Апломб/Эксельсиор

Отцу, назвавшего Августа непрактичным эгоистом, эту позицию объяснить было сложно. В работе компании он увидел сбои, в сотрудничестве с чиновниками – излишек уступок, в интервью – упущенные возможности для рекламы и пустые притязания. Но даже это возмутило его не так сильно, как Мария. Август посмотрел на Отто, тот кивнул: “утечка” прошла, как и нужно, лишнего отец не знал. Впрочем, что лишнее, – тоже хороший вопрос. – …уж если нарушаешь закон, то хотя бы будь аккуратен и думай головой. Твоя новая женщина… – Мария не моя, она своя собственная, – автоматически поправил Август. Он не думал об этом, но, произнеся, понял, что попал в точку. “Своя собственная” – не чья-то и не ничья, но всегда самодостаточная. – Да неужели! И что своя собственная женщина, объявленная в розыск, делает у тебя дома? Август очень надеялся, что не сползает в депрессию, зарабатывая температуру под усиливающимся дождем. Он велел приготовить горячий шоколад и как раз думал, кого бы отправить, чтобы ей отнесли, а приходилось подбирать выражения для отца. – Показывает, что ко мне лучше прислушиваться. Что-то вроде бонуса от сделки: она саботировала, но теперь все видят, что Хольтам лучше не противостоять. Я решил, что незачем убивать человека, если можно его использовать, а она… – Незачем принимать бонусы, которые похожи на бомбу замедленного действия! История с Жанной тебя ничему не научила? – Жанет. Между нами ничего нет, и Мария не авантюристка, она офицер! – в запале напомнил Август. Зря. – Вот именно, что офицер! Зачем она тебе дома, для красоты? Или острых ощущений не хватало?! Поздравляю, они будут в избытке. Ты сам вручил своим недоброжелателям оружие. Сейчас другие времена, если это грамотно подать, тебя же распнут – и плевать на это, удивительно, что твой эгоизм не угробил все раньше – но вся репутация компании, вся честь рода Хольт… Отец говорил и говорил, пока внутри Августа поднималось что-то горькое и ядовитое. Заставило сжать зубы, отозвалось где-то в шрамах, растеклось отравой по телу. Уже психоспециалисты говорили, что это перестанет быть таким болезненным со временем, добавляли что-то про сепарацию, здоровую самооценку и экологичное выражение своих эмоций – и тоже ошиблись. “Твой эгоизм”... Он смотрел на перчатку со смирением Сократа, выпившего цикуту. Искры сжигали ее в какой-то мере красиво: прорвались со среднего пальца, поползли по ребру ладони, рассыпались с костяшки под мизинцем. “Твой эгоизм”. Его непокорные искры, его отзывчивое электричество, его личные судьи и убийцы никогда не лгали. “Тебя же распнут – и плевать на это”. Август зажал смартфон между плечом и ухом: только-только все на гаджете настроили, обидно менять дважды за день. “И плевать на это”. Отто по-шпионски незаметно – а может, это Август погрузился в себя, и вполне себе заметно – подобрался с новой перчаткой. “И плевать”. Август мог бы убедить себя, что у отца есть право так его упрекать: Хольт-старший с того света его вытащил, так сильно вложился, столь многое доверил. Отец сказал это на эмоциях, он не думал так на самом деле, он скорее хотел показать всю степень разочарования, он... Он всё ещё не затыкался. И ничего он не доверял, лишь использовал, как проект, в которой многое инвестировано. Это ему было плевать и на честь рода Хольт, которая пострадала уже при нечестном разводе, и на репутацию компании, которая давно вела грязную игру, и на сына, который бы никогда не поступил так, как Фердинанд ван дер Хольт рекомендовал сейчас. Не только из-за чувств к Марии – хотя она во всем была права в кафе, когда называла его функцией. И в её словах об антигероях, сказанных Дмитрию, тоже что-то было. Мальчик не понял, но, возможно, Мария говорила их и Августу?.. Она все же записала их обоих именно туда, и сейчас очень хотелось, чтобы это было не зря. И даже если это безрассудно, даже если нарушит баланс, даже если он потом пожалеет, это все же шажок к будущему. – …просто не надо этой мягкотелости. Ты должен защитить семью, и если понадобится убирать проблему… – Я разберусь по-другому, – ровно сообщил Август. – Мария не вызывает у меня личной неприязни, она не угрожает семье, с ней можно найти компромисс. Так что я не собираюсь убивать ее или вредить, я найду способ уладить все мирно. Не из-за личного отношения, хотя оно есть, но потому, что аристократа не достойны такие приемчики. Вот что такое честь рода Хольт, папа… – Это стоило сказать либо раньше, либо намного позже – или даже не думать. Но словно кто-то другой, тот же, кто когда-то решил, что продолжит общаться с мамой, что лишняя кровь ему не нравится, что Мария не станет пациенткой, добавил скорее с удивлением: – Моя любимая химера, видимо. Ещё не растаял последний звук, но Август уже ожидал сердитого непонимания, ругани либо брошенной трубки. Такой моральной оплеухи, которая бы показала, что он сделал что-то значимое. Он даже готовился первым бросать трубку! Но получил смешок и молчание. Недолгое. – Красиво сказал. Мико бы поверила… К слову, объясни всё ей, – беспечно заявил отец. – Что?.. – Она не так мала, чтобы верить всем сказочкам, которые ты сочиняешь, – просто не желает тревожить тебя из-за протеза. Так и быть, в этот раз я возьму самое сложное на себя. Сам сейчас расскажу Мико, что ее брат удерживает у себя женщину, которую до того почти преследовал, прикрываясь деловым общением. Тебе останется просто убедить сестру, что у вас с не-твоей офицером Марией самые чистые вражеские отношения. Мико поймет, я уверен, – с мнимым благодушием, за которым стояло злорадство, заявил отец. – Мико шестнадцать, мы её в это не втягиваем! Ты не посмеешь... – Не посмею сказать правду дочери?.. Я признаю перед ней, что ошибся, когда ты исправишь свои ошибки. Закончишь со своей “не своей” и сразу возвращайся, Россия дурно на тебя влияет, ещё и с электрокинезом проблемы, видимо. – Он отключился от разговора. Чёрт! Даже сил агрессировать не было, и со злости зашвырнутый в ящик стола браслет оказался единственной жертвой. Август набрал Мико, сбросил, пытаясь сформулировать первые оправдательные тезисы, и вздохнул: прежде чем говорить с сестрой, стоило побеседовать с Марией. Ему постфактум доложили про странный протокол на дронах и то, что все исправили, – Разумовский в прошлое просветление что-то пытался сделать, видимо, – а она все ещё мерзла на улице. Как-то долго, обычно она пунктуальная… Августу хватило минуты монолога ее отца, чтобы понять – Мария мужественно выслушивала примерно то же самое, что он недавно, только с другой стороны. Андрей Архипов явно знал о том, что их слушают, и ничего конкретного не говорил, но было понятно, что дочь он вытащит – хотя бы для того, чтобы беспрепятственно все высказать. Мария не говорила ни слова, и это было плохим звоночком. “Самая умная, да? Ты ещё так наплачешься из-за того, что меня не послушала!”. Это надо прерывать – пусть вообразить Марию плачущей не выходило, внутреннюю истерику со счетов сбрасывать нельзя. Видимо, полусладкое правда понадобится обоим. И верхняя одежда, а то Мария правда простынет под таким ливнем – на улице, наверно, было градусов пятнадцать. Рыться в её вещах не хотелось, и Август взял свою куртку, пока подготавливали обычное и двойное “успокоительное”. Надо будет так и сказать, немного поднимет ей настроение. – Можете послать кого-то. Ту же Николь, – предложил Отто, глядя, как Август собирается выходить в разгулявшуюся стихию, и секретарь, хоть и без энтузиазма, кивнула. – Нет. Шоколад и куртка нужны ей сейчас, как и разговор – мне, но вернётся она, когда захочет. Отто с Николь идея явно не нравилась, но препираться и упирать на здоровье они не стали, лишь секретарь сказала, что “гостье” могут понадобиться и непромокаемые кроссовки. Да, точно, она же выскочила непонятно в чем. Август на ходу велел заказать обувь нескольких размеров – как раз успеют довезти за время разговора. Он решил начать с вопроса о самочувствии, перейти к тому, что все в порядке, Рубинштейна она больше не увидит, и… все же спросить про антигероев. Самый подходящий разговор для такого эпического ненастья – до беседки пришлось добираться через потоки воды и порывы ветра, а сверху ещё угрожающе грохотало. Будь он суевернее, Август бы подумал, что сам город с непогодой его выставляет. Но после вбуханных усилий и Санкт-Петербург, и Мария должны были на него молиться. И оба не спешили. В глазах обернувшейся Марии не было ни блика слез. Зато слова, обращенные сразу к собеседнику и к Августу о том, что они со всем разберутся без отцов, прозвучали так, будто она проворачивала нож в ране обоих. Конечно, она выбрала безалкогольный шоколад – все ещё “при исполнении”, куртку набросила неохотно и задиристо спросила, нормально ли ему под дождем. – С зонтом – вполне. – Август бесцеремонно сел рядом, велев себе быть тактичным и понимающим. Глотнул шоколад с алкоголем и чуть не скривился: до чего приторно! На каком этапе эта идея показалась хорошей и почему никто не отговорил? – И нет, молния меня не ударит. И фраза про моего отца была лишней и бессмысленной. – …что ж, продержался целое предложение! Но правда царапало, что Мария всегда могла легко зацепить Августа, и знала это, а ему приходилось долго добиваться хоть чего-то, и все было не то. Сейчас Мария смотрела на него искоса. Август буквально видел, как она снова уходит в режим обороны, придумывает что-то ещё, взвешивает варианты… Мария отогнула рукав, показывая тонкий шрам, похожий на зашитую прореху. – Хотите историю?.. Если бы не контекст, Август мог бы заподозрить, что на нем используют его собственную фразу про шрамы. Но Мария явно вела к чему-то другому. Он невольно улыбнулся, пытаясь представить по её рассказу, как маленькая Мария мужественно лезла на дерево за котом, – не потому, что ей было жаль блохастого, а потому, что это бы добавило ей репутации, разумеется (она уже тогда сочинила эту деловую версию? Или придумала потом и поверила, чтобы не признавать – она действовала безо всякого расчета на голом чувстве долга?). Как спускалась без особых трудностей, но умудрилась порезаться осколком бутылки. Как уже тогда – в семь лет! – ей приходилось доказывать, что она не хуже других, но малейшая ошибка служила поводов для насмешек от тех, кто палец о палец не ударял. – Идиоты. Впечатляющее происхождение героини. – Мария вздохнула так, будто он чего-то не понял. Надо было сказать “антигероини”? Или решила, что он издевается? – Нет, правда. Я думал, будет что-то, связанное с шахматами. Но это… эпичнее. – Я бы не сказала. Я кричала на все отделение, когда зашивали – анестезия сначала не подействовала, и когда снимали – уже без анестезии, – упомянула она с напускной бравадой. Август поспешил отпить ещё отвратного “успокоительного” – горькие воспоминания надо было подсластить. Он сам во время массажей орал так, что иногда прибегали медсестры. А как было терпеть, если казалось, что целый рой ос жалит и жалит в самые болючие точки – сеанс за сеансом, день за днем? И уже никакого обезбола – надо было, что нервы “проснулись”! – Шрам вышел… такой себе, это он сгладился. Мама говорила, что он похож на драконью кожу и я теперь её маленькая драконица, но, если честно, шрам напоминал рыбий скелет. Его мама говорила, что шрамы – следы от когтей смерти, от которой Август ускользнул, и ими можно гордиться. Августу отвратительные борозды на спине напоминали только… только отвратительные борозды на спине, собственно. Они остались свидетельством ошибки и всей той боли и потерь, которые она потащила за собой. – А папа… “Ты же красивая девочка, зачем тебя понесло?”, “Ты красивая девушка, давай сделаем косметическую операцию”, “Ты красивая женщина, а это странный шрам”. Отец тоже спрашивал: “Зачем ты туда полез?!”, “Помнишь, что было в прошлый раз, когда ты решил рисковать?”, “Тебе тридцать, ты собираешься дожить хотя бы до сорока, или все устраивает?”. Дождь сейчас барабанил так же неумолимо, как такие фразы по голове. – А это не странно. Это мой рыбий скелет, который я получила, сражаясь с собой. Я победила. Он больше я, чем вся моя внешность, – закончила она почти с вызовом. Спрятала полоску и помолчала. Чувствовалось, что подыскивать очередные сравнения для шрама не стоит – и впредь поосторожнее говорить о её внешности. Но надо же что-то сказать или сделать, когда она договорит? Будь это кто-то другой, он мог бы спросить разрешения и прикоснуться – провести пальцами по всем линиям, губами по каждому миллиметру – и это было бы честнее любых слов. Но на Марию мог только смотреть – на то, как вспышка молнии озаряет её, делая ещё светлее. – Я понимаю, почему Вы так часто говорите об ошибках – сама зациклена на стереотипах. Это обоюдоострое оружие, так что использовать его я не собираюсь. …может, она не проворачивала нож в ране, а пыталась достать его – у обоих разом? – Я и в кафе все это начала после Вас. Ну и представляю, как я все ухудшила теперь. Можете сейчас не притворяться, что не злитесь. Она явно не жалела ни о чем из сделанного или сказанного. И все же… будто бы признавала, что Август имеет право на негативные эмоции – признавала спокойно, без злорадства или страха. Была готова к последствиям. Даже, наверно, хотела прояснить и эту тему до конца. – Я не злюсь, но... Спасибо. …может, выбрала безалкогольный шоколад, потому что второй оказался слишком сладким, с курткой медлила из-за удивления, а в её вопросе было беспокойство? Может, попробовать ответить тем же? – Вы не ухудшили, отец в принципе сложный человек, не было бы Вас – был бы другой повод для недовольства. Он не одобряет… хм… – “глубокие чувства вместо поверхностных эмоций”, “настоящее благородство, а не маску для газетчиков”, “человечность”? – противоположность хищника… травоядность. Этикет – сколько угодно, мечтательность, мягкость, чуткость – уже нет. Он живет в мире целей и выгод, и даже когда я хочу подарить семье будущее, не понимает, что я не хочу терять и настоящее… – например, себя. Или её. Святая Марина с украшения словно писалась с Марии – взгляд у последней был такой же, когда она резко сдернула шнурок со своей шеи, не став врать, и позже говорила, что Дубин заслужил немного правды. Август надеялся, что он тоже заслужил, когда спрашивал, почему она старалась отвлечь всех от него в последнем разговоре с мальчиком. Но заслуживать и быть готовым оказалось не вполне совпадающим: она отвечала слишком честно, стараясь не отводить взгляд, хотя было заметно, насколько незащищенной она себя так чувствует. – …А Вы… раздражаете, – сказала Мария почти сердито, но и с облегчением. Зачастила: – Меня раздражает, что Вы лучше играете в шахматы, что у Вас шире границы дозволенного, что Вы будто в красивом эдите постоянно, и Вам даже это идет. Раздражает, что Вам хочется симпатизировать. Раздражает, что я-то прекрасно вижу, какой Вы, и все равно не могу желать полного поражения. – Секундная пауза – и уже медленно, но так же решительно: – Я могла бы довести до него, будь ситуация лучше и дай Вы повод, но мне было бы очень грустно. Я не сдаюсь, но… не хочу видеть в Вас злодея. Такие слова из явно более слабой позиции могли бы показаться уловкой. Но даже если так, за ними точно стоял едва ли не такой же комплекс, как у него. Августу признавались в чувствах торжественно, шутливо, мимоходом и целой речью, он тоже умел говорить просто, красиво или вовсе показывать все поступками. Но никто не говорил ему про шрам. Не слушал про отца. Не играл так. Никто не смотрел на него с отчаянной честностью перед собой и ним, со сложно разрешимой дилеммой своей химеры и чувств. Ни в чьих глазах он не отражался так причудливо. И никому бы Август не сказал так искренне, без обиняков и витиеватостей, за каждую искру, каждую ловушку и каждую улыбку: – Ненавижу то, как Вы нужны. Как сложно и просто мне рядом. Как Вы бесконечно далеко даже сейчас. – Как не получается утихомирить электрокинез, как все вокруг нее идёт кувырком, как он не может внятно все это выразить, путаясь в эмоциях и планах. – Для меня Вы всегда будете королевой, потому что дело не в короне или власти, а в сути. – В том, что ее ни купить, ни завоевать, ни сдаться ей – унизит себя и ее. – И я понимаю, что Ваши слова мало что меняют. Вы ведь знали про “искру”. – А Вы должны знать, что я всегда целую первая. – Да, ещё до личного знакомства знал, что если Мария чего-то хочет, то сама инициирует, но тогда не знал ее, несмотря на все найденные сведения… И теперь понимал, что его не одерживают, а напоминают о границах. – И даже догадываюсь, что Вы можете ответить на правило “прикоснулась – ходи”. Допускается прикосновения без хода, если шахматист поправляет фигуру, – осторожно сказал он, показывая, что понимает. В глазах Марии зажёгся озорной огонек. Она же теоретически говорила?.. – Приятно, когда тебя понимают. Хотя я все ещё люблю неожиданности. Удар молнии. Это все было ударом молнии, ярким и мощным, теплым и холодным, – прохладой из-за сдернутых перчаток, тёплыми губами на щеке, морозно-цветочным запахом, теплыми пальцами на перехваченных запястьях. Август мог бы стряхнуть её пальцы, но не стал: они не ограничивали, а словно поддерживали. Мария придерживала осторожно, внимательно вглядываясь в лицо, и было понятно, что это не благотворительная помощь или выходка ради выходки – ей тоже нужно было признать эмоции и прикоснуться так. Она тоже завороженно смотрела на молнии, вырвавшиеся линиями салюта. И тоже чувствовала, как электричество разряжается – закусила губу, когда изогнутые кривые вернулись в ладони уже не болью, а приливом энергии, уже другими холодом и теплом. Это было как правильное развитие событий в кафе – не сброс, но перенастройка. Он снова нашел баланс. И улыбался искрам, которые сорвались с рук Марии, как из крохотной сигнальной ракетницы, сдавая её с головой: – Диверсантка… – А Вы преступник, – беззлобно парировала она, убирая руки. А он подумал, что от неё никогда не веяло опасностью. Ловушками, обманом и интригами – сколько угодно, но не опасностью. Август надеялся, что теперь это будет обоюдно. – Я думал, Вы скажете “похититель”. – Технически, я сама пришла. – Технически, Вы целуете первой, но не последней, – совершенно теоретическим тоном заметил он – хотя оба понимали, что на её ход конем достойный ответ был только один. Мария явно не нашлась с ответом. Она не отодвинулась от его ладони, поправившей её выбившиеся пряди. Не стала возмущаться пальцам, очертившим скулу. Не попыталась убрать ладони, которые он осторожно накрыл своими. Только смотрела чуточку напряженно, и Август все же сказал: – Вы пахнете первоцветом среди снегов. Не волнуйтесь, я… тоже поправлю фигуру. Он где-то слышал, что поцелуй в висок считается самым возвышенным, но целуя так Марию, думал о том, что это скорее напоминало контрольный выстрел. Но не в неё. Электрокинез откликнулся, решительно, но не резко нажав на нервы, как на клавишу музыкального инструмента, – и эхо прозвучало во всем теле, оставив приятную расслабленность, как после тренировки. Мария, от которой он отодвинулся, смотрела вниз, но в том, как дрогнули уголки губ, угадывалось, что все хорошо. Август блаженно откинулся на спинку лавочки, рассеянно глядя, как Мария допивает шоколад. Она, должно быть, уже голодна, а нормальный ужин он, не подумав, сорвал сладким… во всех смыслах. Конечно, ему было мало, но вот Марии, видимо, в самый раз. – Все в порядке? – тем временем осведомилась она, глядя на его ладони. Все же забавно, как положительное отступление от ожиданий заставляло её теряться и задавать вопросы, все ли в порядке у другого. – Да. Я чувствую умиротворение, так что электричество слабое и не выводится на кожу… – Почти правда. – Ещё посидите? Мне надо знать, к какому часу Вам нужны непромокаемые кроссовки и ужин. – Ужинать раньше девяти не буду. Посижу, пока не стихнет, и так дойду: здесь меньше двух минут до здания. Мне несложно, не надо кого-то гонять, – чуть торопливо попросила она. Ей явно надо было побыть одной – и не утонуть в смущении: Август ещё рассчитывал на ужин без неловкостей и опущенных взглядов. Что он сказал в прошлый раз?.. – Мне несложно одолжить или вообще подарить кроссовки и доплатить кому-нибудь, чтобы Вас обули. – На лице Марии отразился вежливый скепсис, и он добавил намеренно теоретически: – И на руках донести тоже несложно. В яблочко! В том, как Мария поджала губы и наклонила голову, угадывалось, что второй вариант её не пугал, но и не привлекал – пока только забавлял. Этап агрессии они прошли, что не могло не радовать. Особенно когда она подняла кофейно-ликерные глаза, и ее ответ разлился по венам пряным и хмельным глинтвейном: – Вы шантажист. Кроссовки так кроссовки. Если она всегда собиралась звать его шантажистом и преступником этим тоном “...и мне это нравится, продолжайте”, то Август был совершенно не против. Против была Мико. Из-за эмоций сестра молнией, ха, носилась по комнате, пару раз едва не налетев на стулья – смартфон она держала в вытянутой руке, и все внимание было сконцентрировано на лице Августа. Он благоразумно молчал, давая выплеснуть негодование и удерживая понимающее выражение лица. Вопреки стадиям переживания стресса у сестры злость перетекала в печальный торг. – …с конкурентами не церемонишься, и правильно, если кто-то начнет нам грозить, ты не будешь милосердным, но... Даже если эта… мисс офицер собиралась тебя оклеветать или сделала что-то ещё, то можно же было посадить её. На ней обвинение в государственной измене, все называют её пособницей террориста, за клевету тоже сажают, её бы закрыли надолго! Но дело в том, чего не сделала, верно?.. – Мико наконец прервалась и плюхнулась на софу. В темных, как у него глазах, застыли неверие и боль, они показались чуть покрасневшими (неужели плакала из-за него?), и Август даже не мог привычно потрепать её по волосам. – Просто скажи мне, что я как-то не так все понимаю, и отец тоже заблуждается, и ты никого не крал, и все это не из-за того, что она тебе нравилась, а потом вы поссорились, и ты теперь то ли мстишь, то ли крипово миришься! Просто... Пожалуйста. – Отец заблуждается. – Во всем: если Мико взяла трубку и готова была слушать, глядя уже с надеждой, то здесь отец ошибся – сестра ждала объяснений и поверила бы в них. Она оставалась его светом. Возникло искушение рассказать Мико, что предлагал отец, но Август быстро его отмел: у сестры должна быть семья, чудесные отец и брат, а не двое противников, стремящихся перетянуть ее на свою сторону. Хватит и мамы, которая побоялась судиться за детей и осталась для Мико смутным воспоминанием да голосом в трубке... – Я не посвящал его в некоторые трудности и заботы, он бы не понял. Марии я помогаю. И потому, что она мне нравится, и потому, что все обвинения ложные и за ней охотятся. В её министерстве заговор. И Рубинштейн… Он занимается незаконными опытами над людьми, а она копала под него. Там вообще недавно пожар был, в котором он обвинил меня, так что в этом отношении мы с ней в одной лодке. – Психиатр, который был похож на двинутого, оказался двинутым, вот это сюрприз! Август, я же говорила, что нельзя доверять человеку, который работает в психушке на отдельном острове… – удрученно возвестила Мико. Настороженно прищурилась: – А тебе он мозги не промыл? Ну-ка, назови персонажа, с которым я тебя сравнивала в детстве! – Эрик Леншерр, который Магнето. Хотя это было неправильно: у него способности врожденные, он управляет электромагнитными полями и магнитным полем Земли, у него феррокинез, и в некоторых версиях он псионик, а ещё... – Ладно, так занудничать ты можешь только в своем обычном состоянии… То есть, у Марии проблемы, и ты помогаешь ей, похитив её? – Я виноват, но не так, как ты думаешь. У Марии и так были напряженные отношения с коллегами, и после взрывов её уволили. И когда Рубинштейн подлил масла в огонь, некоторые её коллеги решили, что она лоббирует мои интересы. Ну а другие решили посмотреть, кто выиграет, и присоединиться к победителю. Я предлагал ей разные варианты ещё до обвинения, предлагал помощь, и она отказалась. Но не мог же я просто бросить её в этом болоте! Пришлось… немного нажать. У меня не было выбора, её чуть не привезли к Рубинштейну. Пусть я обладаю большим влиянием, ссориться сразу со всеми не хочется, и надо действовать аккуратно. Отпустить её я пока не могу, – перемежая факты и ложь, проговорил Август. Мико помолчала, то ли обдумывая, то ли ожидая продолжения. Её взгляд становился все грустнее. Сестра безжизненно сказала: – Значит, так все было... Хочешь сказать, если бы ты не вмешался, заместительница министра бы не смогла за себя постоять и сбежать, у неё вообще нет друзей и каких-то запасных ходов? Ну формально Мария смогла ускользнуть от Стрелкова и не светиться на камерах. И была у неё пусть не дружба и сотрудничество, но связь с сотрудниками других ведомств. Она даже уехать могла – без помощи отца, благодаря своим полицейским и маскараду от блогерши. Но “Махаон” все же серьёзный противник, а о нём Мария не знала… – И пребывание у тебя не бросит на неё ещё бОльшую тень, и её не посадят, едва ты окажешься в Европе и потеряешь интерес? Вот уж о чем он совершенно не думал. Ну, все это началось с Августа. Когда он разберется с “Махаоном” и Рубинштейном, он намекнет, и обвинение снимут, её восстановят в должности, шумиха уляжется… в отличие от косых взглядов и пересудов. Её коллеги – вовсе не добрый мальчик Дубин, который видел в Марии пострадавшую, эти сразу запишут её в… – И ты не мог поселить её где-нибудь не у себя? У тебя же не только особняк в городе, и ты всюду мог выставить нормальную охрану. Мог бы, но утих бы тогда электрокинез? И вообще, какая разница, где! – Мико… – Вы поссорились, – тихо констатировала Мико. – Поссорились, у тебя начались проблемы с протезом. Рубинштейн не сумел помочь, ты ещё и на него наехал, и он решил прикрыться мисс офицер, как живым щитом. А ты не придумал ничего лучше, как допортить ей жизнь, чтобы потом красиво спасти. Так, или все ещё хуже? Когда она успела так повзрослеть?.. Август вздохнул, пытаясь придумать вариант, который закроет все логические дыры. Он мог бы включить в историю фармацевтическую компанию, или сказать, что действовал на эмоциях и правда не подумал кое-о-чем, или надавить на жалость, рассказав о статическим электричестве, спалившем двое пар перчаток. Возмутиться, что Мико плохо о нём думает, пожаловаться на связь и перезвонить через время, поговорив с Марией и убедив её сказать что угодно – она ещё вчера сказала, что не хочет использовать детей, могла бы пойти навстречу, чтобы не травмировать детскую психику. Все эти варианты так четко представлялись, что на формулировку единственного правильного Августа уже не хватило. – Хуже. Мы не ссорились. Просто ее компромисс оказался неудобным. И когда я сказал ее коллегам, что буду благодарен за… гм, закрытые глаза, они были только рады. Рубинштейн вмешался, потому что Мария его заинтересовала, появилось это обвинение и вся повестка с ее очернением. Но ко мне она пришла сама. Хотя я все ещё не знаю, какая причина оказалась главной: побоялась она за своих людей или задумала что-то. И, наверно, я мог бы поступить по-другому, я даже про Рубинштейна ей не сказал, подумав, что она все равно не поверит. И я знал, что успокоюсь, только если она будет здесь. – Все это было криво, косо и опять же не вся правда, Август сам видел, какие слова повлекут дополнительные вопросы. И это он ещё не сказал главного. – Хотя мы вообще не… пара. Эмоции обоюдные, электрокинезом проверено, но… Все сложно. Она… не всегда чувствовала себя в безопасности рядом со мной. Но мы помирились. Вроде как… Хотя это не извиняет меня, и ты имеешь полное право осуждать. – Спасибо, я знаю! – Мико помолчала, видимо, обдумывая, насколько Август виноват. Вздохнула. – Ну правда, ты как маленький! Столько наворотил из-за эмоций... С электричеством-то что? – Все хорошо. – Он показал ладони без перчаток. – Были неполадки, но все притихло. Ничего критичного, не переживай, даже браслет не понадобился. И не понадобится: мы… прояснили некоторые моменты, Мария в безопасности, с остальным разберемся… Хотя если от моего ответа зависит степень твоего осуждения, то я могу ещё пожаловаться, – неумело пошутил он. – Полное право осуждать только у мисс офицер, вообще-то. Надеюсь, она устроила тебе головомойку! Как вы вообще смогли помириться после всего этого кошмара? – Обсудили почти все. Я был неотразим в объяснениях и убедительности. – Надеюсь, все ручки “Паркер” пережили твою неотразимость. – Мико!.. – Зря он когда-то честно ответил на вопрос о том, что случилось с той канцелярской принадлежностью. Август решил переключить внимание: – Главное, чтобы мы с ней пережили реакцию отца. Он… очень плохо все воспринял, решил, что она шпионка. А объяснить я не смог, иначе пришлось бы рассказывать про Рубинштейна. – На браслет стоило надеяться, а не на этого злобного психиатра… Ладно. Отца я попробую взять на себя, но у меня есть условия. Ты придумаешь, как все это разгрести и восстановить её нормальную жизнь. И я хочу с ней поговорить – так, чтобы понять, простила она тебя или нет. – Хорошо. Могу завтра пригласить её к нам на завтрак. Можно было бы организовать все по-другому, но ещё хотелось показать Марии то хорошее, что в нем было – а почти все оно принадлежало сестре. И наконец поставит точку в знаниях о душе: использовать это уже бесчестно, но лучше бы упомянуть в спокойной обстановке, чтобы потом его осведомленность не всплыла в неподходящий момент и не стриггерила Марию. – Плюс никакого больше нудения по поводу энергетиков и сдачи меня отцу из-за них. Что? У меня стресс, мне нужен серотонин!.. Ну правда, я должна получить свой процент от этой сделки, – как взрослая, заявила Мико. Её растущую деловую хватку наблюдать было и уморительно, и утомительно. – Договорились, шантажистка. – На самом деле он ещё дешево отделался. – Тогда после завтрака мой свет поговорит с отцом? – Поговорит. И не обижай больше мисс офицер. Я читала её интервью – она прикольная, хорошие вещи говорит. Две любительницы химер!.. И ладно, все равно Мико и Мария ему важны, даже чуточку идеалистичные в своих взглядах. В конце концов, лучше любить химер, чем приносить все в жертву ненасытному божку компании. – Не стану. Извини, что тебе пришлось все это узнавать и разбираться. Я бы рассказал потом, когда все устаканилось, – сама понимаешь, трудно объяснить такое в моменте, много нюансов и… Ладно, не буду оправдываться. Я очень ценю твое понимание и доверие. – А я ценю тебя. Очень жду. – Я вернусь с горой подарков и освобожу вечер. Может, есть идеи, куда сходим? Или ещё какой-то презент придумала? Могу привезти, что угодно. – Если надумаешь везти мисс офицер, то только по её желанию. А вообще… привези себя таким, каким уезжал, – тихо попросила Мико, и он понял, что она не только о здоровье, но и о том, каким она его считала. – Постараюсь, мой свет. Сестра перед отключением наконец улыбнулась – без поддевки, искренне и грустновато, став неуловимо похожей на маму в дни до развода. Август отключился от разговора, пообещав себе, что Мико никогда не потеряет. Сестра напомнила о важном: рано или поздно, зависит от положения в городе и Рубинштейна, им придется вернуться к обычной жизни. И тогда… Пусть у них был конфликт, и каждый действовал, как мог, отпускать Марию к руинам прежней жизни после всего было бы некрасиво. И дело не только в увольнении, обвинении и всем том, что лилось на неё с экранов, страниц и постов. Марию надо будет обезопасить: после возвращения слишком многим станет ясно, что у Августа ван дер Хольта появилось слабое место. Это плюс незаметная охрана, плюс средства слежки… Да, конечно, как будто Мария на все это согласится! Не говоря уже о том, как отнесется к перевернутой в очередной раз ситуации. Хотя если использовать то, что предлагала она, и надавить поговорить с Дубиным, шансы появлялись. Мария все же ценит людей, и вряд ли захочет лишних жертв, если исход понятен.