Апломб/Эксельсиор

Минута, за которую включается протез, и которую Август вынужден провести с сидящей и шипящей что-то Марией, зубами вцепившейся в свое запястье, растягивается в вечность. – Мари? Что?... – Шу-д-га. Электрокинез включается очень кстати: Август прижимает ладони с искрами к сведенной судорогой ноге Марии, и слышит облегченной выдох. Массирует вместе с ней икру, потом растирает и запястье с отпечатавшимися следами зубов, протягивает ей стакан воды с комода. – Извините… Редко и непредсказуемо хватает, сегодня что-то… – Голос у Марии такой глухой, что нельзя не устроиться сидя, подтянуть её к себе и погладить по волосам. Не вздрагивает и не отстраняется – хорошо. Все ещё напряженная – плохо. – Все нормально: здоровье подводит – кому, как ни мне, это знать. Давайте завтра к врачу? – Нет. Это наследственное, здесь можно просто больше заниматься спортом, пить воду и не… В общем, ничего сложного. – Не нервничать? Это из-за сегодняшнего или ещё что-то? – Кошмар опять. Это нормально, это… мне сказали, сон обычно налаживается дольше всего после потрясений. – Она устало трет переносицу, зевая. – Рубинштейн? Мария медлит, пока он закутывает ее в плед, но все же отвечает, и тон становится ломким к финалу: – Теракты и атака на участок. Сегодня – что не вышло Вас откачать. – Но Вы смогли. И смогли сделать так, иногда через других, что атака не унесла ещё больше жертв. Не только я: весь город у Вас в долгу… – Август тут же осекается: ей сейчас явно не обсуждений этой темы. – Хорошо-хорошо, об этом потом поговорим. Шоколада, успокоительного, снотворного? И если что-то ещё не так с самочувствием, я и сейчас могу позвать врачей.  – Спасибо, ничего не нужно… Слушайте, когда Вы упали, я боялась и злилась – что Вы, гражданский, не спрятались, а затем потратили столько сил, а потом не приходили в себя. У меня уже руки устали, а Вы все не реагировали. Я мысленно говорила Вам, что у Вас ещё много планов, у Вас семья и… я. Только в реальности Вы пришли в себя, а там – нет… Я повторю, сколько нужно: Вы ничего мне не должны. Не потому, что мне совсем ничего от Вас не надо, я не умею пользоваться ситуацией или мне важнее сохранить свое белое пальто. Но потому, что я выбрала не сводить все к бартеру. – Она чуть выворачивается, снимая с себя его руку и садясь напротив, касается губами ладони и прижимает ту к щеке. – Август, Вы мне дороги сам по себе. Как человек. И я хочу, чтобы между нами было личное, а не бизнес или служба. Хотя бы в большинстве случаев. Успеем ещё… не согласиться друг с другом. А тогда и сейчас мне достаточно понимания того, что Вы живы. Это лучшее, что Вы смогли сделать: выжить. Знаете, я говорила с некоторыми врачами, читала разные материалы и поняла, что иногда стоит благодарить самого выжившего человека: за волю. Спасибо Вам, что вернулись. Август слабо понимает её логические выкладки в этой ситуации, но тон и слова снова что-то сдвигают внутри. Благодарить за возвращение к жизни, а не за спасение так же странно, как поздравлять с рождением ребенка, а не родителей, но… люди ведь этим и занимаются. Да и не ему, превратившему шрамы в повод для флирта или угрозу, говорить о несоответствиях. Каждый сам решает, какая химера и взгляд на мир ему ближе. И потому после завтрака он решается попробовать новое. Специально не составляет план и не продумывает вывод, просто говорит, не давая себя времени передумать:    – Хотите, расскажу Вам про шрамы? В первую минуту Мария явно удивляется и собирается переспросить, но затем кивает, молча беря его за руку. И слушает, накрывая ладонью уже его сжатый кулак, чтобы разделить молнии и его слова. Август чувствует взгляд Марии, даже когда отводит свой или прикрывает глаза. Он старается фокусироваться на её прохладной ладони, на запахе первоцветов, на мягком диване под спиной, но то и дело сквозь них проступает рука медика, запахи лекарств и противопролежневый матрас. Эту историю… не историю – мозаику из историй, фактов и предположений, ощущений и эмоций – вряд ли кто-то оценит, хотя это уже его поход по канату, попытка не сверзнуться в саможаление, придурковатый юмор или хвастовство. Такое себе, конечно, потому что отрешиться от удобных версий сложно, и что-то правдивое иногда звучит неказисто, не передавая и половины испытанного. – Зрение очень сильно плыло, и я светодиоды на приборах сосчитать не мог. Зажмуривался, осторожно открывал глаза, успевал сосчитать с десяток, а глаза опять расфокусировались. Я тогда считал световые панели – их было меньше. Бесился ещё, что они расположены не ровно: вроде как в два ряда, но крайняя панель чуть сдвинута. Я тогда от всего бесился – это единственное, что получалось. Такое черное ужасное чувство, пока протез не заработал понемногу…   – У меня катетер был… многоканальный, наверно – там даже что-то такое было, чтобы перекрывать часть каналов – вроде эту штуку русские врачи «елочкой» называют. И на моей капельнице пакетов было, как на новогодней ёлке – игрушек. Врачи ещё шутили, что моя стойка самая нарядная. Мне из всего пакеты с кровью нравились, такие красные, и чего-то связанного с кровью, желтого… даже не скажу, как это на русском будет. Но все же веселее обычного прозрачного! Я вроде как учился замечать что-то хорошее или красивое, и вот это немного отвлекало. – Я очень не хотел двигаться: чтобы все катетеры не выдернулись, чтобы одеяло лишний раз не сползало, чтобы не чувствовать, что я себя слабо ощущаю. Потом царапины на ногах находил, которые совсем не болели: потому что вообще не мог понять, сколько силы надо прикладывать, чтобы просто отодвинуться от задней стенки кровати. А надо было: на один бок, на другой, чтобы ещё пролежни не появились. Я пытался объяснить, что я не ленивый, просто провода эти боюсь дергать, да и штука в спине тоже опасения вызывает. И молчал, что я… я тогда будто весь умещался в черепной коробке: тело словно превратилось в неудобный костюм, ноги и руки так вообще – придатки, протезы, что-то чужое. Чувствовал себя моллюском, искра разума которого пытается что-то сделать с неповоротливым, медлительным, студенистым телом. – Садиться было сложно. Вставать тоже, конечно, но там ты хоть видишь – вот поставил ноги, схватился за поручни ходунков, рывком поднялся. Ну или не вышло, но приземлился ты на ту же кровать, с которой вставал. А садишься же спиной, плавнее, надо контролировать тело. Я первое время просто заваливался всем весом, инструктора ругались, что так нельзя. И когда мне сказали, что надо будет учиться ещё садиться из положения лежа на спине, без помощи рук, я так удивился. Не сбоку, без того, чтобы оттолкнуться от кровати или поручня – а просто на мышечном усилии? Я… я забыл, что вообще так все умеют, это обычное движение, которое люди совершают, не задумываясь. Так поразительно было понимать, что это совсем не сложно, когда у тебя все в порядке! Не надо командовать себе подняться, не надо думать, под каким углом изголовье кровати, не стоит ли пультом его приподнять, не надо напоминать, чтобы вернули поручень. Просто… сесть. А потом – просто встать. «Просто»… – Когда мне в первый раз дали дротик, я не просто промазал мимо мишени – я попал в книгу на стуле, которая стояла рядом с мишенью. Доказывал, что за это тоже нужно давать очки: мы соревновались с инструктором – элемент конкуренции должен был стимулировать. Ну что ж, настимулировал на заряд. Я тогда весь вечер занимался дыхательными упражнениями, даже голова заболела. Пока электрокинез вредил только приборам, было нормально, но тогда в первый раз вышло с человеком. Я думал, как же теперь, если моё малейшее недовольство – и вспышка, треск, страх здоровенного мужика, который ещё утром мне конфету совал. Как, если теперь всю жизнь буду с этой металлической штукой? Как, если эта шутка – и есть вся моя жизнь?.. – ...Это не так. – Голос Марии разбивает долгое молчание, за которое Август вернулся к тем самым упражнениям, чувствуя, что наружу снова рвется заряд, а в глазах становится тепло. Она мягко гладит его по голове, словно вытаскивая из больничного времени, боли и бессилия. Сил на нормальное завершение рассказа не осталось, Август лишь кивает, позволяя Марии продолжать. – Протез – не вся ваша жизнь. Это лишь протез, а не Ваши воля, сила и терпение, Ваши поступки и решения, Ваши ценности или правила. Он помогает Вам жить, он и ограничивает, он очень важен, но это Вы его хозяин, а не наоборот. Это Вы смените его, когда придет время. Потом будете показывать туристам и рассказывать любую версию истории, какую захотите… Спасибо, что поделились со мной этой. Вы безумно сильный человек. Надо сдержанно кивнуть и поблагодарить за то, что выслушала, но он укладывает голову ей на плечо, а вырывается абсолютно клишированное и не отражающее всех чувств: – Я Вас не заслуживаю. – Я Вас – тоже, – философски отмечает Мария, поглаживая волосы. – Мне вообще не нравится концепция «заслуг»: иногда беды и успех приходят просто потому что, а пытаться найти им причину в своем прошлом – только закапывать себя в вину или громоздиться на башню самомнения под соусом магического мышления. Я думаю, нам повезло друг с другом. Мы друг друга стоим, и мы оба это ценим.     Это правда: пусть гиперфокус постклинической недели ушел, Август, даже не напрягая внимания, подмечает самые разные стороны Марии. Госпожа генерал-лейтенант подтянутая и сосредоточенная на работе едва ли не больше Августа. В одиннадцать вечера она смотрит на закрывающиеся двери её комнаты с рабочим ноутбуком как, наверно, Рубинштейна на свою больницу по окончании дня, и как зомби бредет вслед за Августом, вместо «Мозги, мозги» бормоча что-то про «Махаон». Пьет кофе с печеньем утром, быстро забрасывает в себя еду в обед и ужин, вряд ли толком понимая, что ест. Иногда не слышит его из-за неизменных беспроводных наушников, которые снимает только на ночь, но, когда слышит, активно обсуждает его предложения. Всю неделю госпожа Архипова на связи со «стаей», со знакомыми и незнакомыми Августу функционерами, оперативниками и даже МАКом. То, с каким изяществом она распутывает сеть, с какими горящими глазами делится результатами, как быстро её пальцы порхают по клавиатуре, и какая острая улыбка возникает порой на губах во время этого, доказывает, что хищничество и охота могут прекрасно совмещаться. Максимум госпожи генерал-лейтенант – это сказать «Обнимите меня» или «Поцелуйте меня», да и то начальническим тоном, просто чтобы вынырнуть из дел на пять минут. Минимум Марии – обнять и поцеловать самой, крепко и надолго. Она слушает Лану дель Рей, какие-то русские и французские песни, ест пломбир на прогулке в белую ночь и стирает пальцами шоколадную глазурь с его щеки, спит под его халатом и отказывается брать тот в подарок. Сосредоточенно уничтожает каждую складку на простыне и не обижается на «Принцессу на неровности»: это правда – если хоть что-то будет не так, то она не уснет. Разговаривает с ним не о делах, и в карих глазах неизменное понимание и заверение, что она не отказывается ни от одного из своих ночных слов. Зато в другом домашне-неловкая: ложась спать, забрасывает руку за голову, как-то умудряется просунуть ладонь между подушкой и изголовьем, дремлет так, просыпается из-за онемения и с сонным недовольством растирает конечность, будто всё это в первый раз, и кто вообще мог ожидать такого коварства от организма и кровати? Явный преступный сговор, надо опросить свидетелей!  Хотя в другом, как она бросила на коллегии, свидетели им не нужны. Мари раскованная, но тихая, и первое время он всерьез не понимал, почему ей так нравится «Мари, тише». Она откликается на голос, на взгляд, на нежность и жесткость, на него в целом. Ей нравятся вопросы, долгие прелюдии и сжатые запястья. Она лежит невообразимо мягкой, подтаявшей, как мороженое, и, хотя романтические разговоры в обнимку обоим не особо интересны, прикасаться плечами и говорить, что все было чудесно, но давайте как-нибудь не так, а так – это святое. Мари редко смущается из-за него, но метко смущала его – без неприятной неловкости. Он точно знает, что при всей уязвимости она не потерпит пренебрежения или принуждения – и при первом же намеке именно Августу придется покидать собственную спальню. Он точно знает, что никогда так не поступит. Он точно знает, что она может растворяться в его нежности, но никогда не потеряет себя и всегда будет госпожой генерал-лейтенант. Как и знает то же самое про себя. Госпожа генерал-лейтенант прекрасна, как искрящийся в солнечном свете снег на вершине гор, и ещё прекраснее то, как она понимает его замыслы по «Махаону». Но свою работу Август с ней почти не обсуждает и в её министерские дела не лезет, их методы всегда на их совести. Если он все же сорвался и повысил голос на очередного нерасторопного идиота из подчиненных, то нотации ему не нужны, а о списке людей с длинными языками, которые больше не посмеют и посмотреть в её сторону, знать не обязательно уже ей. Мария смотрит с ним фильмы, но никогда не станет слушать его музыку или ходить по всем экскурсиям – красота архитектуры и скульптур её почти не трогает. Она может пробыть с ним весь вечер, а потом уйти ночевать в свою комнату, потому что ей тоже нужно личное пространство. Во время разговора во взгляде Мари иногда задумчивое «С кем я связалась?», и Август не поручится, что в такие моменты его взгляде не сквозит ответно-смиренное «Пуританка».  Баланс здесь требует всей искусности, но Август бы не променял эти отношения на другие, а время рядом – на обычный ритм работы или отдых где-нибудь в Европе. Вдобавок, несмотря на кипучую деятельность, оба понимают, что это первые шаги – особенно в свете той связи компаний, о которой пока ничего неизвестно. Август не особо надеется на отца и разговаривает с ним ещё раз, стараясь показать, как не хочет видеть Марию обиженной. К этому подключается и Мико, но все всё понимают, и вечерний разговор сестры с Марией пытается перейти на что-то другое. Общих тем им не достает, однако обе стараются, и Август лишь изредка вмешивается, когда молчание затягивается. – Ладно, в «Людях Х» не разбираешься, в DC смотрела только «Бэтмена», а у «Марвел» кто твой любимый герой? Мой – Тони Старк! – сестра тепло улыбается Августу, и тот благодарно кивает её предсказуемо-поддерживающему ответу. – Кэрол? Та девушка, Капитан Марвел: я давно смотрела и плохо запомнила имя. Я, собственно, только первый фильм о ней и увидела. – Кэрол Дэнверс? Я думала, будет Пегги Картер. Кэрол – типа сильная женщина, которую считают Мэри Сью, потому что она свалилась непонятно откуда со своей силищей, хотя она реально крутая? – Про Пегги Картер я вообще не смотрела, наверно, стоит попробовать. А Кэрол… – Мария задумывается, отпивая сок. – Она вставала. Кэрол была обычным человеком до всех передряг с суперспособностью: не самой сильной, не самой умной, не самой ловкой. Зато она двигалась к своим целям и вставала после каждого падения – сама, без чьей-либо протянутой руки, на силе воли. Даже когда у Кэрол была сверхсила, которая не защитила от падения, поднялась героиня именно потому, что она обычный человек, который привык всю жизнь подниматься.   – Прикольно, но это ведь клише: герой превозмогает и получает награду. – Для меня это не о награде, но о том, что воля сильнее обстоятельств. Хотя, может, мне не хватает насмотренности: я все-таки не фанат супергероики. Август, а у Вас какой герой любимый? Тоже Тони Старк? Август как раз вытряхнул что-то из глаза и смог согласиться, а ещё рассказать о докторе Стрендже: он стильный и насмешливый, качественно излечился благодаря своей магии и смог договориться даже со злобным сгустком энергии. Увы, переговорные навыки Августа куда ниже. Он пытался в последний раз проинструктировать Марию о разговоре, но сейчас видеть отца, пусть и на экране, и её вместе оказывается сюром. Август переводит взгляд с него на неё, не решаясь заговорить – будь они наедине с отцом, было бы проще. Впрочем, видимо, он сам здесь наиболее волнующийся. Мария потягивает свой кофе так, будто каждый день общается с Фердинандом ван дер Хольтом, и Август видит, что почти не притворяется! Отец же, демонстративно оценивающе посмотрев на неё, намеренно выдает на английском: – В женщинах редко сочетается красота, ум и осознание границ, и всегда приятно встретить исключение. Однако сегодня мне предсказуемо неприятно, госпожа Архипова. – Почти взаимно, господин ван дер Хольт, – независимо кивает та, пока Август только набирает воздуха для одергивающего ответа. – Только я думала, мы обойдемся без ритуальных издевок с флером сексизма и перейдем к угрозам. Мы с Августом все же на руководящих должностях, и не можем себе позволить терять время. – Если Вы всегда так торопитесь, то не задержитесь надолго ни на должности, ни возле моего сына – во всяком случае, в желанном статусе. Жаль, что пару месяцев назад Ваша карьера оказалась под угрозой из-за прихоти Августа. Вдвойне жаль, что из-за него продолжилась. Втройне, что Вы не вынесли из этого никаких уроков. – Во втором случае я почти не причем. Но в первом – да, брать под контроль чужие жизни я умею, – вырывается у Августа. – И Мария вынесла из этого урок, в отличие от кое-кого другого. Он поражается больше отточенности и быстроте своих фраз, чем взглядам – благодарном Марии и презрительному отца – и перехватывает удобнее бокал с кофе. А неплохо сказал! – Если только под «кое-кем» ты имеешь в виду себя, который не понял, что тебя используют. Госпожа Архипова, что по счету моей семье за спасение наследника? Август говорил, Вы скромничали, но прошло достаточно времени, чтобы перестать изображать из себя невинность. Деньги, акции, материалы, разработки, связи? – лениво перечисляет отец, но взгляд у него откровенно недобрый. – Ничего. И даже если бы мне было что-то нужно, я бы решила этот вопрос с Августом. – Догадываюсь, как именно. Брак – только чтобы была возможность не свидетельствовать и проходить в реанимацию, разумеется. Дети – потому что вам обоим бы поторопиться, конечно. Переписывание активов компании на себя – для того, чтобы у Августа не отобрали в случае… Да чтоб его! Мария накрывает охваченный молниями кулак, и, судя по виду, не удивляется и не злится, но сам Август уже на взводе. Голландский звучит громко и некрасиво, остановиться не выходит: – Перестань с ней говорить в таком тоне. Мария никогда ни на что не претендовала, она из-за меня рисковала и рискует, а ты перечитал статеек из желтой прессы. – А у тебя проблемы с логикой, видимо. Кто будет отказываться от таких возможностей просто так – ей просто надо больше! – А что я ей нужен, ты не думаешь? – Определенно нет, раз не можешь прийти к элементарным выводам и держать себя в руках! Смотреть противно, столько лет воспитания – и ты хуже того русского майора. – Ты первый повысил тон! – И все же Август умолкает, отпивая из подсунутого Марией стакана воды. Переходит на русский: – Извините за это. Отключимся от разговора? – Не стоит, – отвечает она на английском. – Меня едва ли не впервые просят не выходить замуж, не заводить детей и не жить на содержании – мне скорее нравится. Я, собственно, и не собиралась, но послушаю, как Вы меня уговариваете. – Это уже отцу, скептически положившему подбородок на руки. Тоже вопреки этикету, между прочим. – Но, сдается мне, Вы и сами понимаете, какая это глупость: есть практика составления брачных контрактов, которые четко закрепляют деление имущества. Да и ни за что не поверю, что Вы тоже не наводили справки – и не заметили мою позицию по личной жизни. Вы не верите, что я сделала все просто так, и ищете подвох, подозревая старые, возможно, увиденные в жизни, сценарии. Вы ошибаетесь. – В главном – нет, – без прежнего запала, но весомее отвечает отец. – Люби Вы моего сына, Вы бы оставили его, едва услышав о статическом электричестве. Без него есть шанс успеть заменить протез, с ним… все будет быстрее. Люби он Вас – тоже бы оставил, чтобы не делать из Вас мишень. И это без учета тех моментов, когда интересы опять столкнутся. Вы с Августом уже взбаламутили этот несчастный город, а дальнейшие последствия лягут на всех – в том числе на Вашу любимую страну, и Вы выберете не моего сына. – Статическое электричество впервые возникло из-за Вас. С тем, что из-за меня, я сама помогла справиться – в этом и проявляются чувства, а не в том, чтобы навредить и бросить. Так и Август защитит меня, если понадобится. И со своими противоречиями тоже разберемся сами. Август слышит это краем уха, вертя в голове «Тоже бы оставил»? Тоже – как и Мария, или тоже – как?.. Несвоевременное предположение не дает Августу ответить, пока Мария оборачивается и спрашивает на русском: – А про другое Вы ему не сказали?.. Нет. Как-то не захотелось вставлять «Папа, у меня хорошие новости» между «Отец, я не пытаюсь отобрать у тебя компанию» и «Да тебе никогда не нравилось, как я веду дела!». – Время есть. Протез выбросил огромное количество электричества, и вышло так, что… – Август пускается в долгие объяснения, подсматривая в заключения врачей и неофициальное заключение, в котором он попросил максимально простым языком пересказать предыдущие. Он и Марии показал его, и Мико – без упоминаний клинической – но сейчас впервые сам произносит итог: – По печальным прогнозам срок сдвигается на пару лет, по оптимистичным – на пять. И за это время можно все-таки успеть создать нормальный протез без побочного электрокинеза и вреда для меня. В первую минуту отец цепко смотрит на Марию, убеждаясь, что она уже в курсе, и недовольно складывая руки на груди, а после до него доходит смысл. Августу странно и сложно смотреть в такое похожее на него самого лицо, только с более совершенными чертами и более искусно скрываемыми эмоциями, именно сейчас, когда черты искажены удивлением. Во взгляде темных, как пластик самых совершенных устройств, глаз мелькают и обида, и облегчение, и непонимание. – Тридцать семь? – осторожно, словно выдыхая не слова, но эфемерные кольца дыма, уточняет он. – Я все же надеюсь на сорок, – фыркает Август. – ЗамЕните протез и будет ещё больше, – уверенно говорит Мария. Во взгляде отца отчетливое «Если опять не убьётся», но он помалкивает. Если бы Август не знал отца, решил бы, что тот потерял всякий интерес к разговору – столь пустыми становятся первые реплики про сложности в изготовлении протезов и демонстративная пауза, в которой тот тоже что-то ищет в смартфоне. Исторический момент: Хольту-старшему, который сам вытребовал себе разговор, нечего сказать по существу. – Если так, то Вы – не худший выбор, – все же признаёт отец. Из его уст это примерно «Лучшего и пожелать нельзя», но Мария тоже копается в смартфоне, и просто кивает на эти слова. – Если только не продолжите бросать тень на нашу фамилию. И если Вы пойдете против компании – я миндальничать не стану... Интересующие материалы я уже выслал, засим откланиваюсь. Увы, благодарить за беседу не хочется. – Взаимно – как и за материалы. Хочется только извинения услышать – и можете идти по своим важным делам. – Мария подпирает голову кулаком. – Таким же важным, какие были у Вас эти двадцать лет, раз Вы не нашли времени обо всем рассказать сыну. – Сын мог бы и сам… – Август и узнает сейчас сам. – Мария переводит взгляд на Августа. – Хотите, чтобы я объяснила, или сами прочитаете?  …Обратно, обратно, обратно, от последнего к первому. Сегодняшние слова отца о том, как обстоят дела с протезами. Его ругань из-за этого направления в принципе. Нерасторопность ответственного. Неторопливость «Махаона», который словно не считал Августа за настоящую угрозу. Слова Рубинштейна, что Август интересен сам по себе, не как «темный двойник», потрясающие искусность и терпение доктора, которые полностью принимались за талант. То, что отец отпустил в город. То, что МАК ничего не говорил про «Махаон», и то, что отец периодически замечал, что с МАКа можно сбить и побольше. То, что отец ругался из-за превращения Августом протеза в часть его образа. Большие деньги врачам, готовым работать за малость, – чтобы тоже молчали. И, наконец, корень всего: засекреченные переписки о протезе, совместной разработке «Хольт Интернешнл» и «Махаон». – …биотехнологии словно из другого мира, величественные замыслы, мирные намерения. Глава компании Афина была заинтересована в сдерживании паранормальных способностей. Протез бы помогал носителям, влиял на их организм так, чтобы подавлять эти способности или передавать кому-то другому – обладателю парной разработки. Это бы перевернуло весь рынок!.. Только вот Афина не рассказала, что технологии в форме знаний ей достались после неудачной попытки воскрешения Вороньего бога, и их использование выходило боком реципиентам. Ресурсы моей компании им были нужнее, чем мне их шаманство, так что я ушел почти без проблем. Тайно доработал протез – уже без передачи сверхспособностей, более практично: просто чтобы усиливать физические характеристики бойца. Но во всю эту муть в принципе нельзя было соваться. Протез выводил больше электричества, отравлял организм нездешним принципом работы, а исправить не выходило. Я был готов похоронить этот проект, но… – отец сбивается. – Но не были готовы хоронить сына? Как благородно, – цедит Мария, пока Август дышит в маске и держится только за то, что она может всыпать словесно отцу похуже его самого. – И как лицемерно воспитать Августа зацикленным на ошибках, ни разу не сказав о своей и не пытаясь ничего изменить. – Потому что никто не должен был знать! Даже за эту недоработку «Махаон» бы начал борьбу с нашей семьей, а если бы меня сочли виновным в распространении новостей о Вороньем боге, нас бы приговорили. – Никто – но не Август, которому стоило сказать хотя бы к двадцати пяти. Вы просто хотели послушного и преданного, а не самостоятельного сына, и тот же браслет создавали медленно, чтобы Август не сорвался с крючка. – Браслетом тоже было опасно заниматься: приходилось брести на ощупь, вливать колоссальные средства, держать все в строгой тайне! Вы ничего не знаете!.. – Знаю только то, что с близкими так не поступают. Это Вы должны Августу: и бизнес, и здоровье, и все, что он попросит! – Вы девчонка, которая ничего не смыслит в бизнесе! На мне был больной сын, маленькая дочь, огромная компания, связи и обязательства перед такими людьми, которые Вам и не снились, и ещё эта старая тайна! Я трудился день и ночь, я работал на износ, я выстроил такой баланс…   – …который строился на других и рухнул, стоило мне разок уйти из-под твоего влияния. Ну хоть это – наше личное? Семейное? – невыразительно спрашивает Август, на минуту вынырнув из маски. – Способность оправдывать что угодно? Или тоже какая сыворотка, которую ты вколол себе и мне? Я бы не удивился. – Август ван дер Хольт!.. Август ван дер Хольт отключает разговор, натягивает перчатки и плебейски укладывает голову на сложенные на столе руки. Щелкает пальцами, чтобы кто-то сбросил новый звонок. Дышит размереннее, чувствуя руку Марии в волосах. Злится, и честно думает: «Я очень, очень зол». Из-за утаивания. Из-за того, что отец все эти годы не мог признаться, что он просто не в силах ничего исправить. Из-за того, что, видимо, Хольт-старший решил: раз Хольт-младший отказывался от браслета и набрел на «Махаон», то дальше справится сам. Его и воспитывали с момента травмы таким, чтобы смог совладать даже с «этой мутью», чтобы не надеялся на отца и буквально «спеленал дьявола». Август победит, конечно, он и собирался выскрести из города этих фармацевтов, и особого выбора у него не было уже в тот момент, когда он выставил Рубинштейна. Он сам когда-то принял решение, приведшее его в данную точку, но… Слишком много для штатного разговора, самым худшим вариантом которого Августу казались отцовские санкции, которые бы осложнили жизнь ему с Марией. Ну хоть Мария, кажется, не обиделась, хотя потом её тоже стоит расспросить. А сейчас она молча кивает на его «Мне нужно в спортзал». Там Август проводит всего полчаса – все-таки стал сдержаннее. Правда, по поджаренной груше, сбитым костяшкам и оставшемуся с ним только Отто так не скажешь. Молнии эти полчаса вспарывают воздух изломанными, как его судьба, линиями, резкие удары сыплются градом, и сам он мрачнее тучи. На движение приходится сначала по мысли, потом по слову, затем по слогу. Себя жаль до воинственных кличей на каждый удар. Жаль Мико, в последние годы стеснявшейся явной разницы в отношении между ней и Августом. Жаль маму, которая, возможно, знала и хотела сказать – и была то ли изгнана, то ли убрана ради, по мысли отца, её собственной безопасности. И снова себя, потому что Мария права: ну какого черта?.. Август садится – почти падает на маты – раскинув руки в попытке удержать всю свалившуюся на него тяжесть, и снова невольно вспоминает Марию. Та сидит на подоконнике возле спортзала, но тут же подходит и осторожно обнимает, стоит выйти. – К сожалению, тоже не ожидала такого поворота, поэтому не могу сходу придумать, что сказать и сделать. Как Вас поддержать? Мы доберемся до тайн «Махаона», но что сейчас? Хотите, рванем на долгую экскурсию? Или поедем на форум, посмотрим на все, послушаем выступления и дискуссии? Или опять пресс-конференцию созовем – результаты обыска помогают сделать громкое заявление? Если бы Август знал. Он прямо сейчас ничего не может сделать с «Махаоном», протезом, отцом… зато может кое-с-кем другим. И то, что Мария готова даже на экскурсию и форум, которых постоянно избегает, наполняет уже не уверенностью, но теплом. Если так… – Скажите, что даже если мы не доберемся до тайн «Махаона», жизнь не будет кончена. Пожалуйста. – Жизнь не будет кончена, пока не попробуем все варианты. Не «Махаон», так МАК, не МАК, так другие знакомства, не другие знакомства, так купим Игорю сеть ларьков с шавермой, чтобы его воплощение что-нибудь сделало… У вас ещё шесть с половиной лет, и чем бы они не закончились, они у Вас будут.  Август чуть улыбается, воображая бравого майора, который изрекает неземную мудрость, откусывая от своего любимого блюда. Хотя самая ценная последняя фраза – да, он хотел услышать именно это. Что он может проиграть. Что даже при этом Мария не подумает о нем хуже. Что он может немного расслабится. А там, с новыми силами, вступит в ещё более личную борьбу. Заколдованный город: вечно деловое превращается в личное. – Давайте ещё испортим настроение Вашим коллегам? Вы только представьте их лица, когда мы заявимся! Под шумок можно материалы из дела забрать. – Да, надо ехать. Но давайте оставим им часик спокойной жизни. Понятно, что дело вовсе не в сослуживцах Марии, но Август соглашается. В её комнате они слушают музыку – песня от него, трек от неё и заново. На что-то серьёзное не тянет – Август все ещё слишком огорошен. Но просто лежать на боку, повернувшись к Марии и глядя на то, как её небольшие ладони сжимают его, снова деля эмоции и электрокинез, тоже неплохо. Говорят они мало, но Августу запоминается кое-что. – Иногда я думал, что тогда отец меня все же похоронил. Что он решил: рациональнее отпустить меня, не терзаться самому, не видеть плачущую маму, не тратиться на все... Попробовал протез только ради очистки совести. Но я выжил. Наверно, это был его бессознательный шаг: показывать, что я должен отработать всю ту его боль, тот крах возложенных на меня надежд, все то... человеческое, которым он вечно пенял мне после. А я забрал у него компанию. – А я думаю, он Вас боялся. Не знал, как повлияет на Вас протез, добивался сдержанности и высоких результатов, чтобы чем-то Вас занять, чтобы контролировать. И Вы выросли и смогли это изменить. Вставая, Мария поправляет его волосы и несколько раз касается губ – коротко, но часто, и даже не нежно, но легонечко. Так кошки тычутся носиками, приветствуя друг друга, и так Мария ненавязчиво словно передает часть своего спокойствия. Август вспоминает её слова про то, что протез – не вся его жизнь. Думает о том, что все же изменил под себя компанию под носом у отца. И даже покорил город, так что действительно может появляться, где и когда вздумается. В ГУ МВД выходит даже веселее, чем в прошлый раз. Их не ждали, зато даже Марии после встряски куда легче среди малоискусных в желчных беседах на фоне его отца людишек. Август берется отвлекать, пока она растворяется в коридорах с парой охранников. Он высиживает безумно скучную проповедь статс-секретаря, начавшуюся как разговор об операции, под конец спрашивая, о каких больших скрепках речь – Август иностранец, ему простительно не знать, что такое «скрепы», тем более если их апологеты сами не могут дать вразумительный ответ. Хотя посмотреть на это невзначай выходят из многих кабинетов, водянистый ответный монолог, сухое печенье в качестве угощения и духота в самом собой заполняющемся конференц-зале утомляют. Мария отписывается, что справилась, и Август телеграфирует «Спасайте от коллег» с грустным смайликом. Она появляется через пять минут, и Августу кажется, что он видит её кофейно-ликерные глаза даже за серыми линзами. – Если хотите присоединиться, можете посидеть на коленях у мистера Хольта, – злорадно предлагает статс-секретарь, не давая ей даже поздороваться. Да уж, зрители заняли все стулья. Под это хамство вполне можно нахамить самому и уйти, но Мария все же проходит вглубь залы, и надо что-то решать: – Госпожа Архипова, присаживайтесь, я попрошу Отто найти… – Не стоит, господин ван дер Хольт. Она подходит к нему, кивком прося немного отодвинуться от стола. А после лихо сдвигает папки бедром и садится на столешницу. Тянется за печеньем, откусывает от него, возвращает на место – да, такое явно не посмакуешь – чуть разворачивается в сторону онемевшего коллеги и преувеличенно серьёзно кивает: – Продолжайте, пожалуйста. Мы все внимаем Вашей мудрости. Август вовсе не удивлен, что сюрреалистично-прекрасный вид Марии, закинувшей ногу на ногу, и покачивающей ступней в туфельке, начисто парализует речевую деятельность у всех. Кроме него: – Господин секретарь изволил возмущаться тем, что его не поставили в известность о прошлой операции, и он выставил себя идиотом. – Я не это!.. – Не выставили, а просто проявили себя? Как самокритично. Тот мрачнеет, но, едва он открывает рот, Мария уже изящно соскальзывает со стола почти в объятия вставшего Августа: – Спрашивайте все у официального руководителя операции. Это вообще ФСБ организовали, я так, на подхвате была. Господа, я украду у Вас господина ван дер Хольта – он должен мне устный отчет, если не полноценный. …ладно, теперь слов нет и у Августа, а Мария чуть поднимает бровь, показывая, что тоже кое-о-чем знала. К статс-секретарю возвращается красноречие, лишь когда Мария, пропущенная Августом, выходит из зала, а с ним невзначай заговаривает первый заместитель – за вкрадчивыми словами слышится шипение секретаря. Мария, судя по спокойному тону, справляется, и Август пару минут слушает аккуратные заверения, что не все в министерстве такие. А затем, пользуясь случаем, сует в карман коробок со скрепками со стола, мило улыбаясь заместителю. Тот, как и говорила Мария, достаточно умен, и тоже понятливо улыбается, спеша ретироваться от кульминации перепалки. Август подходит к Марии вовремя – к финалу разговора, когда тоже незазорно вставить слово. Она стоит почти в полутра метрах от статс-секретаря, который куда увереннее себя чувствует в почти пустом коридоре. Из открытого окна дует ветер, едва-едва трепля светлые волосы Марии, которая даже при росте ниже кажется выше коллеги. И говорит куда сдержаннее: – …дер Хольт меня уважает. – Он тебя нагибает, как и всю систему, – судя по взгляду поверх плеча Марии, статс-секретарь ещё смягчил формулировку. – Но даже в процессе этого – уважает. Редкое и ценное качество для мужчины, – отмечает Мария с несвойственной ей мечтательностью. Почему-то именно это – а не её приезд после клинической, голова на его плече или рассказ о кошмарах – ощущается как индульгенция на все грехи. Или хотя бы большую часть.  Август устал отвечать интеллигентно, и потому быстро двигается вперед, оказываясь едва ли не нос к носу с секретарем, который не успевает отшатнуться. Погромче Август говорит: – Скрепки! Я так понимаю, их искали? Вот, целый коробок! И глуше: – Я использую их все, чтобы приколоть к твоей пустой голове список правил, как нужно обращаться с Марией. А потом пущу электричество, чтобы новые знания точно донеслись до того, что заменяет тебе мозг. – Ненормальный! – Август замечает лишь перепуганные глаза, прежде чем статс-секретарь почти отпрыгивает, а скрепки летят колючим дождем. – Я рапорт напишу! Я… Я!.. – Если свет отключится – то вряд ли. Впрочем, можем вдвоем написать: о том, что Вы рассказали иностранному гражданину сведения под грифом «секретно». – Потому что думать надо было, что болтаешь о великих отечественных технологиях, тем более оружейному магнату. – Я предупредил. Мария чуть дергает Августа за рукав, пока статс-секретарь старается изобразить достойное тактическое отступление, и смотрит с вежливым вопросом. – Объяснил ему, что тоже очень уважаю скрепы. Она скептически фыркает и тянет в сторону выхода. Можно уходить, они и спускаются, но Август подмечает, что Мария идет медленнее и ставит ногу чуть иначе, пока на первой ступени лестницы не зажимает себе рот ладонью. – Судорога? – поддерживая под спину, Август помогает добраться до диванчика. – Туфли. Ашшь… – она снова кусает руку, стягивая туфли и открывая вид на окровавленные снизу ступни. Она столько терпела и ещё разговаривала, как ни в чем не бывало? Партизанка! – Не разносила, думала, небольшая натертость… Ладно, ничего страшного, не смотрите так трагически. – Страшного – нет, неприятного – масса. Август прикидывает варианты, пока над смущенной вниманием из-за «ерунды» Марией хлопочет врач, промывая и заклеивая ранки: понятно, что нужна новая обувь, сегодня и завтра никуда они больше не поедут, но лифт далеко до выхода. Один вариант ему особенно нравится, но ради справедливости можно предложить альтернативу. – Можем забрать откуда-нибудь компьютерный стул. Отличный материал для прессы: оружейный магнат с заместительницей министра осуществили хищение служебного имущества. Или, учитывая, что стул будет ехать, это уже угон служебного имущества? – По тону слышно, что Вы нашли и другой выход, – слабо улыбается Мария. И улыбка становится вкрадчивее – Мария чуть наклоняет голову и опускает ресницы, догадавшись, о чем он. – Дождались звездного часа, верно? – беззлобно поддевает она. – Если считать под звездным часом то, что Вы рассмотрите такое предложение, – определенно. Обещаю не ронять и отпустить, когда захотите. – И когда Вы захотите – все же мало времени прошло с клинической. Хорошо. …абсурдная мысль, шуточное предложение, сиюминутное желание становятся реальностью, когда Август подхватывает Марию на руки. Она относительная легкая, и послушно выполняет все советы типа прижаться ближе, чтобы сместить центр тяжести, и не делать резких движений, говоря, что да, ей удобно. Август совершенно точно не объективен, но может поклясться, что даже так она выглядит царственно – в шлейфе цветочного парфюма, в свете солнца, играющем на золотистых погонах и его броши, с тихим разговором о том, сколько она вытащила из материалов и предположением, какой шаг будет следующим. Она спокойна, будто не ей больно, не её прохладная рука осторожно, чтобы не коснуться позвоночника, держит Августа за шею и не она плывет в этом здании, полном взглядов, босая и на чужих руках. Впрочем, и он в её – всякий раз, когда Мария держит его ладони. Хорошая форма баланса, хоть и клише, как сказала бы Мико: не бояться ошибок, но делить с кем-то равновесие и ловить в свободном падении, зайдет ли речь о «Махаоне» или о чем-то другом. Август ван дер Хольт не заслужил третью жизнь, да и вторую тоже, но ему повезло, и он готов нести Марию – партизанку, свою неизбывную, Мари – столько, сколько выйдет.