Черным иль белым за каждое поле
Е2, Е4, начнешь ты с нуля
Полцарства за пешку в этом полоне,
Слоны на границе – дрожит земля.
Арсений Мирзоян, “Королева”
Мария живёт, словно идя по канату, и, глядя на нее – строгую, трогательно-задумчивую или с улыбкой в кофейно-ликерных глазах – Август ван дер Хольт думает, что должен за свое первое возвращение из-за грани смерти, но не за второе.
Август не любит честно говорить о первом разе, и, если в этом возникает надобность, просто поворачивает историю в нужную сторону, добавляя нужный акцент и непременный вывод. Август хотел быть достойным наследником империи, проявил чрезмерный интерес к новой разработке, давно осознал глупость и вину, этого больше не повторится. “Я понимаю долг перед тобой и компанией”, – версия для отца. Август был любопытным дурачком, захотевшим испытать новое оружие, и поплатился за это, вот как детские шалости могут навредить. “Это месяцы реабилитации и шрамы на всю жизнь из-за одного тупого решения”, – предостережение для Мико (хотя её никогда бы не пустили в здание без охраны даже до случившегося – она же девочка, цветок дома Хольт, свет отца и брата. То, что этот свет приходится прикрывать последние годы с хулиганскими выходками, ничего не меняет). Август всегда любил нарушать правила: сумел пройти к защищенному прототипу, выжить в пожаре после его взрыва, быстро встать на ноги, и даже обучиться массе единоборств, чтобы контролировать электрокинез. “Хочешь, покажу?.. Чувствуешь?” – для девушек.
Фраза про шрамы (а потом и про искру) вообще оказалась универсальной. Всего разок, хоть и убедительно, Август рассказал, как и почему может поджарить “уважаемых партнеров”, даже не желая того, если они продолжат считать его идиотом – и продемонстрировал на разнесенном в хлам планшете. Конечно, конкретики он избежал, но и без того эффект оказался убойный и долгий. Стоило раз в полгода бросить “Мне кажется, вы не знаете, как я получил шрамы” – и по глазам собеседника становилось ясно, что если тот и не знает, то понимает, к какой опасной черте все приближается. От отца влетело за “глупый пафос” и “возможность раскрытия корпоративной тайны”, но Август доказал, что все в порядке. Первый случай быстро оброс слухами и сплетнями, а дальше все держалось на авторитете компании, так что ничего точного о протезе никто не знал, и технология оставалась полулегендарной.
А мог бы сказать, что они оба знают, как можно решить проблему. Просто боялся услышать, что проблема не в протезе, а в нём, его носителе.
Да если бы кто и узнал доподлинно, то не пожелал бы использовать: пусть технология была передовой для своих лет, дороговизна и побочные эффекты перебивали пользу. Искры, молнии, растущее электрическое поле приходили не всегда осознанно, зато часто разрушительно.
Врачи сначала обещали, что бесконтрольный электрокинез стихнет или хотя бы будет проявляться не так сильно. Они вообще много чего обещали… Наверно. От боли, массы лекарств, периодического погружения в медицинскую кому дни после травмы смешались в безумный сюр. Иногда зрение плыло так, что две картинки удавалось сфокусировать в одну лишь с усилием, и Август никак не мог сосчитать, сколько светодиодов на панелях техники в палате. Иногда накатывал такой гнев на травму, что не будь Август обездвижен, он бы разнес всю палату, а оставалось лишь злобно подпихивать подушку головой, пока её не меняли на другую, и не понимающие, что его тревожит, испуганные медики не вкалывали успокоительное. Иногда его будто везли куда-то, хотя кровать оставалась на месте. Из памяти начисто выпала целая неделя, лица и имена персонала забывались (или некоторые ему и вовсе не представлялись?..), Август и про некоторые куски реальности не мог сказать точно – было или не было.
Хотелось верить, что были отцовская рука в волосах и взволнованное “Мой мальчик”. Что мамин голос звал как издалека, её кофейные духи разгоняли запах лекарств, а руки держали за ладони, не отпуская ещё дальше в бредовые сновидения. Что врачи на грани сна и яви сочувствовали ему, говорили, что виновата пропустившая его к опасной разработке охрана.
И хотелось посчитать бредом неласковое встряхивание и сердитое “Этот мальчишка меня разорит!”. Капающие на руки слезы мамы и запах валерьянки, перебивающий все остальное. Презрительные шепотки врачей, вынужденных тратить время, усилия и препараты на мелкого болвана, единственное достоинство которого – богатый папа.
Да, Август выжил благодаря разработке и таланту врачей – но и собственный организм боролся за жизнь на совесть. Да, деньги дали уход и лекарства – но не свихнуться в четырех стенах, в беспомощности и беспросветности помогло терпение. Протез подпитывали
его эмоции, и первые шаги Август делал сам. Да что там шаги, садиться без поддержки пришлось учиться, а до того – вспоминать, что делать с руками!
Через ругань на тело, которое издевалось над ним. Через ступни, которые будто пронзали иглы, через студенистую слабость мышц, через усталость после незначительных – для здорового – усилий. Через маниакальный страх упасть и сломать что-то и через безвкусное усиленное питание. Через невозможность выспаться без снотворных из-за писка приборов, уже не иголок, а ежей в ногах и внезапного удушающего осознания, что позвоночник тоже может не просто отключиться, а расплавиться или взорваться. Через пощечины себе, чтобы не расплакаться, через дыхательную гимнастику, чтобы не сжечь ничего электрокинезом, через черное отчаяние и желание забраться под одеяло, и пусть медики что угодно говорят его отцу. Его сын – лентяй, дефектный, инвалид, да, только отстаньте с массажами, которые жалят слепящей болью, осточертевшими упражнениями и “Да он уже бегать должен”! Август не говорил так, но
думал – а после приборы ябедливо выли ещё громче, жалуясь на все же прорвавшийся заряд. Конечно, он о таком потом не рассказывал. Все хотят историю про преодоление трудностей, а не про злобу на весь мир, царапины на плохо чувствующих конечностях и мысль, что он уже сделал все, что смог, но результат смехотворен. Всем подавай жизнеутверждающее, все смеются над твоей шуткой о том, что ты всегда хотел сверхспособность, все считают, что теперь-то ты ничего не боишься. Никто не спрашивает, чего тебе этого стоило, словно травма навсегда сделала тебя героем-мучеником с неистощимыми резервами.
Хотя на самом деле травма навечно сделала тебя лишь должником.
Когда Август уверенно встал на ноги, отец, до того ограничивавшийся общим “Выполняй все упражнения, извлекай уроки из ситуации, думай о будущем” сказал прямо: все это влетело в копеечку не только ему, но и компании. Обстоятельно, с документами и калькулятором, объяснил, сколько потратил на спасение и лечение.
Потом Август узнал, что дополнительную статью расходов составило молчание: никто не должен был рассказать о травме Хольта-младшего на производстве Хольта-старшего, про его разработки и нарушенную технику безопасности. И сколько – только примерно – нужно дальше на реабилитацию, новый образ жизни, изучение электрокинеза, лекарства и узкоспециализированных врачей с мировым именем.
Хотя многие соглашались поработать за символическую плату, чтобы исследовать уникальный случай. Ущерб зданию, производству, счета потерпевших он даже не стал включать из отцовских чувств.
Позже Август запустил в полет через все помещение идиота, вздумавшего соврать, что когда случился пожар, отец поставил его жизнь на один уровень со спасением производства и бумаг. Да и протез был экспериментальным, рано или его поздно придется менять… Теперь Августу понятно, сколь многим пожертвовала для него семья и компания? Нужно побыстрее не только становиться на ноги уже в другом смысле, но и научиться держать на себе очень многое. Больше не делать ошибок. Следовать родовому девизу и быть способным спеленать самого дьявола. Как наследник компании, Август должен смотреть в будущее, где он восстановит баланс.
Во второй жизни баланс в целом оказался важным. Физическое равновесие Август отвоевал, играя в дартс, – а сначала даже размахнуться и перенести вес с ноги на ногу, отправляя дротик в цель, было не так просто без опоры, что уж говорить про меткость. У остального принцип тот же: нащупать точку опоры, медленно определить лучшее положение, двигаться к цели. Психологическое равновесие возвращалось с тренировками, позволяющими выплескивать электричество через удары. Моральное приходило сначала с учебой, а потом и с работой – на благо компании, семьи, всего рода Хольт. Профессионального пришлось добиваться дольше всего, жонглируя самыми разными сферами. Душевное накрывало при разработке проектов, касающегося будущего, до которого он собирался дожить не во плоти, так именем, которое сдвинет с пьедестала Августа Октавиана.
Ему повезло родиться в состоятельной уважаемой семье, выиграть в генетической лотерее внешность и ум, получить возможность реализовать способности. Но и вкалывал Август на совесть, добивался уважения и того, что с ним считались, не только благодаря славной фамилии. Находил время на простые радости жизни… Августу нравилось думать, что травма – естественный предохранитель судьбы, побоявшейся амбициозного юноши. Но и её он использовал, получив электрокинез. Выкуси, судьба!
И она уступала. Да, его секрет успеха именно в упорстве и уверенности: Август знал, чего хотел, и всегда достигал этого. Выбирал только лучшее (он говорил это пафосно или значимо, когда надо было произвести особое впечатление и намекнуть, что и собеседниц он выбирает так же). Нет, это не перфекционизм, это смелость признавать свои желания и успехи! Ну ладно, если честнее, то его секрет – умение жить в моменте. Выкладываться на двести процентов в рабочие часы и наслаждаться минутами отдыха. Особенно с хорошим кофе с фундучным сиропом – все в компании знают, что пока он пьет кофе, даже конкуренты в безопасности (он великодушно улыбался). Так вот, он балансировал на грани между полнокровным настоящим и близким, его стараниями, будущим.
…Такую стройную историю взлета легко можно было модифицировать под собеседника и рассказывать с официальными цифрами рейтингов на руках или с рукой на чужой коленке. Кого вдохновят расползающийся от задач ежедневник и скучные или малозаконные подробности работы? Кому интересна рефлексия о толком не прожитой юности, лицемерии перед заказчиками и жесткости с конкурентами? Кто похлопает по плечу, узнав про корпоративные войны, где врагами были уже не “Накамото”, а совет директоров и акционеры, видящие в нем лишь носителя фамилии владельца? Кому понравится признание, что на большинство ситуаций, вещей и даже людей он привык смотреть как на “проблемы” или “решения”? Кого впечатлит честное заключение, что при его ритме “полной” жизни он тонул в водовороте из работы, спорта, девушек, попыток лечения и изучения электрокинеза? В истории не было места и падениям: разгромленной комнате,
когда ушла мама, сожженному смартфону, после которого он взял за привычку держать при себе несколько гаджетов,
когда кое-кто посмел переметнуться к Накамото, сломанному столу,
когда от него отказался один из толковых врачей, и массе других разрушений. Надо было сдерживаться, сдерживаться, сдерживаться…
Как, если периодически приходилось принимать сложные решения?! Циничные, равнодушные к участи и так приговоренных чужой злобой, жестокие. Август никогда не был идеалистом, стремящимся к химерам вроде недостижимого всеобщего блага, равенства или свободы, но и “ангелом смерти”, как его обозвал один из газетчиков, остаться в истории не хотелось бы. Тому писаке стоило бы обратить внимание на непогрешимое МАК : “Хольт Интернешнл” хотя бы открыто производило оружие, а не прикрывалось сохранением мира во имя сохранения и приумножения своих активов, не брезгуя скрытым сотрудничеством с тем же Августом.
Хотя ладно, партнерство началось не сразу: МАК в лице некоторых излишне честных агентов типа Дельты ещё попило крови у компании, прежде чем Август с руководством пришли к чему-то конструктивному. Да и так интересы пересекались весьма точечно – они тайно сдерживали ретивых сотрудников и не давали хода некоторым делам, Август неофициально поставлял технику, все заботились о конфиденциальности. Отец к этому относился неровно, считая, что с МАК можно получить куда больше гарантий безопасности, но Август считал, что здесь лучше не наглеть. Пусть хотелось всего и сразу, иногда лучше меньше, но гарантированно, чем больше, с которым не справишься. Ответственности и так хватало, он старался делать все ради процветания компании, ради Мико, ради будущего – так, как это было эффективнее.
Ради баланса Август старался быть мягче в другом – с родными, Отто и Николь, своими пассиями.
Семья всегда была приоритетом, следовало ли из этого почтительное отношение к отцу в любых обстоятельствах, общение с сестрой или помощь матери после развода. Несмотря на разницу в семнадцать лет, особенно близок Август был с Мико – та, тянясь к его молниям, как к чуду, стала его светом: в детстве считала его волшебником, затем супергероем. Август никогда не выбрасывал рисунки Мико, где палки-ножки и палки-ручки фигурки в плаще сложно было отличить от таких же тонких и художественно изогнутых молний, с подписью с неисправленной ошибкой: “Мой брат – хазяин грозы”. Он мог уговорить её сделать скучные уроки, она его успокаивала, бесстрашно пытаясь прихлопнуть крохотными ладошками искры. И даже через подростковые взбрыки он видел: Мико безусловно доверяет ему, тянется за вниманием и общим времяпрепровождением, ждет одобрения. Никогда не сдаст из-за чего-то серьёзного отцу (он поступал так же, умудряясь решать её проблемы даже дистанционно). Думает, что по-настоящему плохого он не делает, а что-то сомнительное – вынужденная мера, окупаемая пользой и прогрессом (оставлять её в полном вакууме относительно дел компании было недальновидно: она рано или поздно узнает все громкие новости, так лучше немного и в версии Августа).
Лично знакомые Мико сотрудники, особенно его ближайшее окружение, поддерживали эту легенду – сложнее всего приходилось Отто и Николь. В работе Август панибратство не поддерживал, но главе службы безопасности с секретаршей доставалось более неформальное общение, снисхождение к ошибкам и право обращаться с проблемами к команде юристов. Иногда Август даже принимал советы вне их компетенций, хотя другие, особенно когда он был не в духе, могли схлопотать – от повышенного тона до встряхивания.
Другие, но никогда не его девушки, конечно. Они всегда могли рассчитывать на внимание, подарки и самое обходительное обращение – его воспитание наложилось на особенности протеза. Ему нравилось впечатлять, позволять себе расслабляться и заботиться о других, порой уступать – и знать, что это не воспримут как слабость, как в любом другом случае. Уже после ручки “Паркер”, рассыпавшейся в труху, и невредимой ладони первой пассии стало ясно, что хотя бы целибат не грозит, чем Август активно пользовался. “При обоюдных положительных эмоциях электрокинез будет воспринимать другого как продолжение своей системы”, – примерно так объясняли врачи.
Сами они не задерживались в его штате: хотя Август старался уважительно вести себя, ответственность, его сложный характер и особенности протеза многих пугали. Особенно запомнился случай, когда, как щит, перед ним выставили хрупкую медсестру с вьющимися волосами, перед которой он до того автоматически открыл дверь. Медсестра Жанет скромно промолчала всю беседу, но только в её взгляде было сочувствие – медики же лишь боялись, замолкая от мельчайшей искры.
Исследования новой поддерживающей разработки то и дело стопорились, а старый протез оказался опаснее, чем считали поначалу. Или дело было в тех необратимых нарушениях, которые успели случиться перед операцией? Или в ритме жизни, который не предполагал дзена? Медики сами не могли договориться между собой, но срок в тридцать пять лет назвали единодушно.
Август прошел все стадии переживания этого факта. Бутылка чего-то крепкого, из-за которой из памяти выпал день, стала самым безумным поступком за многие годы – но потом голова не сильно болела, никто иски не подавал, сенсационные статьи не писал, охрана во главе с Отто не смотрела слишком испуганно, значит, ничего страшного не случилось. Август быстро привык, даже добавил эту деталь в свой рассказ о травме. Так, оттенить уязвимость – люди полюбили жертв, а что может быть поэтичнее, чем не дойти до “половины жизни”? Это хорошо дополняло образ человека, каждая минута которого на счету и который возьмет от жизни все. Настоящий герой горит сам, чтобы тепло было другим, и все такое.
Впрочем, он правда горел. Больше роста компании, сильнее удары в спортзале, продуманнее планы, совершеннее анализ электрокинеза, крепче поцелуи. Быстрее-быстрее-быстрее, на красный и с превышением скорости – на дорогах и по жизни. За проступки он расплатится деньгами, но не утекающим временем, но не и так ограниченной свободой. Больше давать интервью, сильнее прижимать к себе, продуманнее лгать, совершеннее тренироваться, крепче ругаться на неуверенные заключения врачей. Скорее-скорее-скорее, на педаль газа до предела и дальше, пока все вокруг от пейзажей до проектов сливается в одно. Если что-то надо, то сегодня, сейчас, мгновенно, секунду назад, и без особой рефлексии, чреватой всплеском электричества. Кроме достопамятного дня он не напивался и не пробовал ничего крепче – жизнь на х2 и так летела,
ха, молниеносно. Август выжимал все – из бегущих дней, из тех, кому платил, из самого себя.
И никто не знал, что таится под ослепительной улыбкой, тщательно подобранными образами и солнцезащитными очками (его гордостью, перехваченной из-под носа конкурентов технологией “умных глаз”, потом примененной и к линзам!). Он и сам не знал, наверно. Глядя на себя в зеркалах, встречая свои фотографии в прессе, ловя свое отражение в чужих глазах, Август видел себя таким, каким хотел видеть, и это его устраивало. Герой для Мико и всего мира, который уже начал меняться его благодеяниями, не меньше! “Гений, миллиардер, плейбой, филантроп”? Как неактуально и мелко, нет, он хозяин своей и чужих жизней, властитель судеб, истинный Хольт.
…Но каждое утро отбрасывало к полной беспомощности, каждая вспышка гнева – к хаосу, каждый разговор с отцом о протезе – к своей испуганной тринадцатилетней версии. Отец твердил: наблюдения за старой версией протеза не закончены и не хватает данных на то, чтобы собрать новый правильно. Пока есть ресурсы лишь на проект браслета, который бы балансировал негативное воздействие позвоночника – Август ведь сам все знает.
Август знал, что уже делает все возможное. Его чутье на прибыльное проекты, воспитанное анализом и опытом, его переработки, его жесткие меры против конкурентов, его сомнительные сделки, проворачиваемые с искусством дипломата, его талант руководителя – весь он от тела, ставшего носителем протеза, до мыслей, занятых проектами, принадлежал компании. Август словно складывал новые и новые контракты, победы, успехи в дар роду Хольт, как язычники оставляли подношения своим предкам. Он научился получать удовольствие от полного ритма жизни, от временами всепоглощающего чувства силы, от своего образа для всего мира. Но не от того, что было скрыто от обывателей. Август был Хольт, но тот, который появился в период охлаждения между матерью и отцом, уникальный, но желающий избавиться от уникальности, наследник компании – но не владелец.
Кроме отца с бесконечными списками требований там заправлял совет директоров. Несмотря на грызню внутри, эти почтенные господа охотно становились единой силой, когда надо было оспорить очередное решение Августа или подставить его. Они тащили в прошлое, припоминая его неудачи, акцентируя внимание на импульсивности, выводя на эмоции, и Август с большим удовольствием бы разогнал их всех. Но отец говорил, что они полезны, если уметь с ними общаться: надо быть выше, сделать так, чтобы подчинялись твоему шепоту и невысказанным желаниям, а не крикам и угрозам. Отец, наверно, считал это мудростью, но Август видел насмешкой: какой шепот, если он был на одной ступеньке с советом, а то и ниже – волей Хольта-старшего? Они просто ждали, пока он сдохнет! И могли дождаться, старые… глупые консерваторы, которые тоже скептически относились к развитию протезистского направления.
Протез-протез-протез, все упиралось в него, и не только в здоровье, но и в быту! Обтирания губками вместо ванны, на океан можно только смотреть, зонт или капюшон в непогоду обязателен. Никуда без связи, успокоительного и хотя бы одного медика из его команды в радиусе ста метров. Сначала подумать, потом прикасаться – если не хочешь впечатлить выбросом электричества, конечно. Режим сна, режим питания, режим тренировок – чтобы организм, подтачиваемый протезом, протянул подольше, чтобы электрокинез тянул поменьше энергии. И даже при соблюдении Августом этих условий электрокинез выдавал исключения, которые было не скорректировать правилами.
После особенно сложного совещания, которое отец демонстративно покинул, оставив Августа на заклание совету, заряд брызнул сам собой от злости и беспомощности. Нет, едва ли не в глаза сказали, что что не будь он сыном владельца, был бы тут же уволен, – хотя сами были виноваты в продажах непроверенным клиентам, что принесло урон репутации! Он знать не знал про поставки организации, оказавшейся запрещенной, договаривался совсем с другими людьми, и все это попахивало корпоративной диверсией. Эти… лавочники судили по себе, желая пропихнуть своих детей, вот и все! Но… Глядя на электричество, расходившееся от рук сиянием, Август неожиданно флегматично понял, что чувствует себя лишним не только из-за протеза. Эмоции будто сжигались зарядом, оставляя его в странной неуверенности – что теперь чувствовать? И делать? И думать? Пустота горчила и ощущалась так неуютно, что Август застыл с расфокусированным взглядом, встав из-за стола. Отто, бесстрашно сунувшийся к нему и положивший руку на плечо, втолковывал что-то банальное про спокойствие и недостижимый идеал. И замер, когда Август кивнул и молча ткнулся ему лбом куда-то в плечо в неуклюжей благодарности (хотелось верить, что это благодарность, а не желание, чтобы кто-то обнял, погладил по голове и заверил, что все будет хорошо). Отто похлопал по спине, молнии наконец улеглись… К счастью, такое повторилось лишь дважды. Медики развели руками, а сотрудника, вздумавшего трепать о странном настроении босса, уволили – после исчезновения. Впрочем, то и другое сыграло на руку: дезинформация объяснила, почему при всплесках Отто обычно выгонял всех из помещения, а после увольнения остальные стали куда покладистее.
Во всяком случае, в следующий раз все кроме охраны и Николь сбежали сами: после одного из разговоров рефрен “Ты будто бы не торопишься” засел в голове так, что новость об очередной операции со стороны агента Дельты взорвала Августа яростью. Молнии росли, заряд искорежил папку с документами, Николь бестолково пыталась напоить его успокоительным. И – кр-р-а-ац! бац! ХЛОП! – силовое поле разметало всех по комнате, как порыв ветра – бумажные фигурки. Интуиция подсказала позвонить Мико, Отто рискованно подобрался со смартфоном, и голос сестры, щебетавшей о простых радостях и бедах, сработал. Неужели и он когда-то радовался втихую съеденным чипсам, а расстраивался из-за того, что математик зажал наклейку, которой отмечалась каждая отличная работа (“Только одна ошибочка, Август, одна!”)? Хотя бы кто-то из них должен быть счастлив. Пусть будет Мико. Ради неё надо держаться… От трясущихся врачей снова не удалось добиться ничего внятного, кроме предложения создать маску для успокоения и перчатки, чтобы уничтожать заряд. Второе не вышло – перчатки лишь сдерживали, оставляя Августа с эмоциями, которые выбивались уже в спортзале. А ещё, часть врачей, круглыми глазами созерцая тренировку и наблюдая за усиленными ударами, решила уволиться.
После сообщения отца о новой задаче спортзал не помог, и заряд появлялся, стоило стянуть перчатки. Спешно найденные Отто психотерапевты из тех, что помогали наемникам снимать острые состояния без лишних вопросов, действовали быстро. Психологическое тестирование показало целые комплексы чувств, электричество от которых не подавили бы ни успокоительные, ни маска, ни физическая нагрузка, ни физический контакт. Хорошая новость: заряд не мог навредить человеку, на которого был направлен сильнейший комплекс чувств, оставалось проработать эмоции, хотя бы немного снизив их накал или трансформировав. Плохая новость: статика изнашивала протез быстрее, заставляя работать на всю катушку. Отвратная новость: “это нормально, господин Хольт, никто вас не осуждает!” – смесь из любви, гнева, признательности, непонимания и обиды, похоже, была направлена на отца. Это было неправильно. Признанный отцом, спасенный отцом, всем обязанный отцу, Август не должен был фонтанировать всем этим безобразием! Однако у электрокинеза было свое мнение. Августу помогли видоизменить эмоции на что-то более приемлемое, пока перчатки наконец не вышло снять. Спустя месяц
психотерапевтов прогнали отец показал, что в голове его сына не место чужим мозгоправам (найденный им самим психоаналитик, услышав про шрамы на третий сеанс, понятливо пообещал больше не докучать).
Но Август нашел кое-что получше. Опыт русского психиатра, исследовавшего сверхлюдей, мог бы помочь куда больше официальной науки. Фармацевтическая компания “Махаон”, которая опиралась на эти исследования, набирала влияние и могла задуматься о производстве биологического оружия (в девяностые вообще было какое-то дело с психотропными препаратами – не они ли выпускали? как их ещё МАК просмотрело?), к ней следовало присмотреться. Да и всему русскому городу нужна была твердая рука, которая бы не душила, но направляла. Так удобно – Санкт-Петербург был вне сферы влияния “Хольт Интернешнл”, а значит, никто бы не удивился, что наследник решил покорять новые территории.
Зато все очень удивились бы, узнав, в какой мере правы! Жизнь снабдила вакциной от химер, красивые слова в голове все равно никто бы не услышал, так что Август был очень аккуратен даже в мыслях. Это “перспективно”, но никаких “последних надежд” или “панацеи”! Ведь так надоело автоматически считать, сколько времени осталось до тридцати пяти, и отвечать не только за себя, но и за электрокинез…
Особенно после Жанет (кажется, женщин с именем на J ему в принципе стоило обходить по дуге). Бывшая медсестра очень кстати зашла в ту же кофейню, что и он после рабочего дня. Очень кстати – в платье, подчеркивающем фигуру, и без каких-либо планов на вечер. Очень кстати – уволенной из-за того, что её подставили коллеги (на деле – за слив данных пациентов с занесением в личное дело), что дало богатую пищу для разговоров и полного взаимопонимания (в вопросах о том, к кому ехать). Жанет знала об электрокинезе, но считала его вред преувеличенным, и даже обычная речь о ручке “Паркер” вызвала только снисходительную улыбку. А рука на плече – вскрик, гримасу боли и отвратный запах паленого.
Август словно вернулся в прошлое, когда считал количество светящихся светодиодов на кофейном аппарате, пока в кабинете Жанет осматривали врачи (не бывшие коллеги, хотя было бы ироничнее). Взятый непонятно зачем кофе на вкус был такой, что нахождение аппарата рядом с плакатом о действиях при отравлении казалось вполне логичным. Слабенький аромат напитка не разгонял сгустившийся в коридоре запах лекарств, спирта и беспомощности, а вплетался в него ещё более противной ноткой. Ругань Мико, прибежавшей на шум и поехавшей с ними “Чтобы ты опять не!..”, звенела в ушах. Август даже слышал фантомные нотации отца: тому всегда было плевать, как сын проводит время с девушками, лишь бы все не закончилось необдуманным браком, незапланированными детьми или скандальными статейками – а последнее явно грозило появиться сегодня. Неудобное кресло ещё больше подчеркивало, до чего же неудобно с позвоночником.
Но все это отвлекало от мыслей о том, что электрокинез снова показывал его место. Август же был в отличном настроении, не хотел ничего плохого, просто поцеловал человека, который ему нравился!.. А Жанет нравились его деньги, о чем сообщил её брат с друзьями, приехавший в больницу. С той ночи Августу там запретили появляться, хотя жертвой стал только кофейный автомат, и Август искренне считал, что проявил лучшие качества, сначала отправив сестру в кабинет, затем заплатив всем за ущерб, а после разнеся потенциального отравителя в метре от потенциального обидчика. Вышло очень красноречиво. Даже обошлось без увольнений! Определенно прогресс.
…совесть, в последнее время говорившая словами Мико, бубнила, что зря он юморит. Настоящая сестра уже молчала, лишь смотрела как на преступника, сидя в машине напротив и сложив руки на груди. Маленькая прокурорша: она всегда была своевольной, а к переходному возрасту вступила в фазу воинственной борьбы за все хорошее против всего плохого (по факту бывшего восстанием одних химер против других во имя чьего-то эго и прибыли – как и все в этом мире). Собственный брат сейчас явно оказался на второй стороне. Пришлось объясняться. Да, все Жанет знала про… ручку “Паркер” и электрокинез. Нет, он спросил разрешения, и что это вообще за обвинение. Эй, у него вообще-то тоже стресс, стремительное падение самооценки и острая недостаточность нормального кофе! Мико фыркнула, прочла лекцию про экологичное общение, он ей – про чужие лицемерие и корысть, и оба, как всегда, оказались правы, хотя Мико немножечко правее. Ровно настолько, чтобы подкатиться под бок ёжиком, пригладившим колючки, будто немо говоря “Меня ты не обидишь, я знаю”. Да. Её – никогда. Во всяком случае, намеренно.
Хотя он и этой… непорядочной Жанет зла не желал. Черт, как же бесило, что электрокинез мог вертеть им, как марионеткой, а Августу оставалось только принимать все! Стоило решить, что он кое-как приспособился, выцарапал себе немного покоя и предсказуемости, как все летело кувырком. Август всю вторую жизнь исправлял ошибку, но та определяла каждый вздох. Он так сильно хотел быть героем, а не бесполезным сыном Хольта, несущим лишь разрушения, – не тем, у которого смартфон уже разрывался от звонка отца. И пусть Мико смилостивилась и взяла гаджет (из них двоих она всегда куда лучше умасливала Хольта-старшего), это мало что меняло.
…пора в Санкт-Петербург. Там уже Август определит все, не позволив электрокинезу взять верх. Там он не ошибется.
