Апломб/Эксельсиор

Помимо прочего Август и так собирался стирать грань между встречами и свиданиями в чужих глазах, подкармливая блогеров и журналистов. Хвала блогерше Грома за скорость и самостоятельность! Хотя фото церемонного поцелуя с полигона могла бы заполучить получше – Август смотрелся не очень – подпись льстила: “А наша заместительница министра точно выбрала технику по качеству, а не по владельцу?”. Отлично! Август хотел, чтобы все видели неоднозначность деловых встреч, а Мария – то, что с народной поддержкой явно будут проблемы. Чтобы понимала, как легко он может сломать всю её карьеру максимально ненавистным ей способом, если они не договорятся. Но пока договориться не выходило даже с электрокинезом. Долбанные искры! Маленькие предатели вспыхнули, когда Августу сказали о том, что Мария благополучно пережила встречу с Волковым, и когда ему захотелось услышать это от неё, и когда она заверила, что все в порядке. Когда она помрачнела, говоря о назначении Стрелкова, когда Август получил отчет о его словах про Марию от Константины, когда разговаривал с Мико и искренне злился на этого дурака, из-за которого Мария приехала без настроения на партию. Когда узнал, что Волков посмел назвать Марию так же, как и Август, шахматной королевой – и после, когда вспоминал её хитрый взгляд из-под ресниц, когда она невзначай об этом упомянула. Августу советовали определять душевные переживания через метафоры, если сложно было их назвать, Рубинштейн скорректировал до сравнений с физическими ощущениями, – и он пытался. Что-то вроде… ощущения ослабленного шарфа на шее. Противного кофе. Подзатыльника. И дразнящего щелчка её пальцев по носу. Передавая слова Волкова, Мария не угрожала – так, показывала, что все понимает и в любой момент может использовать. Ему не должен был нравится азарт, с которым Мария без лишних движений играла отнюдь не в шахматы! Ему нравилось. Мария была вовсе не такой холодной, если не было причин осаждать окружающих взглядом или словами. Она завороженно слушала его рассуждения о технологизации – и слышала именно то, что он говорил, не додумывая за Августа, называя риски и признавая достоинства (Предложила бы честное сотрудничество, и скольких проблем они бы избежали). Устала у себя, но не показывала особого недовольства им, подхватила общую тему про учебу, и даже хулигански улыбнулась, не став поправлять, когда он бросил что-то о комплексах Стрелкова (Договорились бы, и Стрелкова бы выставили по одному слову Августу). Играла одновременно в интеллектуальный теннис фразами и буквально – в шахматы (Август совершенно не интеллектуально задумался о том, что противозаконно так гладить фигуры такими элегантными пальцами, причем без всякого кокетства, в одной задумчивости – благо, беседа быстро отвлекла). Мария могла быть разной, но всегда оставалась собой. Начала улыбаться пусть сомкнутыми губами, но искренне, хотя иногда не по-доброму. Говорила негромко и всегда вежливо, но за приятным голосом хватало полутонов и намеков. Смотрела цепко – и все больше хотелось вытащить у неё из глаз эти льдинки, ворующие у Августа полноту её эмоций. Хотелось сказать, что она не Снежная Королева, как шептались в участке, а Кай… Кая, пораженная осколками кривого зеркала чужих несправедливых оценок – но Марии бы не понравилось. Да и странно ей такое говорить – не друзья же и не… кто-то ещё, и то, что букеты Мария перестала оставлять подальше от участка, ничего не значило. В другой ситуации они могли бы стать союзниками или открытыми врагами, но пока баланс на грани игры и конфронтации устраивал обоих. Август спорил с пиар-отделом о новых стратегиях, обхаживал заказчиков, провел напряженный разговор с британской разведкой, искал новых наемников и адвокатов для деликатных поручений, выслушивал предостережения МАК и даже отмахивался от сектантов, желавших воскресить бога (помогло дать визитку и демонстративно вписать их в ежедневник на следующий год), – и обед с Марией при всей остроте понемногу становился самым расслабленным часом дня. Эта контролируемая опасность, бомба с достаточным временем на таймере, спокойная пока стихия цепляла. Настолько, что становилось сложнее врать. Для отца Мария оставалась чиновницей, которая была не готова платить большие деньги и потому пыталась тянуть время и предлагать выгодные условия для компании в целом (надо было все же подвести к тому, что дроны могут достаться городу бесплатно). Но Мико была прозорливее. На “Что у тебя?” Август пытался отвечать про сеансы у Рубинштейна, дела компании и борьбу с мелкими сошками типа Грома, его блогерши и напарника, которые были ограниченными консерваторами, не желающими терять свой хлеб из-за дронов. Мико искренне болела за него… а потом интересовалась, что со взрывами, и как там “мисс офицер”, из-за которой он искрит, – все же увидела тогда всполох! Сестра не знала ничего об их настоящих планах друг на друга, но в то, что шумиха вокруг них просто продвигала сделку по дронам, верила не до конца. Пару раз приходилось переключать её внимание, чтобы не слушать про то, какой интересный у него взгляд на совместных фото и видео, и то, что замминистра – это прикольно, “она такая сдержанная, вы будете гармонично смотреться!”. Но хотя бы перестала волноваться из-за протеза и спрашивать, работает ли Август с разработкой-браслетом, который ультимативно добавила в его багаж. Лучше бы спрашивала про браслет: врать “Да, конечно, прохожу с ним испытания” было бы проще – искры бы не выдавали. Так что он не хотел торопиться с Марией, планируя выжать из встреч все. Выжидательные ходы – тоже ходы. Только времени все равно не хватило. Слова Константины, личные наблюдения и логика подсказывали, что Мария перестраивает операцию на ходу, и пусть мат она не поставит, поле явно поредеет, а зрители могут переметнуться. Что точно Мария готовит, никто сказать не мог, но все понимали – она не отступит. Её люди, Франсуаза, продолжавшая улыбаться, как ни в чем не бывало, другие спецы, даже полицейские тоже могут доставить хлопот. Особенно настораживал мальчик. Дмитрия Дубина Мария посвящала далеко не во все, но и без того он оказался слишком трудолюбивым и сообразительным со своими ночевками в отделе и кропотливым изучением множества дел. Август даже велел Константине подтолкнуть его к случаям, где его компания правда была не причем – в этом пусть копается получше, пригодится. Не будь у Дмитрия такой веры в химеру справедливости, он бы получил то же предложение, что Константина в своей академии. А пока Август получил новость, что мальчик отличился и верткостью, надавив на адвокатов и задержанных. Дмитрий пока не заслужил звания проблемы, но очень к этому стремился: Август был бы не против ещё пары легких встреч, но понимал, что Мария попытается использовать показания как можно быстрее. Он приехал на новую встречу, будучи уверенным, что достойно подготовился. Увидел её особенно подтянутой, смерившей букет в черно-белой бумаге понимающе-холодным взглядом, принявшей какое-то решение, но подумал, что это ничего не изменит. Ошибся. Партии! Август бы выиграл шахматную: даже уловкой с вопросом заставил Марию прикоснуться к нужной ему фигурке и разыграть нужный гамбит. Он оценил то, как её шахматные ходы дублировали реплики – к примеру, она сделал ход конем, когда упомянула Грома и уже его партию с Птицей. Это был однозначный проигрыщ Августа (Гром снова забирал себе геройские лавры, а ещё дроны теперь формально были не нужны!), и он сам ещё усугубил. Зря Август пошел ва-банк со своей честностью про то, насколько уже контролировал город – вот теперь Мария смотрела с горечью полного непонимания, записывая его к тем, кого надо убрать. Это задело, и он все допортил двойным “гарде”, грубо показав, насколько он в курсе её жизни и как умеет давить на все болевые точки, когда упомянул все же те же шахматы, её отца и положение на работы. Вмиг заледеневшая Мария ответила тем же. Её линзы точно были особенными: даже с её психоанализом невозможно так точно бить словами! – …Наследник Хольт Интернешнл, оружейный принц, человек-киборг. Каково понимать, что Ваша жизнь была распланирована до Вашего рождения отцом? – Очень обидно, ведь даже следуя всем указаниям, Август не дотягивал до идеального образа. – Что Вы либо элегантно несёте свою ношу, либо теряете все, включая имя, потому что Хольт-старший в бастарды Вас запишет, стоит взбрыкнуть? – Невероятно больно, ведь проблемы у родителей только усугубились после его травмы. – Что Вы живите благодаря электроприбору отца, и одна маленькая неполадка – и смерть будет долгой и мучительной? – Попросту страшно, ведь иногда вопреки всем доводам логики казалось, что отцу проще закрыть разом два неудачных проекта – протез с сыном, не наоборот – чем дальше пытаться их улучшить. – Вы не властны ни над чем, и так хотите получить собственное маленькое королевство, что ошибаетесь шаг за шагом. – Она поняла, что?.. – Так может пора стать собой, а не функцией? Может… Не накричать на неё, не надавить сильнее, не бросить в лицо правду про степень его влияния помог лишь заряд, который буквально сорвался с рук. Электричество вымывало гнев и боль, но грозило разрушениями. А эта… ненормальная, лицемерно доведшая Августа до такого состояния, без тени сомнения схватила его выше запястий, успев раньше его людей. Даже Отто себе никогда не позволял такого!.. Прохлада. Август не успел прочувствовать за тот этикетный поцелуй руки, но всегда думал, что её руки прохладные, и угадал. Это было не чем-то неприятным, но скорее остужающим, как освежающий компресс на лоб при температуре. Впрочем, Августу сейчас бы не помешал и он. Мария, видимо, считала, что в моменты таких сильных всплесков он всегда размякал. Вот не зря старался оставаться в одиночестве, когда эмоции выходили из-под контроля! Но раз руки Марии действительно отвлекали, она признала, что сказала лишнего, да ещё и так благородно предлагала помощь, то он не дурак отказываться. Или?.. Не притворялась, не знала всех нюансов. Действительно не знала! – Не обязательно ударить. И с этим тоже можете помочь, – деликатно подсказал Август. Мария помолчала, очевидно, не понимая, и посмотрела на ветвистые молнии, начавшие на расстоянии оплетать её ладони, – самое физическое доказательство, что его как минимум интерес взаимен. Она перевела взгляд на понимающе отвернувшуюся охрану. Наконец Мария с подозрением посмотрела на него – Август очень старался не улыбаться во все тридцать два. В момент, когда поняла, он снова проклял линзы, какими бы они ни были: такого взгляда человека, который попал в свою же ловушку, и испытывает смешанные эмоции по этому поводу, Август не видел никогда. Тем более – так близко. Он не собирался ничего делать, но как же захотелось поцеловать её такую – с распахнутыми прозрачными глазами, балансирующую на грани между силой и бессилием, понимающую, что зря она решила играть с эмоциями. Поцеловать без обычного напора, скорее легко прикоснуться к губам обозначением намерения и обещания “капкана”. Наверно, губы у неё тоже были прохладные – после ледяного кофе – но Август был уверен, что смог бы быстро это исправить. – Только попробуйте, Август. Засужу за харассмент. – Мария не повысила голос, но слова хлестнули слух. “Снежная королева”: да за этим льдом гейзер! Кажется, не следовало так откровенно смотреть. Что же, если Август не мог отпустить руки, то мог снизить напряжение словами. Хотя даже после того, как зримое электричество нейтрализовалось от сжатых ладоней (самый скучный способ, но Мария очень трогательно сдвинула брови, так что он позволил), Август растер запястья, пытаясь прогнать колючки внутри. Жаль, прогнать кое-что другое было сложнее. Пока Мария с волнением следила за партией, Август отвечал встревоженному игрой “Махаону”. Его представителю совсем не нравилось, что “удачный эксперимент” на весь город играет с полицейским, грозя раскрыть малозаконные опыты. Махаоновец заговорил о тех вариантах “первого шага”, который предложил ещё после засады у дома Прокопенко. Тогда они говорили: мистер Хольт ведь знает, как просто все решится, если Мария исчезнет – официально из-за Волкова, конечно. Без неё операция замнется, её люди отвлекутся, другие – общие – начинания пройдут успешнее. Тогда он обещал подумать. В общем-то, они были правы. Август бы разобрался со всем, что Мария подбросила за эту встречу – словами Волкова и задержанных людей, с делом об охранной системе, к которой и правда был непричастен, – но не с её настроем сражаться со всеми, кто покусился на ее любимую химеру. И хотя он собирался переключить Марию на доктора Рубинштейна (Августу надоело, что тот юлит и втихую собирает материалы по его случаю, усилившееся внимание со стороны госструктур помогло бы психиатру принять предложение быстрее), не мог гарантировать, что это сработает. Стопроцентно сработал бы вариант “Махаона”, если честно. Но не воровать же её самому, как серебро из ресторана? Абсурдная мысль почему-то не захотела уходить, зато подкинула образы. Как приятно будет сказать с ироничной официальностью: “Разрешите Вас украсть” и наблюдать за вытянувшимся лицом. Подхватить на руки, вдыхая её цветочно-холодные духи, чувствуя тяжесть тела, и донести до автомобиля, пользуясь ступором и хорошим воспитанием. Вежливо кивать и успокаивающе что-то говорить – она ведь не будет устраивать сцен, попытается надавить на логику, опять вспомнит про закон. Аккуратно опустить на сидение, пристегнуть – он за безопасность в любых условиях – и сесть рядом, триумфально откинувшись на мягкое сидение. И, молча улыбаясь, смотреть-смотреть-смотреть в глаза, пока Мария будет осознавать, что из этой ловушки уже не выберется. …хотя все это, конечно, не о Марии – даже не занимайся она спортом, ударила бы и словом, и кулаком, все стало бы каким-то совсем несуразным. И не об Августе – с его электрокинезом и четким пониманием про “сначала спроси, потом делай”. И даже если… просто если – она отвернулась бы, как когда он сказал про искру, и лед в глазах никогда бы не разморозился, даже забери он линзы. Мико бы сказала, что так вообще нельзя, и Август бы согласился, что с Марией – точно. Так что никакой кинематографичности, только прагматизм. Август убедил “махаоновцев”, что вопрос решится до конца завтрашнего дня. Министерские согласились поддержать небольшой спектакль перед Марией на будущем совещании, чтобы самим остаться в белом. Ладно, подарит он эти дроны в качестве широкого жеста (благотворительность и секретные программы и так принесут репутационную и практическую выгоду благодаря городским системам поощрения). И задержит Франсуазу, чтобы потом вернуть на своих условиях, когда Мария взбрыкнет – а та явно ещё попытается проверить, насколько он отказался от незаметной экспансии. Вот так, аккуратно и… …и несбыточно: его прекраснодушие вышло боком. Министерское совещание прошло неровно: Мария даже через экран явно заметила странные настроения коллег, а те, кому предложения Августа не нравились, пусть и не собирались выступать открыто, могли будто бы случайно раскрыть ей глаза. Как и зарубежные структуры – МАК предупредило, что после столкновения Августа с сектантами агент Дельта втихую послал каких-то “своих” агентов присматривать за ним: древний бог оказался не совсем химерой больного коллективного разума. Словно этого было мало, британская разведка закономерно интересовалась, почему обещанный Призрак сбежал в закат, и пришлось обещать ещё одну технологию со скидкой. Отцу такое “разбрасывание наследием” не понравилось: Август не то чтобы узнал о себе что-то новое, но по старым ранам как перцем сыпануло. “Никчемный мальчишка”, “инфантильная бестолочь”, “я все оставлю Мико, и плевать, что она девчонка, она хотя бы красиво все взорвет, а не раздарит!.. Ах да, забыл: ты ведь тоже мастер и в том, и другом”. Отец никогда не опускался до пощечин, всего один раз обидно дал подзатыльник, после чего ему самому стало неловко (не из-за морали, а из-за традиций: как же так, поступил по-плебейски!), но иногда казалось, что лучше уж подзатыльник. Сам Август держал глухую оборону, пережидая острую фазу, и затем ровно, безэмоционально – малейшая искра могла все испортить – гнул свою линию. Приходилось делать компромисс на процентов 80, но 20 неизменно были важнее – как и сейчас, настаивая, что бесплатные дроны ещё принесут прибыль и он все ещё переиграет, а в остальном дорогой отец прав. Только вот заряду это было не объяснить… Отто без указаний набрал Рубинштейна, видя, как молний становится больше. Психиатр усугубил. Рубинштейн уже знал о предложении “Махаона” по Марии и ободряюще заметил, что если сложно соглашаться с таким варварством (“Хотя все это ради научного прогресса и помощи человечеству, это необходимые жертвы”), то он может помочь. Палат в клинике много, контроля мало, он давно хотел поработать ещё с кем-нибудь в органах. – “Мария” – “Римма”, – вдохновленно вещал доктор. – Немного надавить на её чувство долга, видоизменить его, убрать борьбу против стереотипов – и сколько энергии высвободится! – А будь у Вас возможность, Вы бы и из меня электродвойника сделали? – мрачно осведомился Август, и сорвавшийся заряд поддержал треском. – Что Вы, что Вы, нет! Вы и так уникальны. И очень нестабильны… Вы не можете решить проблему с этой женщиной, мистер Хольт, а почему? Потому что видите в ней себя, и что с собой делать – не придумали. Мы уже обсуждали: Вы далеко не так эмоциональны, как о себе думаете, но привыкли ярко реагировать на стимулы из-за травмы и протеза. Здесь повлияли и проблемы с отцом, но если Вы просили их не касаться... А Мария Андреевна, напротив, сама себя приглушает, хотя куда более чувствительна, чем кажется другим. Вижу, Вы тоже это заметили. Ещё Вы с ней амбициозны, профессионально жестоки, и, извините, все же упомяну – все ещё хотите заслужить одобрение отцов… – Моя неэмоциональность сейчас спалит чертов смартфон, по которому я слушаю этот бред! Второй раз за день, давайте о другом! – даже понимая, что не стоит так реагировать, не сдержался Август. Ладони снова кололо, и он понимал, что успокоительным сегодня не отделается. – Да, конечно, но хотелось бы уточнить. Какой второй раз?.. О, Вы о Вашем сегодняшнем разговоре за обедом с Марией Андреевной? – Она провоцировала, чтобы я потерял контроль. – Безусловно: Мария Андреевна знала, что делает. Я просмотрел все видео с камер, это впечатляет. Какой экземпляр! – Рубинштейн хищно подался вперед на своем кресле. – Мистер Хольт, это прозвучит цинично, но если Мария Андреевна нужна Вам только… – Какая неумелая уловка: она вовсе мне не нужна. Просто… лишняя кровь сейчас ни к чему. Волкову уже нет смысла её убирать, её исчезновение не свяжут с ним, кто-то может выйти на меня, и… Вы знаете, кто её отец? – Не горячитесь. Я знаю, что ни он, ни другие не обвинят Вас. И никакой лишней крови, все будет очень цивильно. Для возвращения к должности Марии Андреевне нужно будет пройти некоторых врачей, ей порекомендуют меня, и на сеансе её захлестнут эмоции – после всех треволнений и взрывов это более чем естественно. Госпитализация тоже вопросов не вызовет. А после курса лечения я буду рад наблюдать за ней вне палаты. Она больше никому не помешает, это я обещаю… Все технические моменты и улаживания с “Махаоном” возьму на себя, Вам останется только информационная поддержка. Уладит с “Махаоном”, как же: было очень похоже на то, что компания не была бы настойчива с таким “первым шагом”, если бы не Рубинштейн. Здесь уже дело явно не только в Марии. – Всего-то? – Хотя я был бы признателен за интересный материал, когда горожане к Вам привыкнут. Люди Вас полюбят, уверен, – и какая-нибудь программа доступного здоровья, которая снимет стигму с посещения государственной психологической клиники, поможет нам обоим и жителям города. Ах вот что: “Махаону” важнее результат от уже привезенных людей, а Рубинштейн в вечном поиске идеальных пациентов. Захотелось иронично спросить, не хочет ли доктор весь город просеять в поисках самых восприимчивых, но Август осекся, не желая слышать ответа. – Ладно, я подумаю… Вы говорили, что совершенствуете гипноз. Могу предложить кое-кого интересного – нужны сведения по максимуму об идущей против меня операции. – Те, что Вы не хотите вытаскивать так из вовсе не нужной Вам Марии Андреевны? – проницательно улыбнулся психиатр. Вопрос почему-то поставил в тупик, хотя причина была вовсе не загадочной: просто Франсуазу было задержать проще. И картинки ненужные в голову не лезли, и совесть-Мико почти не нудела – шпионка-то знала, на что шла. Нет, в смысле, Мария тоже должна была понимать… Но это другое. Франсуазе он все же доверял. И теперь в красках описал, кто и почему её сдал – и зачем ей сейчас быть честной. Средний палец, поднятый в интернациональном жесте несогласия, в других обстоятельствах ей пригрозили бы сломать. Но особого вреда от шпионки не было, Марии бы явно не понравилась пострадавшая от него Франсуаза, а вот градусов неприязни к Рубинштейну это бы добавило… Ну, если все-таки Мария останется на свободе – Август ещё не решил. И посещение доктора определенно не помогло принять его предложение. Рубинштейн прибыл быстро, немного огорчился, что насовсем ему девушку не отдадут (“Люди под прикрытием – это очень интересно, они сами работают над другими своими образами!”), но гипноз провел результативно – хотя под конец тот больше походил на экзорцизм. – А Вы точно психиатр? Ну, клятву Гиппократа давали? – спросил Август, глядя на Франсуазу, которой пришлось останавливать идущую носом кровь. После паники, какой не было, и когда её задержали, и начавшейся истерики девушку пробило дрожью, и она упала со стула, заливая одежду и ковер красным. – Это всегда так? Она с ума не сойдет? – Клятву я давал и действую сообразно с ней, помогая людям. А “сойти с ума” – понятие растяжимое, я ведь уже высказывал Вам свои взгляды на так называемую норму, – благожелательно напомнил Рубинштейн, раскрывая закатившиеся глаза Франсуазы с врачебной аккуратностью. – Гипноз не всегда так… травматичен, здесь профессия наложила свой отпечаток. Я не учел, что спецагенты такого уровня готовы к допросам в разных формах, пришлось применить более агрессивный стиль. Могут быть потеря краткосрочной памяти, панические атаки, тревожность, апатия и нарушения сна, пожалуй… Анна, Вы с нами? Нет-нет-нет, никаких резких движений, для начала сядьте на пол и вот так наклонитесь вперед, сейчас важно, чтобы кровь не полилась через носоглотку. Спокойно, я придержу… Мистер Хольт, я бы рекомендовал через полчаса осмотр врача – не нравится мне это кровотечение – и что-нибудь сладкое и калорийное. У пациентки и так стресс… – Она не пациентка, – обозначил сбитый с толку Август. – Мистер Хольт, все люди, с которыми я поработал – мои пациенты, – со снисходительной уверенностью сообщили ему. – У пациентки и так стресс, сегодня, пожалуй, не обойтись без снотворного... Во-от так, поднимаемся. Анна, Вы молодец, но я бы советовал проработать… Мистер Хольт, попрошу минутку уединения с Анной: я не могу оставить пациентку без рекомендаций, а Вам это не пригодится, так что попрошу отойти. Создайте хотя бы подобие конфиденциальности… И он серьёзно что-то тихо говорил дезориентированной девушке, вытирая ей кровь поданой салфеткой, – даже помахал рукой на охрану, которая собиралась отвести Франсуазу обратно: “Две минуты, что за нетерпение?.. И принесите воды”. Августа не волновала неэтичность опытов доктора – хотя иногда становилось неуютно от тех бездн, куда Рубинштейн загонял подопечных, – но это уже походило не на профессиональную увлеченность, а на одержимость. “Мои пациенты”... Доктор и Августа приписал к ним? Судя по тому, что ему тоже достался непрошенный совет на прощание, – да. “Разберитесь с собой, мистер Хольт, и проблемы станут решаться легче. Вам станет легче, если Вы что-то делегируете”. Скорее “кого-то”. И черта с два: Мария не должна оказаться “пациенткой”. Безо всякой рефлексии – треск! (эх, опять менять планшет, а этот был неплох) – и перебора вариантов. Нет, просто нет. И обидно было. Рубинштейн явно не захочет по-хорошему отказываться от своих изысканий – все во имя химеры альтернативной науки, разумеется. Так же, как искренне он наслаждался гипнозом, раз за разом задавая вопрос, пока Франсуаза захлебывалась плачем, он безо всякого лицемерия помогал ей потом. Это пугало больше любых опытов – хотя бы потому, что такую гибкость не просчитать. Черт, а казался таким перспективным!.. Август посмотрел на протянутую без просьбы маску удивленно, но взял. Отто угадал: определенно нужно было успокоиться. И проанализировать все трезво. Что было на данный момент? Мария, которая чувствовала подвох; “Махаон” со своими требованиями; город без окончательной сдачи; политики, которые трусили действовать решительно; британцы, которые не боялись ставить условия; отец, не видевший его стараний; Рубинштейн, видевший слишком много; Мария, которую нельзя никому отдавать, – попытки к чему-то прийти пересобирали в нём эмоции, как головоломку, и разгоняли электричество. Все тело будто растерли спиртом – неприятное тепло расползалось неумолимой волной, фантомно жгло и объективно поднимало температуру. Мелкие молнии обвили ладони, словно щупальца, от их мельтешения Август раздражался ещё больше, а не сходящие встретил уже без удивления. Кто б сомневался, что заряд окажется постоянный! Не помогли ни маска, ни спортзал, а перчатки лишь сдерживали его. Во врачей с их тестированием Август чуть не запустил их же опросниками. Коктейль из успокоительных Отто и попытки Николь с аналитиками проработать варианты действий помогли чуть лучше. Мико ещё позвонила не вовремя, вдобавок с подозрением спрашивала, все ли в порядке – но симулировать хорошее настроение Август научился давно. Он старался действовать логично и, потуже затянув перчатки (ладони уже можно было использовать, как грелки), выслушал Софью: та передала, что Рубинштейн устроил ревизию всей больнице после разговора с “Махаоном”. Обычно спустя неделю после такого палаты занимали особые пациенты. Август и сам бы не смог объяснить, что дернуло пойти его к “пациентке”, пребывавшей в своей комнате. Обычные медики, осмотревшие её, не нашли никаких причин для своего вмешательства, указали только апатию – и Франсуаза, лежавшая пластом, будто на потолке было что-то интересное, это доказывала. Ничего удивительного, но… определенное неудобство это могло доставить. Август постучал по косяку, привлекая внимание – та молча повернулась к стене. Ладно, попробуем по-другому: – Я только сказать, что ты должна мне за испорченный ковер, помимо прочего. Я бы вычел из твоей зарплаты – тем более ты, как выяснилось, на двойном окладе. Она медленно повернулась обратно, посмотрела удивленно, подумала. Ответила без прежней уверенности и изобретательности, но и без надлома: – Сбейте с тех, кто меня сдал. Заторможенно, но адекватно: время помогало. Сон тоже должен пойти на пользу – таблетки Август оставил. Франсуазу вполне можно было бы показать Марии, не опасаясь ненависти: за своих агентов она не сентиментально, без слез и глупостей, но глубоко, с решимостью наказать виновных, переживала. Ну, если он все же собирался… Собирался что? Время утекало, и надо была короткая рокировка, что указала бы всем на их места и прогнала бы наконец электрокинез. К Рубинштейну обращаться с этим было недальновидно и не зачем: Август и сам понимал, что нужно сделать, чтобы все дни зревший в нем комплекс чувств изменился до приемлемого. При таком жаре нужен был… лед.