в записи всматривается. Виктор щурится, хмурится и наконец-то улавливает в положении чуть поднятых тонких бровей решимость. — Что… — во рту горчит металлическим привкусом. Виктор облизывает пересохшие губы. — Что вы сделали? Выходит требовательно, несмотря на слабость голоса. Неудивительно — ум-то просит объяснения причинно-следственных связей. Скай делает неуверенный шаг вперед, поправляет съехавшие на нос очки и начинает недоуменно рассматривать медицинские мониторы, стоящие у изголовья кровати. Приборы ритмично пищат, рисуют ломаные линии, подтверждая невозможное — сердце Виктора бьется, и бьется ровно, мощными толчками прогоняя кровь по сосудам, которые еще вчера были готовы разрушиться. — Мы не знаем точно, — и голос у Скай звучит тверже, чем выглядит она сама, хотя Виктор улавливает сдавленные дрожащие нотки. — Скорее всего, в организме происходит синтез. Виктор сглатывает от боли в голове, успешно игнорирует дискомфорт и внутреннее давление в черепной коробке. Причина — нужно заставить мозг работать. — Какой синтез? Можно яснее? — а еще где-то в солнечном сплетении начинает закипать раздражение. Недовольство сливается с горячим потоком в венах. Опасное сочетание. Однажды так описали дуэт Джейса и Виктора. Виктор не может вспомнить, кто именно. — Тот препарат… лекарство, о котором мне рассказал Джейс, — Скай подходит ближе, все еще держась на безопасном расстоянии, и показывает Виктору распечатку с графиками. — Сестра Вай, — неожиданно подает голос Джейс. Виктор снова переключает внимание. Джейс ведет глазами по диагонали, высматривает что-то на левом запястье. — Следы все еще оставались в крови, — торопливо объясняет Скай. — Они замедляли распад, но не останавливали его окончательно. Но когда Джейс ввел мерцание… Голова уходит в плечи, взгляд — сосем уж в сторону, чтобы уставиться в пол, кадык один раз резко поднимается, и Джейс намеренно опускает подбородок, лишь бы не смотреть на растирающего кончики пальцев Виктора. Так вот в чем дело. Вот где эта мерзкая скребущая неправильность. Все вокруг здесь пропитано обманом. Наливающиеся багряным фаланги собственных ладоней, ногти цепляют кожу. Джейс изучает царапины на напольной плитке. Почему Талис не взглянет прямо на результат своих трудов? Ответ ведь очевиден. Гадать не приходится — обещание нарушено. Джейс соврал. Джейс не вылил мерцание. Джейс оставил ампулу у себя. Джейс сжал запястье, удерживая руку. Джейс медленно нажал на поршень. Джейс решил, что знает лучше. Джейс решил, что Виктору нужно жить. Виктор приподнимается на локтях. Простыня с противным чавканьем отлипает от взмокшей от холодного пота спины, пальцы с усилием впиваются в подушку. Под бледной кожей отчетливо видна сетка вен. Виктор бы спросил у Джейса: почему? Какое право он имел решать, жить Виктору или умереть? Свобода воли — не украшение для лекций и статей. Не удобная фраза, которую приятно произнести и забыть. Виктор всегда верил, что выбор стоит выше любых амбиций и страха потери. А Джейс… Джейс, видимо, посчитал, что его боязнь одиночества гораздо важнее, чем все убеждения Виктора. Виктор ведь ясно помнит, как пытался прогнать Джейса, требовал оставить его в покое и уйти. Дверь там, вперед. А Джейс остался сидеть возле кровати. За спиной слышалось неровное дыхание, настолько сбивчивое, будто Талис пытался сдерживаться, и получалось у него откровенно плохо. И вместе со вздохами рождалась ненависть. К Джейсу? К себе? Скорее к себе. Вот только злиться получалось ровно до того момента, пока из-за физического истощения мозг не перестал формулировать связные мысли. Кожа онемевших ладоней еще долго фиксировала чужие прикосновения, лоб ощущал шершавость теплых пальцев, а разобрать произносимые Джейсом звуки так и не вышло. Грудная клетка резко дергается, воздух входит короткими толчками. Еще один вдох, слишком быстрый, и ногти невольно скользят по ткани, оставляют неровные складки. Спокойно. Дыши. Виктор медленно проводит ладонью по лицу и зажмуривается. Он вовсе не стремился поскорее оказаться в могиле, нет. Но и цепляться за существование любой ценой тоже не хотелось. Разве не мог он уйти на своих условиях вместе со своими принципами, а не превращаться в подопытный образец, накачанный мерцанием? Почему нельзя было позволить судьбе доделать начатое, а не лезть в механизмы, которые никто толком не понимает? Разве обязательно каждый раз хвататься за жизнь обеими руками и вытаскивать ее обратно? Пальцы снова касаются мокрого лба, проверяют, не перепутал ли он что-то, не пропустил ли очевидную деталь. Например, жалость к себе. Целое достижение. Виктор тихо выдыхает через рот и медленно опускает руку. — Мерцание вступило в реакцию с остатками фермента, — Скай указывает ручкой на пиковые значения. — Фермент расщепляет токсины мерцания, используя их как топливо для регенерации тканей, но процесс идет слишком бурно и сжигает ресурсы организма быстрее, чем мы успеваем их восполнить. Виктор склоняет голову чуть в сторону. Джейс стоит рядом, держится как-то странно скованно. Предплечья так нелепо и случайно прячутся за спиной, а пальцы то сжимаются, то разжимаются, и Джейс спохватывается, снова убирает руки из поля зрения. Вот только зачем? Почему Виктор не выставит его за дверь? Почему не скажет прямо: хватит, достаточно, убирайся. Разве не было для того всех возможных оснований после самоуверенной выходки, где один человек возомнил себя судьей чужой судьбы? Джейс упрямо скрывает ладони и делает вид, что сосредоточен на объяснениях Скай. Виктор слегка поджимает губы и отворачивается к стене. И тут же воздух жадно наполняет легкие, забивает собой пустоту, давившую секундой назад на грудную клетку. Дышать внезапно оказывается легче. Виктор бросает быстрый взгляд через плечо. Как такое возможно? Почему становится проще, когда Джейс находится рядом? Откуда берется это желание, чтобы он никуда не уходил, чтобы остался стоять вот так, неловко переминаясь с ноги на ногу? Виктор выдыхает, направляет намеренно внимание на стол, на бумаги, цифры, потому что мысли начинают ходить по кругу, и лучше уж цепляться за формулы, чем за собственные странные реакции. Джейс все равно никуда не денется, и дышится в его присутствии ровнее. Придется как-то жить с этим фактом, хотя бы ближайшие несколько минут. Скай взмахивает рукой, явно ожидая, что кто-нибудь наконец начнет слушать, а Виктор думает о том, как легко Джейс мог бы уйти. С горем пополам получается сдвинуть размышления на уже откровенно недовольное выражение Скай и отчетливо показывающие последствия линии. Значит, хаос, который они привыкли считать неуправляемой стихией разрушения, все-таки можно контролировать, если найти правильный компонент? И все это невероятное биологическое чудо, вытащившее его с того света, вся эта временная ремиссия — заслуга кустарного лекарства одной девочки из Нижнего города. Девочки, которая в итоге погибла от собственного изобретения? Теперь понятно, откуда взялось то резкое ухудшение состояния, внезапный отказ ног и приступы удушающего кашля спустя три месяца относительно блаженного затишья. Лекарству, которое Вай хранила у себя как память о покойной сестре, этому маслянистому веществу, созданному Паудер, попросту нечего было перерабатывать. Тело, следуя своей природе, почти полностью очистилось от мерцания, и возникшее в крови спасительное соединение, оставшись без химической пищи, начало угасать. А может, и хуже — оно, вероятно, начало вредить, пытаясь найти недостающий источник энергии в здоровых клетках, медленно пожирая их изнутри. Второй пузырек уже подействовал слабо — в крови почти не осталось яда, с которым должен был взаимодействовать состав. А потом Джейс ввел ему наркотик. — Мерцание Силко, — хрипит Виктор. — Оно… модифицированное? — Если ты говоришь про мерцание, которое дал мне Джейс, то да, — Скай нервно покусывает губу и поправляет стопку бумаг, которая норовит выскользнуть из ее вспотевших рук. — Обычное распалось бы за пару часов. А это стабильно. Оно долгое время держалось в крови, создавая постоянную среду для реакции. Виктор делает паузу, собираясь с мыслями и прислушиваясь к гулу в ушах, похожему на звук работающего на пределе возможностей двигателя. Наверное, если бы сердце билось так же загнанно, оно бы просто-напросто взорвалось. — Джейс, ты должен выйти на Силко. Джейс немного вздрагивает, мрачнеет, в глазах ореховых усталая досада мелькает. Щека дергается раз, другой. Виктор не может отвести взгляд. Джейс сутулится, прячет лицо за прядью волос, упавшей на лоб, большой палец то и дело касается мизинца. Как можно смотреть на эти согнутые фаланги, на эти складки вокруг носа и около глаз и вдруг захотеть протянуть руку, чтобы коснуться, напомнить, он все еще здесь, живой, все еще тот самый Джейс, который когда-то смеялся до слез и спасал котят, беспомощно мяукающих на ветке дерева. — Кейтлин и Вай уже вернулись, — Джейс выдыхает через нос, заглушает знакомую хрипотцу в голосе. — Он им ничего не сказал. С чего ты взял, что он станет говорить со мной? Виктор вновь щурится. Джейс, вероятно, не спал уже вторые сутки. Сколько вообще прошло с тех пор, как Джейс стал выглядеть так, будто развалится на части, если сделает еще один шаг? — Потому что они спрашивали не о том. Виктор, преодолевая сопротивление мышц, которые еще не до конца привыкли к новому тонусу, медленно садится на кровати, свешивает ноги вниз. Голова немного кружится от смены положения, но в целом терпимо, даже приятно — почти как после хорошего глотка свежего воздуха после долгого сидения в душной комнате. — Найди их, — Виктор разминает кисти, с интересом наблюдая, как мелко дрожат пальцы. — Вай наверняка у Кейтлин. Скажи… скажи ей, что мы знаем, как работает лекарство Паудер в связке с мерцанием, — Виктор делает глубокий вдох, ребра раскрываются шире, чем раньше. — И передай ей, что только Силко может дать нам недостающий компонент, формулу или исходник. Это единственный шанс спасти всех тех, кто подсел на эту дрянь в Зауне. Если Силко действительно заботится о своем городе, он не сможет проигнорировать просьбу. — Ты уверен? Обычно в стрессовых ситуациях Талис не замолкает ни на секунду. Он ходит кругами, жестикулирует, генерирует десятки бессмысленных идей, половина из которых рождается только для того, чтобы заполнить тишину. А сейчас ноги на ширине плеч, руки опущены, ладони повернуты внутрь. Грудь едва поднимается при дыхании, а пальцы правой слегка подрагивают у шва брюк. Почему он молчит? Почему именно сейчас, когда нужно было бы кричать, спорить, доказывать? Виктор вглядывается в сгорбленную фигуру и силится поймать тот самый момент, когда внутри все вдруг изменилось. Когда Виктор перестал задыхаться от обжигающей, ядовитой обиды на то, что Джейс украл у него право выбора? Виктор злился — о, как же отчаянно он злился минутами ранее, — когда осознал, что Джейс перечеркнул его волю, вмешавшись в то единственное, что по праву принадлежало только Виктору: его собственную жизнь и его право на смерть. Виктор делает слабый жест, подзывая Джейса. Талис реагирует с задержкой, моргает, но все же делает шаг к кровати, механически склоняясь над Виктором. Нос у Джейса покраснел на кончике — наверняка слишком сильно тер лицо ладонями. На левой щеке — две параллельные полосы шрамов. На нижней губе трещина, которая, как бы ни старалось время, никогда не заживет до конца. Как и все то, что они сделали друг с другом ради друг друга. Сердце у Виктора с Джейсом — одно на двоих, искореженное, покрытое свежими рубцами от амбиций, предательств и нежности. Если бы он только догадался раньше… Если бы за пеленой собственной физической и душевной боли Виктор смог разглядеть, что все это время Джейс ненавидел себя в тысячу раз сильнее, чем Виктор когда-либо сумел бы его возненавидеть. Пока Виктор злился, Джейс медленно сходил с ума от осознания того, что именно он натворил. Он сам же стал для себя судьей и палачом в одном лице. И смотреть на эту бесконечную казнь, уничтожающую того сияющего, уверенного в себе Джейса, было физически невыносимо. Нельзя добивать того, кто и так истекает кровью от собственных рук. Виктор заставляет себя пошевелиться, делает неровный вдох. Пальцы слабо вцепляются в ткань на плече Талиса. Джейс зажмуривается. Какой смысл в ярости? Как можно продолжать лелеять свою злость, если Джейс уже наказал себя страшнее, чем когда-либо смог бы Виктор? Виктор прижимается сухими губами к горячему лбу Джейса. Джейс издает сдавленный звук — запоздалый выдох, задушенный в зародыше всхлип. Виктор обессиленно падает обратно на подушку, на щеках и шее расцветают красные пятна. Скай стоит всего в нескольких метрах, и от понимания, что он только что сделал, хочется провалиться сквозь матрас прямо на нижние уровни Зауна. В ореховых глазах — проблеск осмысленного выражения. Талис касается лба пальцами, выглядит даже немного ошарашенным. У Виктора почему-то совсем из головы вылетает, что они вообще-то друг друга голыми видели, и такой короткий поцелуй просто не способен смутить Джейса настолько сильно. — Иди уже, — бурчит Виктор и машет рукой в сторону выхода. Джейс будто только сейчас приходит в себя, и Виктор точно не предполагает, что в следующую секунду на него обрушится приличное так количество килограммов живого горя. Джейс едва не валится на Виктора, утыкается носом куда-то в его ключицу и… Виктору ведь не кажется? Виктор слышит тихий всхлип, а потом Джейс запускает свои трясущиеся руки в спутанные волосы Виктора, и Виктор сам чуть ли не всхлипывает от того, какую реакцию вызывают прикосновения Талиса. Виктор аккуратно проводит ладонью между напряженных лопаток Джейса, гладит, щекой чувствуя лихорадочный жар. Ну же, Джейс, не самое подходящее время. Успеем еще… Виктор, по крайне мере, очень надеется. И Джейс отстраняется, несколько секунд любуется янтарным блеском, а затем украдкой целует Виктора в левый уголок над верхней губой. И так же быстро слезает с кровати, разворачивается на пятках и исчезает за дверью. Скай тактично молчит, делая вид, что занята калибровкой какого-то прибора, и Виктор мысленно благодарит ее за эту деликатность, хотя от подозрительной улыбки на лице Янг признательность, конечно, смазывается. Виктор закрывает глаза. Как можно нуждаться в человеке, который чуть не убил тебя из-за этой самой нужды? Оказывается, очень просто. Оставшись наедине со своими мыслями — о том, что Джейсу определенно нравится целовать его родинки, Виктор предпочитает не думать в данный момент — Виктор медленно откидывает тонкое больничное одеяло в сторону. На правой ноге, источнике боли и неудобств, на бесполезном грузе, который приходилось таскать в металлическом каркасе, проступают красноватые полосы. Виктор осторожно касается колена кончиками пальцев. По ноге пробегает легкое покалывание, похожее на то, когда затекшая конечность начинает отходить. Виктор задерживает ладонь на коленной чашечке, нажимает сильнее — по коже расходится ласковая дрожь. Виктор опускает руку ниже, проводит по икре — та же легкая вибрация, та же странная живость. Разве возможно стабилизировать мерцание настолько, чтобы оно не жгло, а… лечило? Виктор медленно сжимает кулак. Что, если Силко знал, что обычным наркотиком тут не обойтись? Если специально искал способ сделать мерцание пригодным? Силко всегда был загадкой. Зачем, например, он спас Вай? Зачем вытащил вместе с Вандером обеих сестер из той помойки, в которую превратилась их жизнь. Что за нелепая попытка искупить вину через воспитание врага? Да и какую вину может испытывать человек, готовый пожертвовать чем угодно ради власти? Может, он просто увидел в маленьких Вай и Паудер себя — маленького, злобного, одинокого, готового грызть мир зубами, лишь бы не остаться пустым? Вай ведь выросла сильной. Ее научили драться, научили выживать. В конце концов, она называет Силко отцом. Виктор поднимает руку, смотрит на вены под бледной кожей. Силко не готовил грандиозное оружие и не пытался создать что-то конкретное с помощью измененного мерцания. Он пытался кого-то спасти. Вероятно, долго, упрямо, используя ресурсы Ноксуса, связи, деньги, чтобы найти способ удержать жизнь в теле, которое уже сдалось. И если вся эта модифицированная формула родилась не из жажды власти, а из отчаянной попытки не потерять еще одного человека… Силко пойдет на сделку. Не ради города, не ради политики, а ради нее. — Вай! Кейт! Тишину холла нарушает скрип половицы на втором этаже, и Джейс, чья грудная клетка ходит ходуном от недостатка кислорода, резко задирает голову. На верхней площадке мелькает длинный шелковый халат, который, по-видимому, был накинут в спешке: темно-синий пояс небрежно затянут на талии, острые ключицы остались неприкрытыми. Густые волосы, обычно стянутые в тугой хвост, рассыпаны по плечам тяжелой волной. Кейтлин раздраженно сдувает упавшую на лицо прядь. Следом из дверного проема — явно спальни — показывается Вай. Выглядит она сонной, и, судя по качеству ткани и кружевной окантовке, накинутая на тело тонкая майка явно перекочевала секундой назад в гардероб Вай прямиком из шкафа Кейтлин. Вай босиком шлепает по паркету, трет переносицу костяшкой пальца, кладет другую руку на плечо Кейтлин, слегка сжимая его, и Кейтлин на секунду отклоняется назад, касаясь лопатками груди Вай. — Джейс? — секунда, чтобы Кейтлин успела оценить состояние Джейса и быстро спуститься по ступеням, придерживая полы халата. — Что стряслось? Виктор?.. — Он жив, — выдыхает Джейс, опираясь руками о колени, чтобы отдышаться, сгибается пополам, чтобы втолкнуть в себя хоть каплю воздуха после безумного бега через половину города. Легкие плавятся, осыпаются внутри мелкой стеклянной крошкой, в боку колет. Слишком много сил уходит на то, чтобы не упасть лицом вниз прямо на коврик у порога. Джейс заваливается вбок, тяжело, неуклюже врезается плечом в стену и припадает к ней, оставляя на обоях влажный след от пота. С ортезом на левой ноге бежать невозможно. С клеткой из жестких ремней, с мертвой конструкцией, созданной, чтобы фиксировать, удерживать от падения, а не для того, чтобы лететь, перепрыгивая через ступени, и ходить-то приходится заторможенно. А Джейс бежал. Улиц он не помнит. Зато отчетливо может обрисовать белые, слепящие вспышки в глазах при каждом ударе левой стопы о брусчатку и не может рассказать, как металл вгрызался в голень, а сустав разрывало на части от противоестественной нагрузки. Шаг стоил миллиардов секунд темноты, схлопывающейся перед глазами. А Джейс толкался здоровой ногой, волоча за собой покалеченную, цепляясь руками за фонарные столбы и углы зданий. Потому что — что бы он сделал, если бы остановился? Если бы позволил себе секундную паузу на вдох? Тишина между ударами пульса шепнула бы, что он опоздал. Если бы он перешел на шаг, мысль о том, что Виктор может перестать быть, догнала бы его и придавила. Оставила бы его на дороге без возможности подняться. И Джейс бежал, обманывая собственное изодранное тело. И теперь нога мстит, пульсирует густо, трепыхается беспрерывной болью, поднимающейся от щиколотки к бедру. Джейс вжимается затылком в стену. — Жив… — повторяет он, заставляет себя выпрямить спину хотя бы наполовину, отрывает плечо от обоев, потому что нужно взглянуть на Кейтлин воспаленными глазами, потому что увидеть васильки между двумя темными линиями ресниц хочется. — Но нам нужно встретиться с Силко как можно скорее. Кейтлин останавливается на последней ступеньке, замирает, прикрывая веки. Вай наверху шумно выдыхает, наваливается грудью на перила, свешивается вниз, вглядываясь в пролет. Разве может спираль уходящих вниз ступеней объяснить ей изломанного человека у основания лестницы? — Опять двадцать пять, — фыркает Вай и закатывает глаза к потолку. — Талис, ты головой ударился, пока бежал? Я же сказала еще днем: он нас послал далеко и надолго. — У нас есть то, что ему нужно, — Джейс поднимает голову. Дается с огромным трудом — держать спину, держать взгляд, держать разваливающийся на куски мир. Кейтлин плотнее запахивает халат, кутается в мягкую броню, твердым голосом требует объяснить все «четко и по делу». И Джейс, глотая непослушные окончания слов, давясь собственным дыханием, пересказывает события последних нескольких часов. Как же все переплелось… Неужели они были настолько слепы, чтобы не догадаться о намерениях Силко? И с чего они вообще взяли, что это Силко подчиняется ноксианцам, и никак не наоборот? Нет, конечно, эти военные ребята из Ноксуса никогда бы не стали плясать под дудку заунита — слишком гордые для такого. Стальная дисциплина и врожденное высокомерие никогда бы не допустили дисбаланса власти. Но разве Силко не умеет подминать под себя? Было бы с самого начала логичнее предположить, что Силко будет задействовать все влияние и возможности Ноксуса, чтобы добиться своей цели. А вот Ноксус останется на правах дубинки в его руках. — Значит, Паудер… — Вай опускает голову, смотрит куда-то в пол с такой неистовой концентрацией, будто надеется прожечь взглядом узорчатую плитку и под слоями камня и мрамора разглядеть лицо той самой девочки с нелепой синей косичкой. — Она действительно пыталась… создать лекарство? — Да, — кивает Джейс. Комната кренится вбок. — И Силко, вероятно, пытался повторить ее успех. Кейтлин ломко выдыхает, выпускает из легких остатки рациональности, начинает ходить по холлу туда-сюда. Густой ворс ковра — какая душная пилтоверская роскошь — бесследно поглощает шаги. А Джейс снова вмурован в стену. Боль в ноге из пульсирующей стала тягучей. Ломота вплетается в сухожилия, стирает границы между «я держусь» и обмороком. И что бы с ним стало, если бы стена вдруг исчезла? Осел бы на дорогой ковер? Смял бы его пальцами? Падение бы не уняло душераздирающую панику из-за тикающих в палате приборов. — И поэтому он не сдал нас, — приходится бороться с самим же собой, чтобы уследить за положением Кейтлин, ее словами, которые она растягивает, а потом краем зрения заметить жест пальцами. Кейтлин трет висок. У Вай наверху — ни единого движения. Ничего в выражении лица, в позе — ничего, кроме тяжелой заторможенности. Вай переводит взгляд с Кейтлин на Джейса и обратно, в движении глаз — вязкое непонимание. Вай хмурится. Джейсу это непонимание Вай понятно. Будто и усилий прилагать не нужно, чтобы считывать ее злость. Он сам хотел бы не понимать. Хотел бы, чтобы все было просто: черное, белое, свои, чужие. Они с Виктором давно перешли черту, где эти понятия стерлись в труху. Глядя на сведенные брови, Джейс думает о том, как легко было бы бить наотмашь, не нести на себе этот груз компромиссов, от которых гниет душа. Вай со звонким хлопком бьет открытой ладонью по перилам. У Джейса по ушам хлещет, срывая паузу. — Нам нужно снова встретиться с ним, — долетает вердикт Вай не очень крепким голосом. Кейтлин резко оборачивается. Полы шелка взметаются. — После нашего визита он наверняка удвоил охрану, — голос дрожит, совсем чуть-чуть, на грани восприятия. — Я устрою встречу, — перебивает Вай, сбегает по ступеням, подходит к комоду, опирается на него костяшками. Замирает, глядя куда-то сквозь полированное дерево. — Нейтральная территория, — у Вай мышцы на скулах вздрагивают. Видимо, воспоминания лезут в голову без спроса, и те явно не самые приятные. — Мост? Теперь морщится уже Джейс. Челюсть сводит. В просторном холле вроде не душно, а становится жарко. Джейс проводит пальцами по лбу, спускает их к щекам, задевая переносицу. Сердце бьется где-то в горле, толчками отдаваясь в воспаленных от недосыпа глазах. — Мост перекрыт, — роняет он глухо. — А как я, по-твоему, оказалась тут? — Вай мотает головой, криво посмеиваясь. Джейс молчит. Взгляд соскальзывает на стрелку брюк. И правда — как? Все эти патрули, проверки, и вот Вай стоит в особняке Кирамман. Сыграл статус Кейтлин? Это ведь она пропустила их с Виктором в Пилтовер четыре дня назад. Джейс сглатывает сухой ком в горле, предпочитая даже на секунду не задумываться о том, как бы выглядела смерть двух силуэтов под лучами восходящего солнца, не появись Кейтлин на мосту в то утро. — Завтра на рассвете, — отрезает Вай. Джейс чувствует запах машинного масла и стылого дождя. Смесь перебивает витающий в коридоре аромат лаванды. — Но учти, Джейс, — Вай тычет пальцем ему в грудь. — Если это ловушка, я лично сброшу тебя с моста. Джейс впервые разбирает на составляющие глаза Вай — пыльно-голубому хватит сил. Вай опустит ресницы и столкнет. А Джейсу придется признаться в самой темной глубине разума: если ничего не выйдет, если лекарство не сработает, а Силко усмехнется им в лицо и откажет, Джейс, пожалуй, прыгнет сам. Шагнет вслепую за парапет без сожалений, оставив себе возможность финального свободного падения. Джейс принимает угрозу. Спорить — тратить кислород. Да и некогда. Значит, на рассвете. Джейс разворачивается, делает первый угловатый шаг к выходу. Перенос веса отдается в коленях тупым эхом. Нужно уходить. Нужно успеть вернуться к Виктору, потому что времени осталось слишком мало — крупицы на дне песочных часов, а сделать нужно столько, что не хватило бы и жизни. — Я организую теневое прикрытие, — голос Кейтлин догоняет его у дверей. — Но если что-то пойдет не так, мы будем сами по себе. Звучит паршиво, отчасти безнадежно. Джейс наваливается на тяжелую створку, толкает ее и уходит прочь. Город за порогом особняка рушится в сумерки. Ветер несет с собой прохладу, тащит едкий запах низин с плотным городским дымом и горечью. На темнеющем небе зажигаются колкие звезды. Завтра. Завтра все либо обретет смысл, либо окончательно сгорит. Допрос в Совете, который выпотрошит его до дна, наверняка будет стоить свободы. Встреча на мосту с самым опасным человеком Зауна, где вместо рукопожатия куда вероятнее получить пулю. И тяжелее всех амбиций Пилтовера — жизнь Виктора, висящая на волоске. На улицах почти пусто. Пилтовер засыпает. Загораются золотистые круглые фонари, ровно расставленные. Красиво. Тошно. Джейс заталкивает руки глубоко в карманы, пряча изодранные царапинами предплечья. Талис возвращается в полной темноте. Идя по коридору, уже по въевшейся под кожу привычке готовит себя к худшему. Нужно быть спокойным. Нужно быть лучшей версией себя, в идеале — с каждым ударом подошвы о плитку. Джейс медлит, набирает в грудь побольше воздуха и открывает дверь. В глаза сразу бьет тусклый желтый свет. В палате вся темнота выжжена настольным ночником. Джейс несколько раз моргает, стирает с сетчатки слепые, напоминающее снег пятна. Виктор сидит на кровати, скрестив ноги. Вокруг него по всему скомканному белому одеялу рассыпаны густо исписанные мелким угловатым почерком листы. Виктор что-то быстро отмечает карандашом, иногда останавливаясь, зачеркивает написанное, чтобы погнать формулу дальше, начать заново с большей скоростью. — Нашел? — глаза не отрываются от стопки бумаг, которая с трудом удерживается на острых коленях. — Да, — Джейс тяжело оседает на край кровати, вынуждая записи слегка сместиться. Виктор проводит резкую линию. Грифель ломается от чрезмерного нажима, оставляя жирную черную черту поперек уравнения. — Что это? — Джейс наклоняется ближе. Вторгнувшись в личное, заглядывает в листок. Вязкая вязь символов рисует математическую неизбежность, перемежающуюся с химическими элементами. — Расчеты. Если Силко согласится… Виктор наконец отбрасывает бесполезный карандаш в сторону. И поднимает взгляд. В глазах его — там, где должна быть только мутная пелена истощения, — радужка вдруг кажется неестественно яркой. Снова горит в ней этот знакомый блеск гениальности. Джейс продолжает рассматривать лицо со смесью рухнувшего облегчения и глубокой тревоги. Приходится сжать челюсти, чтобы не выдать дрожь. Если бы мог позволить себе пересечь эти миллиметры между ними, что бы он сделал? Протянул бы руку? Коснулся бы этой бледной щеки, впалых висков? Задержал бы Виктора, чтобы физически ощутить его дыхание? Зарылся бы пальцами в его волосы? — Поспи немного, — просит Джейс. — Не могу, — Виктор упрямо качает головой. — Мысли так и крутятся. Выражение лица Талиса сейчас точно не располагает к продолжению диалога: морщины у глаз, опущенные уголки губ, щетина на подбородке. Джейс измотан, он не спал дольше самого Виктора, бегал по городу, нарушал законы, предавал свои принципы — и все ради того, чтобы Виктор сейчас мог сидеть на мятых простынях и судорожно царапать бумагу. Джейс вытягивает ноги, устраиваясь поудобнее на краешке постели. — Джейс? — Виктор снова тянется свободной рукой за карандашом, касается граненого бока сломанного дерева кончиком пальца. — Да? — Талис приоткрывает один глаз, наблюдает за появляющейся около ногтя серой полосой. — Ты отнял у меня волю… — Виктор смотрит на свои руки. Джейс мысленно рассыпается в прах. — И поступил как эгоист. Джейс запрещает себе отворачиваться, держит тяжелые веки открытыми, потому что виноват. Потому что предал Виктора, ослушался, выбрал свою боязнь жизни без него. А все так просто — Джейс самолично откажется от реальности, где нет иначе произносимых согласных, надломленных бровей, перекошенной всегда на одну сторону походки и тоски в переливчатом золотом. — Я ведь уже попрощался с жизнью, — Виктор крутит карандаш, поворачивает его так и эдак. — Я не думал, что снова открою глаза. Джейсу хочется забраться себе под ребра, сломав их, и вырвать сердце, чтобы не чувствовать, как оно бьется о кости ошметками вины. Виктор бездумно водит тупым концом по одеялу. — Я взял с тебя слово именно потому, что знал: когда придет время, мой разум может сдать. Я готовился уйти, Джейс. Я принял смерть как данность, — мерно шелестит бумага. Виктор откладывает огрызок карандаша на исписанный лист. — А теперь… я здесь. И я совершенно не знаю, что должен чувствовать. Джейс опускает взгляд на носки ботинок. Кожа на них сбита, подошва в пыли и грязи. Как он мог придерживаться каких-то принципов, когда изо рта Виктора толчками шла кровь, а сизые губы пытались ухватить хоть каплю кислорода? — У меня никогда не было права на нормальную жизнь. Болезнь забрала ее еще в детстве. У меня оставалось только одно… право распорядиться собственным концом, — Виктор рассматривает свои ладони так, словно видит впервые. — Если я предал… если ты заставил меня предать самого себя… кто я теперь? Разве существует в мире клятва, ради которой стоит стоять и смотреть, как угасает единственная искра, придающая смысл всему вокруг? — Можешь ненавидеть меня. Можешь презирать, — Джейс поднимает голову. Ключицы у Виктора виднеются в вырезе. Опускаться ниже к следам на сгибе локтя Джейс не смеет. — Но ты дышишь. Ты жив, Виктор. Если бы Джейс мог вскрыть свою голову и вложить эту уверенность прямо в мысли Виктора, он бы сделал, не задумываясь. Суть ведь не в чистоте крови и не в способе, которым поддерживается жизнь, а в этих узловатых длинных пальцах, тянущихся все так же к карандашу. — Ты спас тело, Джейс, — Виктор опирается ладонями о матрас, чуть сутуля плечи. — Но я не уверен, что ты спас меня. Сохранил оболочку. А Виктора — Виктора упустил? Виктор же не болезнь, и уж тем более не мерцание, которое удерживает его клетки от распада. Разве замена треснувшей шестерни в механизме делает сам двигатель другим? — Я когда-то уже говорил, — Джейс замолкает на середине, делает два быстрых глотка воздуха. — Ты всегда хотел избавиться от того, что считал слабостями. Твоя нога, болезнь… Но это не сломало тебя, Виктор. Красота в несовершенстве. И если теперь мерцание — часть тебя… это просто еще одно несовершенство, благодаря которому ты жив. Пальцы, упирающиеся в матрас, подрагивают. Ткань шевелится в такт участившемуся пульсу на шее. Неужели Виктор предпочел бы стать воспоминанием, вместо того чтобы злиться, спорить, ощущать шершавую поверхность бумаги? Листы шелестят, сползая с колен. Виктор чуть кренится вперед. — Сомнительная выходит у нас красота, Джейс. Виктор утыкается лбом в плечо Джейса, выдыхает куда-то ему в воротник, так, будто слова долго резали легкие, до всех покалеченных и разбитых изнутри мест души Джейса прикасается, не спрашивая разрешения. В уголках век горячо щиплет. Джейс сглатывает, в панике боясь, что голос дрогнет, рассыплется на звуки, выдав его с головой. Ни в одной из существующих наук не найдется точное определение тому кровоточащему кому чувств, что сейчас разрывает грудную клетку. Да и на мораль, последствия становится разом плевать, если цена эгоизма — жизнь. — Поспи, — скользнув по скомканному одеялу, Джейс задевает пальцы Виктора. Завтра предстоит изменить мир. Или умереть, пытаясь. Но этого Джейс уже вслух не произносит. Рассвет над Пилтовером заливает небо грязно-серыми тонами, просачивается сквозь облака, и город, обычно кичливо сверкающий золотом и прогрессом, сейчас напоминает больше безжизненное нагромождение выстуженного металла. Джейс шагает по мокрой брусчатке. Левая нога подгибается на стыке плит. Утренняя сырость проникает сквозь одежду, вгрызается в покрывающуюся неприятными мурашками кожу. И бьющий крупной дрожью озноб вызван вовсе не погодой. У входа на мост, где массивные арки чертят границу между Пилтовером и Зауном, преграждает путь шеренга усиленного патруля миротворцев. Джейс инстинктивно напрягается. Лицо его может вызвать ненужные вопросы, а статус советника сейчас скорее помеха, чем помощь, ведь официально ни этого утреннего тумана, ни этой встречи не существует. Молодой командир кладет затянутые в кожу пальцы на рукоять оружия. Кейтлин не замедляет шаг. Из всех ее черт эта способность идти напролом сквозь чужое сомнение всегда поражала Джейса больше всего. Талис такими талантами похвастаться не может. Кейтлин достает жетон, впечатывает его в грудь миротворца. Командир вглядывается в гравировку на металле, коротко кивает своим подчиненным. Строй расступается, пропускает Джейс и Вай в мертвую зону моста, пока Кейтлин остается на границе, глядя им в спины. Туман стелется густой пеленой, клубится над водой, жадно слизывая очертания противоположного берега. Ветер свистит. Рядом, нервно сжимая и разжимая кулаки, переминается Вай. — Он придет? — голос у Джейса звучит плоско. Они стоят тут уже полчаса, а из живых существ вокруг только они двое да полудохлые мотыльки, прилипшие к холодным сводам. — Придет, — хрипло доносится ответ Вай. — Я оставила ему слишком много причин появиться здесь. Если он действительно пытался… спасти, он придет. Джейс нервно постукивает здоровой ногой, надеясь согреться и унять дрожь в коленях. В голове беспрерывным эхом крутится утренний разговор. Джейс уже вставал с кровати, специально развернул корпус, чтоб не тешить себя надеждой увидеть напоследок причину жить, а Виктор вытянул пальцы навстречу, схватил за рукав и начал доказывать, что мотивы Силко не так уж непостижимы. Производство мерцания, террор, изуродованные судьбы — методы чудовищные, спорные. Но если в глубине хаоса лежало простое, искреннее, пусть и до неузнаваемости извращенное желание спасти близкого человека? Джейс касается пальцами запястья. Если так — сильно ли он, укравший у Виктора право на смерть ради его же дыхания, отличался сейчас от Силко? Талис краешком глаз смотрит на верхние конструкции моста, туда, где ржавые металлические балки растворяются на фоне пепельного неба. Где-то в идеальной точке, слившись со сталью, затаилась Кейтлин, прижала приклад винтовки к плечу, наблюдая за Вай и Джейсом через стекло оптического прицела — своеобразная гарантия того, что если Силко выкинет какой-нибудь фокус, все не закончится бойней в тумане. Хотя, зная Кейтлин, она скорее прострелит Силко колено, чем позволит кого-то убить без суда и следствия. Перила мокрые, скользкие, прикасаться противно. Вокруг серость. Города почти не видно — ни Пилтовера за спиной, ни Зауна впереди. Сквозь дымку прорывается стук каблуков. Мерцают в молочной пелене запонки, металлическим блеском отливает кайма. Красный воротник расправлен, белый кусок ткани у шеи торчит. Силко останавливается в паре метров от Джейса и внимательно изучает Вай. — А ты все еще жив, Талис, — интонация у Силко проникает под кожу. Руки в стороны — намеренная демонстрация пустых ладоней, отсутствия враждебных намерений. — Честно говоря, не ожидал. Не ожидал он. Кинул кость голодным псам, чтобы посмотреть, кто кого загрызет. А Джейса — на расходный материал. Рядом дергается Вай. Силко склоняет голову вбок, нарочито медленно отворачивается, принимаясь осматривать ржавые своды. — Идеальное место для засады, — будто архитектуру оценивает, а не возможность получить пулю. — И ты без оружия. Взгляд прохладно опускается к рукам Джейса, и Джейс с такой силой сжимает опущенные вдоль тела кисти, что ногти впиваются в кожу, пробивая на ладонях лунки. Всего-то шага полтора. Если бы он мог сорваться прямо сейчас… — Ты отправил меня на смерть, — ложится обвинение вместо удара. Порыв ветра вырывает прядь из забранных в пучок черных волос. Следуя внутреннему расчету и абсолютно игнорируя натянутую в струну Вай, Силко сокращает дистанцию. О понятиях личного пространства — о безопасном расстоянии — в Зауне, по-видимому, не слышали. — Я дал тебе шанс, — шевелятся шрамы на левой части лица. — Ты им воспользовался. Значит, ты стоишь чего-то большего, чем просто красивое лицо на плакатах. Джейса начинает мелко трясти. Ярость проходит по ногам, поднимается выше, желудок скручивает. Чего стоит ему схватить Силко за тонкое горло и сжать шею так, чтобы стереть возможность внятной речи, чтобы этот спокойный голос захлебнулся и затих навсегда? Руки прижаты к брюкам. Может, его держит отчаянное желание понять, где в этой тьме прячется смысл? Может, осознание того, что Силко знает больше, чем говорит, а в его черепе скрыта единственная формула жизни Виктора. А может, страх стать убийцей? — Зачем ты соврал про Виктора? — продирается сквозь стиснутые челюсти. Джейс разжимает кулаки. Силко проводит пальцем по металлическому ограждению, собирает на черную кожу перчатки плотный маслянистой слой. — Потому что ты пилтоверец, который сунул нос не в свое дело, — как неразумному объясняет Силко. — Потому что твой друг — заунит, который продался Верхнему городу. Вы оба предатели своих миров. Идеальная приманка друг для друга. Виктор продался? В голове Джейса бьется, отказываясь укладываться в рамки реальности, один и тот же вопрос. Человек, который положил всю свою жизнь, каждую секунду своего угасающего времени на алтарь науки, ученый, желавший лучшей жизни для всех, не деля людей на верхних и нижних, — и предатель? У Виктора в венах течет не мерцание, а чистый свет. Джейс сглатывает. Он не станет, не осквернит имя Виктора оправданиями перед тем, кто не знает всей правды. — Хватит зубы заговаривать, — резко вступает Вай, не выдерживает, вклинивается между Джейсом и Силко. — Ты правда хотел вылечить Паудер? Все это дерьмо с лабораториями, эти поставки… Все это было ради нее? — Паудер… — Силко достает из кармана пальто платок, вытирает жирную копоть с испачканной ткани. — Паудер умерла в тот день, когда ты решила спасти свою шкуру и оставить ее одну. Ты бросила ее и предала нас всех. — Я не бросала ее! Джейсу на секунду становится нечем дышать. — Оправдания, — Силко качает головой, аккуратно складывает грязный платок, прячет уголок обратно в карман. — Ты выбрала этот лживый Пилтовер вместо семьи. — Я пыталась ее спасти! Вай задыхается. Боль разъедает грудину. Джейс перехватывает не успевший состояться выпад, выбрасывает руку вперед. Вай дергается. Джейс сжимает ее плечо сильнее, вдавливает широкой ладонью в реальность. Если Вай сейчас бросится на Силко, все полетит в бездну. В переплетении балок у Кейтлин дрогнет палец, из теней шагнут люди Силко, и начнется война. И они проиграют — не в силе, так в чем-то другом. — Спасти? В коротком слове Джейсу слышится что-то чужеродное, какая-то застарелая горечь, похожая на ту, что сжирает его самого в больничных коридорах. — Ты понятия не имеешь, через что она прошла, — шипит Силко. — Она умирала! У нее были галлюцинации, ее тело не справлялось. Я перевернул весь Заун, заставил работать лучших химиков. Я был так близок… — Виктор нашел решение. Влажность оседает мелкими каплями на одежде. Солнце только-только начинает прогрызать себе путь над горизонтом, свет едва пробивается сквозь плотную дымку, заливает все вокруг бледными полутонами. Под опорами моста глухо шумит вода. Джейс делает глубокий вдох. Холодный туман щекочет ноздри. — Мерцание само по себе разрушает ткани, — Джейс убирает руку с плеча Вай, остается стоять рядом. — Но нужный компонент замедляет процесс и восстанавливает клетки за счет того же мерцания, — поясняет он дальше. — Паудер создала такое вещество. Силко молчит несколько секунд. Впервые за весь разговор. Ветер, прокравшийся между арками, колышет полы темного пальто. — Джинкс уничтожила все записи, — Джейс отчетливо слышит крошечную нотку сомнения, которую Силко не успел скрыть в убежище контроля. — Но она оставила Вай несколько ампул, — возражает Джейс, сокращает разрыв между отчаянием и сделкой. — И Вай дала одну из них Виктору, когда он умирал от передозировки твоего же мерцания, — мнется, разрешает этому факту скользнуть вглубь сознания Силко, смотрит внимательно, цепко и видит, как на бледной, иссеченной шрамами щеке мелко-мелко вздрагивает мышца. Джейс приоткрывает губы и выдыхает облачко пара, растворяющееся в холоде утра. — Виктор жив. Где-то над серой мутью реки надрывно кричит чайка. Силко чуть приподнимает подбородок, выныривает из-под тяжести слов, возвращая себе прежнее высокомерие, привычку диктовать условия из тени. — Вы лжете. — Зачем нам это? — вмешивается Вай, шагает ближе, стирает дистанцию. — Мы хотим спасти Виктора. Хотим спасти Заун, — Вай указывает в сторону наглухо скрытой под удушливыми слоями смога родины. — Ты же видишь, что творится. Ноксианцы захватывают город, ставят посты, убивают наших людей. Ветер усиливается, рвет туман в клочья, разгоняя пелену, и солнце, бывшее бескровным пятном, пробивается сквозь грязные облака. Утренний луч падает на лицо Силко, впивается в морщины, в поседевшую одинокую прядь, вплетенную в пучок. — Думаете, я вам поверю? — Силко щурит уцелевший глаз. А, может, сорвавшаяся со стальных тросов тень так исказила его лицо, сымитировав человеческую эмоцию. Джейс набирает в грудь воздух. На языке вертится, обжигает небо новым аргументом: Ноксус все равно кинет Силко, пережует и выплюнет. Вопрос времени. Расклад сил возьмет свое. — Поверь мне. Подошвы тяжелых ботинок опускаются на влажные металлические плиты моста. Вай осторожно подходит к Силко. Холодная влажность тумана заменяет слезы. Вай часто моргает. — Силко… я твоя дочь, — ветер заглушает конец фразы, уносит ее прочь. — Ты знаешь, я не предам память Паудер. За спиной у Силко алеет рассвет. Столько лет утекло, смешалось с кровью и химикатами, а черты Вай никак не изменились. Те же розовые волосы, тот же упрямый подбородок. Почему-то до сих пор по ночам снится испуг на лицах двух маленьких девочек, слышится твердый, местами разочарованный тон Вандера. — Ты веришь им? — обращается Силко исключительно к Вай. — Ты веришь этому… — взмах головой в сторону Талиса. И Джейс не должен быть здесь третьим, уж точно не в этом разговоре. Джейс остро чувствует себя чужим. Вай опускает тяжелые от влаги ресницы, кивает. И Джейсу вдруг кажется — ослепительно бьет по нервам, — что сейчас все окончательно решится: он получит ампулу с измененным мерцанием, добьется признания о сотрудничестве с Ноксусом, перейдет, всего-то через мост, чтобы с гордо поднятой головой войти в зал Совета и положить правду на стол, от которой содрогнется весь город. Конечно, ему кажется. Сердце гонит кровь ровно и сильно, руки не дрожат. Солнце светит ярче. А Джейс, несмотря на все пережитое, до сих пор лелеет надежду на простое и счастливое будущее. — Но что я получу взамен? И что-то колышется в воздухе, настолько легко, что Джейс не уверен, не придумал ли он сам. Может, игра света. Может, плечи Силко на долю миллиметра опустились. Или надежда ищет трещину. А догадаться несложно: лед тронулся. Силко готов торговаться. А значит, у них есть шанс. Осталось лишь продавить свою позицию, апеллируя к политической логике, может, чуть-чуть к жалости и чистой выгоде. Силко тянется к внутреннему карману пальто. Вай шагает вперед, готовится перехватить руку, если потребуется — наверное, сказывается привычка, что в случае Силко нельзя предвидеть будущее. Силко всего-навсего достает сложенный вдвое лист и с вызовом кладет его прямо на грудь Талиса, надавливая ладонью. — Если хочешь получить формулу мерцания, выполни мои требования. Джейс перехватывает бумагу, разворачивает. В предрассветном свете буквы слегка расплываются. Смысл доходит стремительно быстро. — Свободная торговля? Всеобщая амнистия, суверенитет? В ответ на возмущение Джейса Силко лениво убирает руки в карманы пальто. Джейс опускает голову, глядя на неровные строчки, и сжимает пальцы сильнее, сминая края. И как добыть такие привилегия для Зауна в нынешней ситуации? — Хочешь получить мерцание? — Силко кивает на листок в руках Джейса. — Вот моя цена. Джейс возвращается к списку. Если он согласится, Совет его уничтожит. Во-первых, с позором сместят с поста советника — и это, пожалуй, самая безболезненная привлекательная потеря. Во-вторых, его посадят, кинут в камеру Тихого омута, а ключи выбросят в Пилт. Если он откажется прямо сейчас, Заун утонет в крови гражданской резни, а Виктор… Нет, он не может отдать все, не получив железных гарантий. Рычаг давления? — Мне нужны имена, — выдвигает условие Джейс. — Предателей? — Силко вытаскивает из кармана небольшой истертый блокнот, машет темной обложкой перед носом Джейса и убирает обратно в складки пальто. — Все здесь. Никто и не сомневался, что такой человек, как Силко, будет записывать каждую ошибку своих врагов. И теперь у Джейса есть формальное согласие — уже что-то. Но что он сам может дать взамен? У него нет ни полномочий, ни власти. Однако… Силко ведь не знает, как далеко готов зайти один похороненный советник в своей лжи ради спасения одного ученого. — Я не могу обещать суверенитет, — Джейс складывает бумагу обратно, сгиб к сгибу, тщательно проглаживая большим пальцем линии. — Но я вынесу это на обсуждение. Главное — держать лицо и заставить Силко поверить, что у Джейса есть хоть какой-то голос в Совете. А что будет дальше, как он будет объясняться с Кейтлин, выкручиваться перед Мэл — об этом Джейс подумает позже. — Но мне нужны имена и мерцание. Минута. Джейс начинает считать где-то на секунде двадцатой. Туман клубится вокруг длинного пальто, съедает мыски высоких сапог. Почему Силко так медлит? Наслаждается моментом? Вспоминает, кто именно продал свою совесть дешевле всего? Ампула в руках Силко знакома — точно такая же упала на пол палаты, за шумом последовал всплеск подавленного сознания и душевные муки выбора. Фиолетовая взвесь перекатывается под стеклом. Силко небрежно подбрасывает ее и кидает Джейсу. Талис ловит пузырек на лету, разворачивает его к себе той стороной, где белеет небольшой бумажный квадрат. Мелкие буквы уложены в три строчки — формула, дозировка, условия синтеза. — А имена… Пожелтевшая от времени бумага шуршит под тонкими пальцами. Ноготь цепляет чернильный край. Ветер срывает с гребней волн мелкую водяную пыль, бросает на мост. Левая ладонь сжимает ампулу. Только бы не раздавить. Силко протягивает оторванный клочок. Буквы заваливаются вправо, убегают с листа. Краска местами расплылась от сырости. Джейс моргает, трясет головой, слова складываются в знакомое сочетание. Второе имя, третье… — Не может… — Может, — усмешка у Силко неширокая. — Власть развращает, советник. Ты должен это знать лучше меня. Джейс не успевает ответить, не находит времени, чтобы оспорить высказывание. Контур теряет четкость. Один шаг — серая тень. Второй — Силко растворяется в поднимающемся от реки густом дыме. Солнце уже лезет из-за горизонта, сырость продолжает липнуть к коже, оседает на одежде. Влага пробирается под воротник, стекает по спине холодной струйкой. Зябко. Может, от холода трясет, и Джейс просто надумывает. — Пошли, — Вай тянет Талиса за предплечье. Джейс невольно морщится — царапины так быстро не заживают. — Здесь больше нечего делать. Миротворцы на посту настороженно провожают, не останавливают. Видимо, действует приказ Кейтлин. Кто из их командиров в том списке? Кому они подчиняются на самом деле? В тени массивной каменной опоры моста, где заканчивается металл и начинается городская брусчатка, виднеется синева. Винтовка висит на плече стволом вниз, руки скрещены на груди. Волосы у Кейтлин слегка влажные. Она заглядывает за плечо Вай, проверяет, нет ли хвоста, и делает короткий знак рукой, призывая следовать в переулок. Высокие стены ютятся между окнами, наваливаются друг на друга. Кирпич покрыт зеленым мхом. Лучи не дотягиваются, прерываются в меняющем цвете небе, золотят черепицу. — Ну? Что он сказал? — Кейтлин поправляет ремень. Джейс молча достает список с фамилиями и не перестает удивляться, как Кейтлин может оставаться настолько спокойной. Там имена людей, которых она знает с детства, а она читает их как сводку о погоде или отчет патрульного. — Нужно срочно отдать это Мэл, — лист истирается по старым сгибам. Джейс и сам понимает. Без Мэл им не справиться. Если Джейс придет и выложит карты на стол, его уничтожат до заката, обвинят в клевете, в преступном сговоре с террористами Зауна, да в чем угодно. Нужна стратегия, план. Нужна Мэл, которая знает правила этой игры лучше, чем кто-либо из ныне живущих. — Где она? — В студии. В последнее время она оттуда почти не выходит. Высокие окна, сладковатый запах льняного масла, густой краски и едкого растворителя, застрявшая в лучах золотая пыль. Тихо, красиво. Джейс знает не понаслышке — видел собственными глазами. Странное место для обсуждения государственной измены. Вай стоит чуть в стороне, привалившись к водосточной трубе, руки в карманах держит, носком изодранного ботинка ковыряет грязный камень. Видимо, встреча с Силко выбила из нее дух посильнее точного удара в челюсть. Вай не замечает, как Кейтлин, похлопав Джейса по плечу, вытягивает пальцы навстречу, осторожно кладет ладонь ей на спину и мягко подталкивает к выходу из переулка. Солнце поднимается выше, свет прогоняет тени по углам. Лучи бьют по глазам, греют плечи. Джейса бьет дрожь. Мимо проносятся фасады домов, витрины дорогих магазинов, где за стеклом манекены в золоте и шелке смотрят на него пустыми глазами. Джейс влетает в холл, несется по коридору к знакомой палате. Дверь приоткрыта. Джейс толкает створку кончиками пальцев, заглядывает внутрь. В палате полумрак, шторы плотно задернуты, настырное утреннее солнце осталось снаружи. Виктор опять уснул. Лежит на боку, поджав ноги. Одеяло натянуто до самого подбородка. И грудная клетка под тонкой тканью мерно поднимается, опускается. Вверх, вниз. Самый прекрасный на свете ритм. Только спустя пару секунд, привыкнув к темноте, Джейс замечает спящую за столом Скай. Плечи укрыты плотной вязаной шалью, лоб покоится на предплечье. Вероятно, Скай отлучилась куда-то — утром Джейс ее не застал — и вернулась уже после его ухода, поменяла Виктору капельницу, перебрала записи, и так и заснула в объятиях чертежей и склянок. Будить Янг Джейс не решается — у нее подрагивают пальцы даже во сне, и выглядит она уж слишком усталой. Все равно проснется через час или два. Скай нужны силы. А ему… ему нужно идти. Джейс аккуратно, стараясь не звякнуть о деревянную поверхность, ставит пузырек с мерцанием перед носом Скай и задерживает взгляд на кровати. Он бы опустился на колени у края матраса, поправил бы сбившееся одеяло, просто посидел бы рядом в искусственном рассвете задернутых штор, коснулся бы тыльной стороной ладони щеки. Джейс разворачивается и выходит в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Снова улица. Джейс идет, не глядя по сторонам. Смотреть на свой могильный памятник — последнее, чего сейчас хочется. Здание Академии возвышается над площадью. Покрытые золотом шпили ловят утренние лучи и вспыхивают так ярко, что больно смотреть. Отремонтированные высокие ступени, по которым Джейс поднимался тысячи раз, напоминают бесконечную лестницу. Джейс останавливается у подножия, задирает голову, глядя на огромный символ шестеренки над входом, и чувствует себя испуганным мальчишкой, который разбил дорогую вазу и теперь пытается склеить осколки, пока мама не вернулась домой. Внутри прохладно. Джейс сворачивает в крыло, где за толстыми стенами прячется студия Мэл. Вдали от лекционных залов и лабораторий здесь коридоры пустые. Пол расчерчен геометрически правильными квадратами. Джейс притормаживает перед высокой двустворчатой дверью, вытирает о брюки вспотевшую ладонь. Студию заливает белый свет. От пола до потолка панорамное окно распахнуто настежь, шум города вперемешку с прохладным ветром рывками вторгается внутрь. Посреди комнаты стоит Мэл. Передней ней — покрытый мазками краски мольберт. Медарда зябко ведет плечами. Странно, что при такой любви к комфорту она не набросила на себя ничего теплее тонкого черного шелка. — Судя по тому, что ты тут, все прошло… продуктивно? — Откуда?.. Глупый вопрос. Джейс мотает головой, решая, что не хочет знать подробности, по крайней мере сейчас, огибает низкую, заставленную палитрами мебель и подходит к широкому столу. — Силко выдал их всех. На поверхность падает уже изрядно помятый листок. Мэл опускает кисть в банку с растворителем, берет тряпку, тщательно вытирает руки, удаляя следы краски. — Ты будешь служить мне… Мои враги станут твоими, твое оружие станет моим… Абсолютная преданность в обмен на ресурсы. Жертвы трагедии всегда ищут покровителей, — Мэл проводит кончиком ногтя по неровному краю. — Моя мать была бы в нем разочарована. Она ценит чистоту исполнения, — Мэл вглядывается в пустоту далеко за пределы распахнутого окна. Ветер облизывает голые плечи. Медарда встряхивает головой. — Не думала, что все зашло так далеко. Хотя вот этот, — Мэл подцепляет лист, указывает на вторую строчку, — всегда готов был мать родную продать за лишний голос в Совете, — на обратной стороне теснятся неровные ряды букв. — Хм, разочаровывает. Бумага в руках Мэл выглядит безобидно — несколько строк, кривоватый наклон. — Мы же не можем просто… — Конечно, нет, — Мэл кладет листок на стол, придавливает его ладонью. — Ты придешь на допрос, и мы… устроим им сюрприз. По собственному, порой горькому опыту Джейс давно усвоил правило: Медарда никогда не импровизирует, не полагается на изменчивую удачу или счастливый случай. У Джейса, несмотря на это знание, все тревожно метается, бултыхается липким предчувствием где-то под ребрами. — Мэл, что ты задумала? Какой сюрприз? — Такой, после которого у них останется только два выхода: либо тюрьма, либо изгнание. И они сами выберут свою судьбу, даже не поняв, как это случилось. Мэл отходит от стола, теряя всякий интерес к списку, берет со столика тюбик с краской и начинает медленно закручивать крышку. И все? Мэл больше ничего не скажет? Оставит в этой слепой темноте неведения, не дав никаких инструкций? Ортез на ноге издает раздражающий скрежет. Джейс успевает сглотнуть до того, как боль простреливает икру. И дело не в металле: Виктор гениально адаптировал механизм, смог подогнать ремни в условиях ограниченных ресурсов. Если бы Джейс не бежал, если бы не рвал сухожилия на ступенях в панике за дрожащую жизнь, нога была бы в порядке. Тут не ортез виноват. Тут Джейс — единственная причина собственных разрушений. Надо будет заглянуть в кузницу и густо смазать шарниры, раз живой сустав уже не спасти. — Как Виктор? — Мэл по-прежнему стоит к Джейсу спиной, расставляя флаконы в неизвестном Джейсу порядке. Джейс с присвистом выдыхает. Воздух толкается в ребра. — Лучше, — шепчет Джейс и тяжело опирается бедром о стол, потому что нога снова начинает гудеть, требует передышки. — Он… сейчас спит. Мэл кивает, проверяя плотность закрытия очередной баночки. — Хорошо. Ему нужно восстановиться. Джейс моргает. В голове шумит от усталости. Кажется, в сказанном Мэл есть какой-то скрытый смысл, намек, который он должен расшифровать. Колени дрожат, мышечная память держит спину прямой. Ему бы урвать час забытья перед тем, как лязгнут решетки Тихого омута. Мэл берет салфетку, вытирает вновь пальцы и неожиданно сокращает дистанцию. Два быстрых шага — и она стоит так близко, что Джейс может пересчитать выбившиеся из забранных волос пряди на лбу. Медарда кладет обе руки Джейсу на плечи, сжимает их, заставляя посмотреть ей прямо в глаза. — Джейс, послушай меня, — и чуть ли не в самую душу заглядывает. — Ты придешь в зал и будешь говорить только правду. Расскажешь им, что на самом деле угрожает нашему городу. А когда они начнут давить… тогда вступлю я. — Ты уверена? — зрачки лихорадочно мечутся, выискивают тень сомнения в линии губ. — У тебя сейчас… шаткое положение. Мэл склоняет голову набок. — Именно поэтому они не ждут от меня удара, — она разжимает пальцы, убирает руки и отходит назад, возвращая Джейсу его истерзанное пространство. — Иди, приведи себя в порядок. Советник Талис должен сиять, когда будет вершить правосудие. Мэл обладает удивительно-пугающей чуткостью, безошибочно считывает состояние других, видит ту липкую панику, что сковывает мысли. Другие бы начали сыпать пустыми утешениями, а Мэл, кажется, с жалостью не знакома. — Спасибо. В груди будто все винты вывернули, оставив только пустоту. Мэл подходит к мольберту, берет кисть и привычным движением пробует ворс пальцем. — Мы защищаем свое. В глазах на секунду мутнеет — не слезы, нет, просто переизбыток всего, что нельзя выговорить. Джейс останавливается посреди залитой солнцем улицы, делает глубокий вдох, пытаясь успокоить скачущий пульс, и резко меняет направление. Взгляд на часы на башне подтверждает опасения: времени в обрез. Если он сейчас вновь побежит через город, чтобы просто постоять пять минут у кровати Виктора, он опоздает на заседание. О последствиях такого выбора размышлять желания нет. Джейс мысленно извиняется, взлетая по ступеням через одну, игнорируя хруст в колене. Если бы он мог сейчас увидеть, как грудь Виктора мерно вздымается, убедиться, что кризис миновал… Пальцы шарят в кармане в поисках ключей от квартиры. Скай знает свое дело. Она вытащила его самого, вытащит и Виктора. К тому моменту, как Джейс выйдет из зала Совета, неважно, победителем или предателем, Виктор уже должен прийти в себя. Он будет жить. Даже если план Мэл провалится и Джейса закуют в кандалы и отправят в тюрьму гнить до конца дней, Виктор останется жив. Виктор продолжит дышать. Джейс срывает с себя пропахшую больницей одежду, швыряет ее в угол, в ванной включает воду, трет кожу до красноты, стараясь не думать, как несколько дней назад они с Виктором в этой самой ванне пытались вернуть друг друга. Парадный наряд советника: белоснежный костюм с золотой вышивкой, высокие воротники, идеально отглаженные брюки — Джейс вытаскивает прошлую жизнь из шкафа на свет. Ткань скользит по ногам, скрывает ссадины. Талис надевает рубашку. Мелкие пуговицы не поддаются огрубевшим дрожащим пальцам. Джейс ругается сквозь зубы, заставляет себя успокоиться и застегивает их одну за другой. Волосы зачесаны назад, открывают лоб, ни один волосок не выбивается из укладки. Щетина ровная, чтобы соответствовать ожиданиям. Джейс чуть поворачивает корпус и вглядывается в отражение в попытке найти там того мальчишку, который когда-то клялся изменить мир к лучшему, а не латать его кровоточащие раны. Пиджак натягивается на спине. Под слоями дорогой ткани — подарок от взрыва, который должен был стать последним. Джейс поднимает левую руку, поправляет манжету. На запястье чуть выше линии рукава белеют полосы от порезов металлическим листом. Царапины по сравнению с остальным, а зудят. Над бровью — старый шрам из детства. Упал с дерева, желая достать самое спелое яблоко для мамы, плакал и думал, что хуже боли в жизни нет. Джейс резко отворачивается от зеркала, хватает перчатки — никому в Совете не нужно видеть не до конца зажившую на ладонях кожу — и выходит из квартиры, хлопнув дверью так, что эхо разносится по всему району. Дорогу до зала Совета Джейс помнит смутно. Шаг, еще шаг, поворот, лестница, еще одна. Те немногие, кто попадается на пути, расступаются. Кто-то шепчется, кто-то провожает взглядом. В ушах — пульс и далекий гул города. Двери зала Совета распахнуты. Советники сидят за круглым столом, переговариваются вполголоса. Кто-то выключил звук. Джейс проходит к своему месту, кладет локти на стол, сцепляет пальцы в замок, чтобы скрыть дрожь под скрипящей кожей перчаток, поднимает голову. Вот они, вершители судеб. Власть решает, кому жить, а кому умирать, кому процветать, а кому гнить в нищете. Напротив сидит Мэл. Украшения сверкают в свете ламп, белый добавляет контраста. Перекрученный узел на груди удерживает ткань, оставляет плечи обнаженными, за спиной тяжелой волной лежит капюшон. Серьги ловят лучи. Мэл надела все золото, облачилась в привычные доспехи. Джейс ее понимает: у него вот броня в виде золотой каймы на пиджаке. Рядом с ней — пустующее кресло Хеймердингера. Джейс узнает лица тех, чьи имена мокрыми чернилами расплывались на клочке бумаги. Выглядят уверенно для людей, продавших свой город. — Советник Талис. Не ожидали увидеть вас… в добром здравии. — Я задержался. Дела были внизу. По залу проносится шорох. Советники переглядываются, брови хмурят, с наигранным изумлением приподнимают их. Джейсу чудится презрительное фырканье. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить ваше поведение, советник. Обсудить поведение? Как нашкодившего школьника? Лучшей формулировки придумать их гладкие мозги не смогли. — Ваше исчезновение в критический момент, ваши связи с сомнительными элементами из Нижнего города… — Мое исчезновение было вызвано необходимостью, — перебивает Джейс, подается вперед. Под ребром колет. — Пока вы здесь прятались за стенами и подписывали фиктивные указы, я видел, что происходит на самом деле. — Это измена, — взвизгивает пожилой советник. Лицо у него идет красными пятнами. — Вы сговорились с ними! Вы и ваш партнер! Где он, кстати? Прячется в своих норах? Готовит новый взрыв? — Виктор не террорист. И если кто-то здесь и готовит бомбу, так это вы своим бездействием и слепотой. — Довольно! — удар ладонью по столу. У Джейса на языке привкус железа, а под ногами пол, крошащийся в пропасть. — Мы собрались здесь не для того, чтобы слушать оправдания. У нас есть свидетельства, что вы передавали технологии врагу. Ваши перчатки видели у мятежников на мосту. — Наши перчатки, — Джейс расправляет ладони, с нажимом трет швы. — И они были у миротворцев, которые стреляли в безоружных. — Вы обвиняете стражу? Золото, бархат, надменные лица, ни разу в жизни не знавшие ни вкуса настоящего голода, не чувствовавшие страха за свою жизнь. Они рассуждали о смертях тысяч людей с таким же скучающим видом, с каким выбирали сорт вина к ужину. — Я обвиняю тех, кто отдал приказ. Вы закрыли мост, отрезали тысячи людей от помощи и ресурсов. Вы готовитесь к войне с теми, кого должны защищать. — Вы забываетесь! — рявкают сбоку. — Я говорю о предательстве, — Джейс поднимает подбородок, выпускает изо рта стылый воздух. — Сговор с Ноксусом, взрыв на площади — это не дело рук безумных анархистов из Зауна, а тщательно спланированная операция, цель которой — дестабилизировать Пилтовер, ослабить его перед… — Это абсурд! — Хватит. Стук каблуков по паркету заглушает перешептывания и нервный скрип стульев. Мэл медленно обходит стол, встает ровно позади кресла Джейса, кладет легкую ладонь на спинку. — Доказательства есть. Бумаги разлетаются веером. На столе — плотная стопка документов. — Здесь доказательства того, что вы, господа, систематически подрывали безопасность нашего города. Вы саботировали поставки продовольствия, чтобы вызвать недовольство. Вы тормозили принятие законов, которые могли бы улучшить жизнь в Зауне. Вы шаг за шагом ослабляли таможенный контроль и закрывали глаз на поставки несанкционированного товара из Пилтовера в Ноксус. Здесь договоренности, заключенные под чужими именами, и подтверждения тех вознаграждений, которые идеально совпадают с днями, когда Совет отклонял мирные инициативы. Откуда? Он дал Мэл мятый исписанный листок, один жалкий список имен без подробностей. А здесь — детальная схема, финансовые отчеты, переписки. Неужели она успела собрать всю эту информацию за пару часов? Знала заранее, но не решалась действовать в одиночку? — Ноксус не прощает ошибок. Если эти документы попадут в открытый доступ, а народ Пилтовера узнает, кто продал их безопасность… И Джейс при виде стремительно бледнеющих, оплывающих лиц советников догадывается: эти люди боятся вовсе не суда, который они могут купить оптом и затянуть на долгие годы. Даже гнев толпы, от которой можно спрятаться за высокими стенами особняков, их не пугает. Они трясутся от ужаса перед империей, стирающей неугодных с лица земли вместе с их семьями, домами и памятью о них. — Чего вы хотите? — Мы предлагаем вам выбор, — заботливо продолжает Мэл. — Вы немедленно покидаете свои посты и уезжаете из города. Навсегда. Ваше имущество конфискуется в пользу казны… — Вы не можете. — Или публичный трибунал с полной оглаской всех деталей. И тогда вам придется объясняться не только с народом Пилтовера, но и с теми, кто уже ждет вашего провала по ту сторону реки, — Мэл достает из папки чистые листы бумаги, ручки и толкает их по столу. — Пишите. Сейчас. Стержни ломаются, гордость и жадность уступают инстинкту самосохранения. У Джейса темным комом клубится странная смесь отвращения и облегчения, а вместе с ней глубже опустошение скребет. Разве так должна выглядеть победа? Разве не оглушительный триумфальный марш должен был звучать сейчас на площади? Не золотые салюты должны были расцвечивать чистое небо над Пилтовером? Последняя подпись поставлена. Мэл собирает листы, выравнивает края, постукивая по верху. — Миротворцы проводит вас до выхода. Корабль отходит через час, — с улыбкой сообщает Медарда. — Не опаздывайте. Зал пустеет. Стража закрывает дверь. Джейс смотрит на стопку документов, которая без единого выстрела обезглавила верхушку Пилтовера, и в голове не укладывается масштаб. Откуда все эти записи, финансовые отчеты, точные даты поставок? Такой архив за неделю не соберешь, не то что за пару предрассветных часов. Мэл устало опускается в кресло. Капюшон за спиной ложится на спинку. Медарда притягивает к себе один из белых прямоугольников, разворачивает его к свету. — Знаешь, Джейс, — будто услышав невысказанный вопрос Талиса, отвечает Мэл, — моя мать уважает только силу. Она считает Пилтовер слабым, а меня — мягкотелой, раз я выбрала дипломатию вместо меча. С тех пор мы с ней не общаемся, и я не поддерживаю с ней связь, но я помню, как ведутся дела в Ноксусе. У меня есть глаза, чтобы заметить, как ноксианские корабли заходят в порт груженые дешевым вином, а уходят полными редкой руды и чертежей, которых нет в официальных бумагах, — Мэл отбрасывает лист. — Я знала, что нас грабят, знала, что именно вывозят и куда. Но я продолжала убеждать себя, что не знаю главного. В Пилтовере сотни распорядителей и посредников, — она поджимает губы. Пальцы нервно перебирают белые складки. — И я боялась. Джейс удивленно вскидывает голову. Мэл? И боялась? — Мне все детство твердили, что путь мягкой силы — это путь слабых, а в политику играют те, у кого нет духа проливать кровь. Один промах — и я бы доказала ее правоту. Обвинить Совет вслепую значило бы совершить политическое самоубийство и дать матери повод рассмеяться мне в лицо, — Мэл выпрямляется, ткань струится по запястьям, прикрывает ладони. — Имена стали недостающим звеном. Я просто сопоставила даты отплытия кораблей с графиком дежурств этих… людей. Сверила их личные подписи с теми, что стояли в теневых контрактах. И все сошлось, — она глубоко вдыхает. — Ты дал мне возможность нанести удар так, как учила она сама. Мэл всегда казалась идеалом пилтоверской элиты. Да что скрывать, Джейс и сам считал, что Медарда родилась со знанием, как управлять миром, сидя в удобном кресле. Мэл обладала невероятной способностью делать спокойные паузы на заседаниях там, где они были нужны, она выбирала правильные формулировки и умела слушать даже тех, кого хотелось вышвырнуть из зала в окно. Такова привилегия тех, кто никогда ничем не рисковал. Так думал Джейс раньше. Но Мэл не была вылеплена из мрамора и циничного расчета. — Теперь главное — удержать ситуацию, — Мэл подходит к окну, любуется раскинувшимся внизу городом. — Ноксус не отступит так просто. Но нам нужно снять блокаду Зауна. И нам нужны новые люди, — добавляет она, поворачиваясь к Джейсу. Нам… Мэл будто уже видит его на месте председателя, ведущего Пилтовер в светлое прогрессивное завтра, предлагает власть, влияние, возможность перекроить мир по своим чертежам. Джейс смотрит на укрытые плотной кожей перчаток руки, а во рту вкус крови стоит, запах гари витает, в памяти утренний туман проступает, и пустые глаза Виктора, когда тот захлебывался кровью, содрогают обломки души. Пешки сгорают, короли меняют маски. Во славу чего? — Нет, Мэл, — слова приходится выцарапывать из самого дна горла. — Тебе. Мэл чуть приподнимает бровь. — Я ученый, — Джейс расстегивает верхнюю пуговицу, ослабляя воротник. — Мое место в лаборатории с Виктором. Политика… — он горько усмехается, — требует слишком многого. Я не готов платить эту цену. Больше не готов. Мэл выглядит спокойной, непробиваемой, но у нее пальцы мелко дрожат. Победа далась ей нелегко. Мэл знала цену каждого шага и все равно платила сомнениями, одиночеством, страхом ошибиться. Она выбрала этот путь осознанно, сделала его своим оружием и щитом. Политика требует превращать людей в фигуры, решения — в жертвы, будущее — в компромисс с совестью. Джейс видел, как выглядят такие компромиссы, и больше не хочет. — Спасибо, — говорит он одними губами. В глазах Мэл мелькает что-то теплое, дружеское. — Иди домой. Я закончу здесь. Талис выходит из зала заседаний в коридор. Под ногами пол, потемневший от времени, тихо скрипит. Пылинки оседают на ковровую дорожку. Воздух отдает сладостью. Как давно он не обращал внимания на такие мелочи? Джейс только тогда понимает, что плечи все еще подняты. В груди щелкает негромко. Джейс срывает с себя ненавистный пиджак. Ткань шуршит раздраженно, цепляется — не хочет отпускать. Шаг ускоряется. Джейс идет быстрее, замечает сбившееся дыхание по резким глоткам и легкому головокружению от внезапной свободы. На окне разводы остались после небрежной уборки. Небо цвета разбавленного металла. Ветер шевелит верхушки деревьев, листья вспыхивают бледно-зеленым. Где-то капает вода. Джейс дает мыслям осесть, отталкивается от подоконника. Пиджак висит на сгибе локтя. Нужно дышать, желательно полной грудью, вернуться туда, где Виктор, наверное, уже сидит на кровати, чертит что-то на бумаге и ждет. Увидеть его глаза, поймать момент, когда уголок рта дрогнет в полуулыбке, прибереженной только для Джейса. Научиться смеяться над какой-нибудь шуткой, которую Виктор пробормочет, не поднимая глаз, злиться по мелочам — потому что лампочка перегорела и теперь приходится шарить рукой по стене в поисках выключателя, ругаясь вполголоса на проводку в лаборатории, потому что кто-то из них двоих оставил кружку с кофе прямо на чертеже, и теперь бумага слегка покоробилась под ровным коричневым отпечатком от дна. Ерунда, а достаточно, чтобы буркнуть вопросительное «опять» и получить в ответ тихое «извини, заработался». И чтобы прощение не несло в себе вины за весь мир, а было простым объяснением поплывших линий. Джейс спускается по лестнице. Перила холодные. Первые капли падают лениво с карниза, срываются с веток, ударяются с тихим шлепком об асфальт. Нужно научиться заново жить.