Апломб/Эксельсиор

Это был случай, когда Август предпочел бы ошибиться – но оказался прискорбно прав. – Я понимаю, Ваши люди не причем, вина за пожар на других, – уведомил психиатр, не дав и начать объясняться. – Я обвинил их, чтобы настоящие виновники думали, что не раскрыты. Но мистер Хольт, это несерьёзно. Я подчеркнул, что все пертурбации в городе не должны затронуть мою больницу. Мои пациенты испуганы, мои труды исчезли, моё исследование под угрозой – пока идет дело, у полиции есть легальный повод здесь бывать!.. Извините за повышенный тон, горячусь, – он глубоко вдохнул и выдохнул и пожаловался по-человечески: – Здесь хаос, даже кофе не выпить, у моей ассистентки все валится из рук, и я её не виню, я сам не то что работать, я думать не могу в такой обстановке. Я лишь скромный ученый с авторскими методами, человек мирный и беспомощный перед грубой силой. И я звоню Вам в надежде на исправление ситуации. Вам, а не нашим общим знакомым, понимаете? – Понимаю… – Рубинштейн решил нажаловаться всем, получив побольше выгоды от ситуации. – Архив я верну завтра. Если Ваша… Гемма не на связи, могу сам поговорить со Стрелковым. Он и так зол на майора Грома, в этот раз тому не отвертеться. Уверен, что именно Гром стоит за этим. – Точно можно сказать, если я переговорю с Марией Андреевной. – Кто бы сомневался! – Она вряд ли… – О, простите, оговорился: когда, – без повышения тона и нажима, точно лишь исправлял себя, сказал Рубинштейн – впервые за все общение перебив Августа. – “Махаону” стоит знать, откуда была утечка сведений о моих опытах: Юлия Валерьевна в свой визит сказала, что ничего существенного у неё нет, а я сделал все, чтобы она не решила вернуться. Это Мария Андреевна, определенно. Либо её прямой приказ, либо… чей-то ещё, связанный с ней. – Вы вроде бы сказали, что не обвиняете меня. И Мария тоже не причем: уже по Пчелкиной можно понять, что их компания ненавидит дисциплину и действует как придется. Будь это Мария, все было бы четче. Готов поручиться, она даже не знает: я слушаю все её разговоры в особняке, в районе происшествия она ни с кем не созванивалась. – Не созванивалась? Вы даже её телефон не забрали? Мистер Хольт, Ваше джентльменское отношение впечатляет… – тяжелый вздох напомнил отца. – Но сдается мне, Мария Андреевна расскажет много интересного, если Вы его убавите и… – Попробую – и Вам передам все, что она расскажет, – отбрил Август, прежде чем снять перчатку, чтобы гаджет изжарили молнии. Спортзал. Срочно. И ее туда же! Вздумали здесь устраивать пародию на мат Легаля. Август теперь Марию не отпустит, пока Рубинштейн не станет его личным психиатром – удар. И правда, никакой ей больше связи с полицейскими, надо будет включить глушилку – удар. Теперь она очень ему должна, даже если ей всё не нравится, – удар, удар, удар! А пока Марии не нравилась то ли сила удара, подпитанного зарядом, то ли взгляд, который Август бросил на нее перед тем, как тренер пошатнулся от выброшенной руки. Может, повесить свои портреты на пол и потолок, чтоб хоть так в глаза смотрела? Ну или сообщать новости – Мария невольно вскинула взгляд. Нет, ничего конкретного она не знала, а про общий антирубинштейновский вектор Август понимал и так. Мария улыбнулась – азартно и с облегчением – когда по его словам дособрала картину пожара у себя в голове, с интересом слушала про сверхлюдей и, казалось, не понимала, в какую ситуацию её поставила чужая выходка. А он плохо понимал логические связи в её голове: сдержался, и словом не обмолвился про помощь, но Мария успела додумать и оскорбиться. – Про помощь я не говорил. Что Вас так… раздражает в ней? Сложно признать, что Вы можете помочь? Какие-то моральные соображения про помощь врагу? – С неё сталось бы: партизане на захватчиков не работают. – Или боитесь? – ...что ручка Паркер действительно окажется меньшей жертвой? что потом Мария не сможет относиться к нему так же? что он побеждает уже тем, что она не равнодушна и субъективна?.. Мария вскинулась, значит, не угадал. Август поддел аккуратнее, чем собирался: – Мы ведь взрослые люди, можем не обращать внимания на стереотипы. – Взрослые люди не обращают внимания на стереотип, а не на позицию другого. – И острый, как укол шпагой, взгляд. Хм, а когда она его за руки держала, это что за позиция была – опережающая? Или когда отпустила фразу на грани приличия? – Это связанные понятия, – все же чуть мягче сказал Август, чувствуя, что она чем-то недовольна. Формально он был прав, но она имела в виду другое: – Вы удивитесь, но последнее, о чем я мечтала в этой жизни – понимать, что Ваше волшебное слово “Анна” сильнее моего “Засужу”. Даже знать не хочу, как Вы проверяли, что работает, а что нет. Август, при всем – оставшемся – уважении… Мария злилась. С закатанными рукавами рубашки, волосами, собранными в низкий хвост с этой зеленой резинкой, в тапочках она должна была смотреться нелепо или даже мило в своей сердитости, эдакой грозной кошечкой. Но выглядела подобравшейся, суровой, заострившейся от ещё более прямой осанки и поджатых бледных губ – как человек, который пристрелит, если переступить черту. То есть, переживет всё, потому что своих не бросает, а Франсуаза явно в их числе; выберется и, даже если разучилась стрелять, специально для него научится. Августа обдавало таким ледяным презрением даже без линз, что неловко становилось. Неловко и неприятно. И почему он должен оправдываться? Ладно Мико с Дубиным – дети ещё, но Мария взрослая! Как можно быть такой ханжой-эгоисткой и не понимать, что халат он носит банально потому, что вправе выглядеть как угодно в своем доме (да и позвоночник отдыхает); что он не контролирует свои эмоции, зато прекрасно контролирует поступки; что её защищает! Да она сама заикнулась про эту помощь, сама себе что-то придумывала, сама выводит его, хотя он и так по её милости… Теперь злился он – до снова прорвавшейся искры. – Я бы мог сказать Вам, как господину Дубину, что у меня есть принципы, или как Мико, что иногда только через время понимаешь – очередную даму больше твои деньги интересуют… Но Вы не поверите. Ладно. Закройте глаза, не дергайтесь, отвечайте, я настаиваю. – Ну напросилась же! Мария пыталась казаться спокойной, но во взгляде проступило презрение и мрачное удовлетворение, как у человека, который ждал худшего и дождался. Это она Дубину про вечеринки сказала? И курила вчера из-за этого? Зачем тогда пришла? Ах да, Франсуаза… Мария зажмурилась на совесть и дернула плечом так, будто заранее сбрасывала его ладонь. Не сжалась, но напряглась, как в ожидании боли. Чуть дрогнули руки – наверно, хотела убрать ладони в карманы или сжать в кулаки. И без очков понятно, о чем она думала. И это опять было не тем, чего он хотел – как тогда, когда в её глазах стыл абсолютный ноль. Все было не то: прокисшее вино, сбежавший кофе, сложный коктейль эмоций в венах. Август стянул перчатки, и Мария, услышав треск, вздохнула пасмурно. …её не было жалко – сильных людей жалостью не оскорбляют. И все же, наверно, зря он так. Изучил ещё до встречи, понял характер, и до очевидного не дошел, решив, что где он и где другие, с кем Марии выпало несчастье общаться. Не дал себе труда поразмыслить, что она думает о его отношении в целом. Не подумал, как ей вообще после того, как какие-никакие, но “свои”, те, с кем столько проработала, предали – наверно, доверие к миру это сильно расшатывает. Во всяком случае, не способствует доверию к человеку, которому тебя передали, и который – возможно – пару раз перегнул палку. Детское “она первая начала” к ситуации явно перестало подходить. И даже сейчас ничего не скажет, партизанка. – Будет больно – скажите. – Так отвратно целуетесь? – Хотя нет, вот такого он бы услышал очень много. Август фыркнул, настраиваясь, и прикоснулся. Мария лишь вдохнула глубже – но не отпрянула, не вскрикнула, не застыла куклой, её не прошило молниями – те лишь ластились и поглаживали лицо, делая то, что нельзя было ему. Зато Август мог говорить – и нащупывал верные фразы и интонации, как правильные кнопки на незнакомом устройстве. Не то – и будет взрыв. Не так – и его просто перестанут воспринимать. Извиняться искренне Август не умел и считал бессмысленным учиться: либо не за что, либо есть за что, и если пострадавший важен, то лучше компенсировать, чем тянуть этикетные ничего не значащие формулы. Ситуацию сейчас они с Марией явно видели по-разному, и он очень старался объясняться логикой, с облегчением видя, что работает – она расслабляется… Но все же перешел к чувствам. – А Вы космически красивы. Это не угроза, комплимент или подкол, это факт. – Такой же, как и тот, что Август не сразу это понял: и про красоту, и про то, что не хочет давить, выбивая из колеи, на её сложные отношение к восприятию себя красивой. – “Мария красива, потому что она Мария”, есть такое стихотворение. Потому что это не только о внешнем, это о характере и – будь я религиозным – о душе. Что бы Вы не думали, я Вас… – да, именно сейчас надо было запнуться, и не сразу подобрать что-нибудь приемлемое, молодец, Август! – уважаю не только за красивые глаза – за мысль во взгляде. – Линзы забрали, чтобы удобнее было мысль рассматривать? – хмыкнула она. Прозвучало уличающе-сварливо, но до него наконец дошло, что для Марии, видимо, это приравнивалось к тому, чтобы забрать одежду. – Нет. Чтобы эмоции льдом не перебивались, – честно ответил он и не сдержался: – Вы такая яркая и такая упрямая... По-хорошему было пора предлагать открыть глаза и формулировать рассказ про электрокинез, но захотелось побыть так ещё хоть секунду – Мария молча думает о его словах, пока его палец проводит по её щеке отрезок, до которого хотелось бы сократить расстояние во всех смыслах, и все в равновесии. Но она сама распахнула глаза и замерла, потрясенно глядя на молнии… не боясь, но любуясь, словно те были украшениями. От такого взгляда складное завершение куда-то делось и осталось лишь пафосное: “Вы видели силу заряда. Если он не может Вам навредить, я тем более не смогу”. Мария посмотрела ему в глаза – удивленно, но без неприязни или страха – и, кажется, увидела больше, чем он хотел бы. Она неловко признала ошибку, спросила о самочувствии из-за постоянного заряда, соврала, что вне поля, – и Август понял, что инцидент исчерпан. Но чтобы убедиться… – Как будто я не догадываюсь, что Вы партизанка и гуляете по всему особняку не просто так. О, да, забыл в объяснении спальню. Я не настаиваю, не использую волшебные слова, но я там обычно после полуночи. Так, мало ли. – Без улыбки и угрозы, так, уточнением, заурядной деталью – не дай богини эмансипации, сейчас прозвучит как приказ или предложение. Видимо, прозвучало нормально – просто как демонстрация, что он знает, где она сегодня гуляла и что искала. По тому, как Мария закатила глаза и ретировалась, было ясно, что она спокойно приняла возврат к их обычному общению. – Сэр, не будет никаких новых указаний? – поинтересовался Отто, проведя её взглядом. – Статус Вашей особой гостьи не изменился? – Нет. Хотя... Нет. – Ладно, пусть созванивается, глушить можно и точечно, если беседа свернет не туда, а так будет шанс узнать что-то ещё. Но беседа с Дмитрием свернула не туда в другом смысле. Конечно, Мария не сказала мальчику, какой сценой они обязаны его длинному языку и выходке у Рубинштейна. Она обменялась обычными намеками, заставив Августа утомленно подумать, в чем ей мог клясться Дмитрий, что сдвинулось на завтра, и что за рапорт на Стрелкова мальчик может подать – сообщить его начальству о двурушничестве? Ух, какая может получится заварушка между ФСБ и её министерством… если только она достанет доказательства, что маловероятно. Но вот если Гром с блогершей, окончательно направленные на Рубинштейна, убедят почтенных генералов в связи психиатра с Геммой и Стрелковым – выйдет очень интересно. Перспективно в том числе для сценариев будущего, где ни Мария, ни он не потеряют лица и репутации. Особенно любопытным такой вариант стал после того, как Мария прямо сказала оставить Августа в покое (вероятно для того, чтобы заняться им лично, разумеется, что Август категорически приветствовал) и развеяла часть иллюзий. Кое-где преувеличила, под конец сбилась на восхваление химер, но ее реформа в таком виде выглядела уже не чем-то поверхностным и ничего не меняющим, но любопытным. Август, конечно, догадывался об использовании себя – ещё на партии Птицы и Грома Мария прямым текстом говорила о сотрудничестве и некоторых ограничениях “Хольт Интернешнл”. Но её аппетит вдохновлял. Сдвигать свои мешающие фигурки, типа Грома, и не ставить мат, но сделать чужие фигурки – Августа, Волкова, Разумовского – своими. Что-то в этом было... Оскорбленный в лучших чувствах Дубин не понял ни этого, ни того, что Мария в том числе отгоняла его от себя, как щенка. Чтобы точно не попал под раздачу? Или это притворство, чтобы усыпить бдительность? Или она правда устала и решила плыть по течению? Скорее, понемногу от всего. Но наказание за пожар вышло отличным: мальчик-рыцарь понял, что королева сама немножко дракон, который под настроение кого угодно сожрет – были бы силы и возможность – и Дубину это не понравилось. А Августу – очень даже. Насколько было бы проще, работай они вместе против того же Рубинштейна! Тот уже должен был успокоиться, и Август рискнул его набрать. Доктор участливо выслушал все – смартфон сгорел, Август погорячился, Мария не причем – и вздохнул: – Мистер Хольт, я понимаю Вашу реакцию. Ни в коей мере не претендую ни на указания, ни на укоры. В последние дни между нами возникло явное недопонимание, которое мешает нам обоим быть объективными, и мне бы очень хотелось его развеять. Но мне понадобится Ваша помощь. Сразу скажу: Мария Андреевна может остаться у Вас. – Спасибо, что разрешили, – фыркнул Август, все же удивленный внезапной уступчивостью. Хотя Мария была не его… фигуркой, он чувствовал себя как при шахматном рентгене , просчитывая варианты. На месте Рубинштейна он бы потребовал и Марию, и Франсуазу, ещё и Грома на закуску. Грома, кстати, не жалко, вполне можно бы... – Но узнать кое-что все же хотелось бы. – Что у неё спросить? – Мистер Хольт, Мария Андреевна достаточно осторожна, чтобы тайно что-то проворачивать даже в таких условиях кажущегося надзора и скрывать это за чем-то обыденным. Возможно, лгать она не умеет, но внимание переключает прекрасно. Не замечали? – Нет. – Кроме того, как она выкрутила все в кафе, но это другое. – Вы совсем её не знаете. – А Вы? Вам самому не интересно, что у неё в голове и верно ли Вы её понимаете? Она сложный человек, и я не сомневаюсь, что Вы уже это оценили. Дайте угадаю: никаких голодовок, давления на жалость или, наоборот, открытой грубости. Просто нелогичные поступки. Упрямство. Отстаивание границ, на которые Вы и не покушаетесь… – Рубинштейн сделал паузу, и Август понял, что сам сейчас не сможет правдоподобно соврать о том, что психиатр везде ошибся. – Вас это раздражает, и Вы не в том положении, чтобы поддаваться этим эмоциям. Я видел перчатки, когда Вы жали ей руку на передаче дронов. Не стало легче?.. Быстрого решения проблемы не обещаю, но посмотрю, как сдвинуть ситуацию с этой точки. – Не думаю, что Мария в настроении общаться, – понимая, что его почти убедили, спросил Август. – Я понимаю. У неё такой стресс с быстрым изменением обстановки, с туманным будущим, с паттернами, которые не сработали, что сейчас Мария Андреевна может замкнуться в себе. Сломаться... Вам обоим нужна помощь. А мне – спокойствие и практика. Поможем друг другу? С радостью сообщил бы “Махаону”, что мы нашли общий язык. При переводе это значило примерно: “Понятно, что так просто Вы её не отдадите, а заставить пока не могу, поэтому буду делать вид, что довольствуюсь малым и помогаю Вам”. Неплохо, а за “пока” Август намеревался сделать свое предложение Рубинштейну таким, от которого не отказываются. – Только из уважения к Вам… Давайте в этот раз без травм. И не так долго, как с Франсуазой. – Как скажете. Подумайте, что хотите спросить сами. Август думал, пока Рубинштейн добирался со своего острова. И понимал, что это нечестно. Франсуаза была инструментом, пусть и достаточно самостоятельным, вытаскивать из неё сведения гипнозом было даже подобием благодарности за всю другую хорошо сделанную работу. Но с Марией действовать так казалось неуважительным к ней и себе – все равно что привлечь программу в живой шахматной партии вместо того, чтобы выиграть самому. Третий человек между ними будет лишним, весь баланс снова нарушится. – Будьте мягче. Мы сегодня… довольно эмоционально кое-что обсуждали, – провожая Рубинштейна к комнате Марии, предупредил Август. – Замечательно: так будет куда проще. Пожалуй, сначала мы правда просто побеседуем. “Просто беседа” в представлении Рубинштейна оказалась лжеприятельским разговором с пометками в планшет, перетекшим в непрошенный психоанализ. Мария, наверно, подумала, что это двойной шах. Держалась отлично, пытаясь узнать больше о Гемме, но наверняка и такие реакции давали какой-то материал Рубинштейну. Психологический профиль он уже успел составить! Август хмуро смотрел на Софью, чтобы не буравить взглядом психиатра, и не видеть, как Мария едва ли не дергалась от его фраз, будто от пощечин. Август в кафе указал на болевые точки, психиатр же сейчас к каждой подцепил крючок и тянул, будто надеясь стащить с неё кожу и как следует изучить. Препарировал страхи и стремления, распарывал каждый шрам. Август не хотел бы попасть под такой разбор. И очень надеялся, что это действительно нужно для гипноза – ему не нравилось молчание Марии. Гипноз понравился ещё меньше. Франсуаза старалась не говорить, а Мария решила поступить по-другому: на первые вопросы отвечала явно добровольно, не отказывая себе в сарказме. Но уже на связи Разумовского и Птицы её речь стала медленнее и автоматичнее. О Рубинштейне Мария тоже знала больше, чем демонстрировала, хоть доказательств не было, – психиатр тонко улыбнулся Августу: “Не причем она, как же”. Он сам не сдержал ухмылки, когда Мария сказала, что Разумовский в момент просветления предоставил два флеш-носителя, один из которых все ещё был с ней. Диверсантка, самоуверенная до смешного, и не знающая даже о “Махаоне” – доктор расслабился, услышав “Ничего” на вопрос о фармацевтической компании. Никаких определенных приказов она не отдавала, и уже наступила уже очередь Августа тянуть: “Как я и говорил”. Рубинштейн не сдавался: – У Вас есть Ваши люди в моей больнице? Кто? Вот теперь Мария вздрогнула – как от резкого звука. Попыталась покачать головой и вцепилась в спинку кровати так, что впору было запереживать за ногти. Взгляд блеснул подступающими слезами. – Вы себе делаете хуже. Это не такая ценная информация. Но не для неё. Закушенная губа выделялась на обескровленном лице, Мария вытянулась струной – на мгновение Август подумал, что она сейчас упадет в обморок. Может, даже осознанно перестанет цепляться за реальность, чтобы не сказать лишнего. И хоть бы обморок, а не подскочившее давление и кровотечение! – Сворачивайтесь. Все равно там дилетанты, раз ничего не разузнали про наше сотрудничество, – ответил Август на вмиг ставший острым взгляд Рубинштейна. – Проверьте санитаров. И спросите у своей Геммы. Плохо она работает, раз просмотрела такое. Или вовсе решила не докладывать? Эта мысль явно оскорбила профессиональные чувства психиатра: в свою планшетку с записями он сделал очередную пометку демонстративно быстро и помолчал, укоризненно глядя через линзы очков. Август столь же демонстративно поправил перчатки. – Мистер Хольт, Вам вредно волноваться, тем более по пустякам... У Вас самого точно нет вопросов? – Нет, никаких, выводите её из этого состояния. – Уверены? А про её планы на Ваш счет? Тоже не спрашивать? – с фальшивой дотошностью поинтересовался доктор. – В конце концов, подумайте о своем здоровье: такой накал эмоций вреден, Вы же знаете. – Да, и вреден в том числе для дру… Что с ней? Мария так же сидела, держась за кровать, не падала и даже не покачивалась, на лице не было ни крови, ни слез, но что-то в этом всем было здорово неестественное. Она застыла как-то по-другому, и Август спустя безумно долгую секунду понял – Мария не дышала. А после прижала ко рту ладонь, душа вздох и крик. – Мария Андре… Софа! По итогу больше всего шума оказалось от Августа – как было не высказать все?! Пока доктор выводил Марию из подобия транса, а Софа пыталась отнять запястье, бормоча, что это ничего страшного, хотя бы не прокушенный язык, Август бестолково заглядывал в глаза, стараясь поймать мгновение, когда взгляд станет осмысленным. “Отойдите, Вы её напугаете” – можно подумать, при социальной дистанции Мария вмиг обретет душевное равновесие!.. Черт, лучше бы кровь. – Мистер Хольт, это частный случай. Никакой опасности для жизни не было, невозможно задохнуться по своему желанию, да и, вероятно, это стало следствием желания потянуть время для ответа. Видимо, она знала о гипнозе, и подготовилась, а Ваши… эмоциональные обсуждения и так мобилизовали все ресурсы психики. Ещё и Вы под руку начали говорить. – Рубинштейн даже не брал труд защищаться или нападать, лишь объяснял, как маленькому ребенку. – Увы, как материал она, гм, не годится… – Вы ошиблись? Какая неожиданность! – Ваш сарказм совершенно некстати. Очень даже кстати. Хотя новость радовала – теперь можно не думать о том, что Рубинштейн исхитрится забрать Марию. Тем более пока она в таком состоянии: безвольная и не отзывающаяся ни на слова, ни тормошение Софьи. – Я уже даже не спрашиваю, нормально это или нет – просто: теперь-то что? У меня появилась живая статуя Ваших неудач? Спасибо, что в этот раз без порчи имущества – ковер из-за крови на выброс… – Софа, дай мистеру Хольту успокоительное – пока ему нужно больше, чем Марии Андреевне. Самоуверенный докторишка!.. Софья поймала взгляд Августа и разумно сделала вид, что она слишком занята растиранием запястья Марии. Та приходила в себя дольше и неравномернее Франсуазы: безэмоционально выдала что-то про суд, а спустя полминуты уже вскочила, и взгляд заметался по комнате, будто её заперли. Ей бы, наверно, правда не помешало легкое успокоительное, но Рубинштейн посоветовал пройтись – и от того, как быстро Мария пробралась к двери, взметнулся лист на планшетке психиатра. В одной рубашке, без пальто, под сгущающиеся тучи… – Ей тоже сладкого через полчаса? – сухо спросил Август. Препираться больше не хотелось, все равно пользы никакой. – Или лучше полусладкого? – Вам тоже не помешает – как и разговор под него. Пообещайте ей, что скоро все закончится, а о том, что она была именно здесь, с Вами, никто не узнает. Объясните, что с её организаторскими способностями это была вынужденная мера. Добавьте что-то о том, что могли бы пригласит её работать в компанию и что она лучше многих Ваших сотрудников. Отругайте кого-нибудь из них и её коллег. Меня – обязательно. Поспрашивайте её о прошлых достижениях, том же спорте – отличная тема без острых углов. Никаких комплиментов красоте, разговоров о Ваших эмоциях или эмоциональных обсуждений. В общем… – В общем, делать вид, что я не слышал всего, что Вы говорили ей, но действовать строго по этой характеристике? – Да. Ей бы ещё снотворного – но вряд ли выпьет, добавьте в ужин. Спасибо, что разрешили побеседовать – хотя бы в таком… усеченном формате. Ну-с, покажете заряд? С удовольствием! Заряд вкупе с обещанием применить его, если психиатр с “Махаоном” не перестанут делать из Августа идиота, произвел впечатление пусть не неизгладимое, но яркое. Рубинштейн заинтересованно посмотрел на молнии, грустно – на прошитую ими планшетку, и, кажется, понял, что больше ему здесь не рады. – Вы ужасно нестабильны. Я ведь и правда мог бы… – Психоаналитик моего отца был почти бесполезен, но одну важную вещь мне сказал. Знаете, какую? – Невозможно помочь тому, кто этого не хочет?.. Понятно. Что ж, мой номер у Вас есть. Как и осознание, что вряд ли Рубинштейн прислушается к обещанию. Пока его прикрывает “Махаон”, психиатр чувствует себя слишком уверенным в себе. Значит, приоритеты меняются… И это даже немного радовало: пусть Август правда пытался действовать в этом городе иначе, чем привык, он никогда не был хорош в открытом сотрудничестве и подлаживании под других. Не разгадывать химеры, а пытаться правда быть полезным и идти на компромиссы, урезать свои аппетиты и соотносить свои планы с чужими – какая скука! То ли дело интриги и скрытая экспансия, когда думаешь о благе семьи. Мария была права: иногда лучше не играть с кем-то или против кого-то, но использовать их фигурки. В партии с ней – определенно.