Право на ошибку

      В Мельбурне стоял настоящий весенний день — тёплый и лёгкий. Нежный ветерок перебирал молодую листву, а солнечные лучи мягко просачивались сквозь кроны деревьев, ложась на аккуратные клумбы и ровно подстриженные газоны. Где-то, в ветвях негромко переговаривались птицы. Вся эта спокойная, солнечная идиллия резко контрастировала с Англией, где небо с каждым днем все больше превращалось в тяжелый серый купол, а дождь и осенняя слякоть казались бесконечным.         Дома здесь были светлые, уютные, с расслабленной, почти летней атмосферой — не такие строгие, как в Англии. Гермиона вглядывалась в фасады, каждый раз пытаясь представить, за какой дверью могут жить её родители.         Прибыв в Австралию, она с Беллами отправились в прежний дом, но как оказалось они сменили район: дом, где она нашла их в мае, теперь занимала пожилая пара, которая, увы, не знала, куда переехали прежние жильцы.         С помощью магии Гермиона смогла определить лишь примерный район. Когда она попыталась применить более точные поисковые чары без разрешения аврората, Министерство магии Австралии пресекло её попытку в считанные минуты.         Утром и вечером они с Беллами колесили по кварталу, надеясь поймать родителей по дороге на работу или обратно. Днём Гермиона обзванивала клиники, расспрашивая о стоматологах с нужной внешностью — якобы по совету подруги, потерявшей телефон. Ложь давила на совесть, но другого пути она не видела.          Она старалась не думать о том, что втянула Беллами в свои поиски, вместо того чтобы он занимался тем, ради чего сюда приехал. Он замечал её неловкость и уверял, что несколько дней отдыха перед серьёзной работой пойдут только на пользу, но чувство вины не отпускало. Иногда ей казалось, что Беллами даже получает удовольствие от магловской техники и машин — возможно, он поладил бы с мистером Уизли.         — Гермиона, ты уверена, что умеешь водить? — осторожно спросил он, когда машина снова дёрнулась и издала обиженный звук.         — Да… просто мало практики, — пробормотала она.         На самом деле дело было не только в практике: отец учил её водить машину-автомат, а эта арендованная была с механикой. Она старалась, но каждый раз, забывая переключить скорость, слышала странный скрежет и скрип.         — Может, спросим в кафе? — предложил Беллами. — Вдруг кто-то видел людей, похожих на твоих родителей.         — Попробуем… хотя вчера это почти ни к чему не привело, — вздохнула она.         Гермиона уже собиралась повернуть к обочине возле одного из домов, когда из-за угла неожиданно выехала синяя «Тойота». Она резко нажала на тормоз — но всё же задела фару машины.         — ГЕРМИОНА! — сорвался Беллами.         — Дьявол… — простонала она и обессиленно опустила лоб на руль.         В стекло постучали. У неё похолодело внутри — только полицейских разборок сейчас не хватало.         Она подняла глаза… и дыхание сбилось.       У машины стоял мужчина, слегка приподняв бровь, со спокойной, но настороженной осанкой. Его карие глаза с зелёными вкраплениями были пугающе похожи на её собственные: та же форма, тот же оттенок, та же сосредоточенная терпеливость, которую она помнила с детства.       Она перевела взгляд и заметила, как из «Тойоты» к ним быстрым шагом приближалась женщина с каштановыми вьющимися волосами. Знакомые мягкие черты, неброская, но притягательная красота — это была её мама. Только сейчас на лице не было привычной улыбки: лишь лёгкое беспокойство.       Она нашла их. Вот они — её мама и папа.       — Добрый день, мисс, — произнёс мужчина, сложив руки на груди. — Вы, случаем, не забыли о правилах дорожного движения?       Гермиона вышла из машины и застыла перед ними. Руки дрожали, предательски выказывая всё то, что она так пыталась удержать внутри. Всё тело требовало броситься к ним, обнять, вдохнуть знакомый запах дома.       — Я… учусь, — выдохнула она почти неслышно. — Простите.       — Учиться — это хорошо. Но будьте внимательнее. Так ведь и кого-нибудь ранить недолго, — мягко сказал он, и тон смягчился.       Гермиона отвела взгляд. Нижняя губа дрогнула, и слёзы сами собой покатились по щекам.       Как же неловко…       Мерлин, ей казалось, что её рациональная часть, та самая, что всегда держала эмоции под контролем, наблюдала за ней со стороны и крутила пальцем у виска. Всё казалось глупым, но она не могла ничего с собой поделать. Она так давно хотела их увидеть, так соскучилась. Два дня поисков — и вот, благодаря случайности, наконец, она их нашла. Им просто повезло.       Отец нахмурился. В его взгляде что-то едва уловимо изменилось: он стал изучать её внимательнее, чем следовало бы смотреть на незнакомую девушку, слегка заделавшую его машину.       Почему она так расстроена из-за такой пустяковой аварии?       Что-то случилось?       Её удерживают?       Он перевёл взгляд на пассажира. Беллами на переднем сиденье казался слишком спокойным для похитителя. Девушка не пыталась сбежать, не просила о помощи — лишь переводила взгляд с него на его жену и вытирала слёзы дрожащей рукой.       И тут внимательнее вгляделся в её глаза. На мгновение дыхание сбилось. Те же зелёные вкрапления, та же форма… а в остальном она была копией его жены: кудрявые каштановые волосы, прямой нос, пухлые губы. Так могла бы выглядеть их дочь — та, что так и не появилась в их жизни.       Он бросил взгляд на Энн — и увидел, что она точно так же поражённо смотрит на девушку.       Что за чертовщина? — пронеслось у него в голове.       — Эй… не расстраивайтесь так. Пустяковая царапина, — пробормотал он, слегка похлопав её по плечу.       — Простите… я так виновата перед вами… я всё компенсирую… — пробормотала Гермиона. Она вытерла слёзы и легко улыбнулась.       — Милая, — мягко сказала Энн, — не стоит так переживать. Здесь всего лишь небольшая вмятина, ничего страшного.       Дверь арендованной машины хлопнула, и Беллами поспешил к ней на помощь:       — Простите её. Племянница нервничает. Учится водить. Не хотела въехать в ваш… э-э… бампер.       — Это фара, — сухо уточнил отец, взглянув на Беллами сверху вниз.       — Простите меня… и за машину, и за всё… — Гермиона икнула, смущённо опуская глаза.       Энн улыбнулась мягко, успокаивающе, так, как Гермиона помнила с детства.       — Пойдёмте в дом, — сказала она, тоном, который использовала с капризными детьми-пациентами. — Дам вам воды, а еще лучше чаю. Меня зовут Энн, а это мой строгий муж Ричард.       — Приятно познакомиться, — выдавила Гермиона, снова икнув. — Я… Гермиона.       — Какое красивое имя, — улыбнулась Энн. — Я когда-то мечтала так назвать дочь…       Они припарковали машины. Ричард обнял жену за плечи и поцеловал в висок, а затем задержал взгляд на Гермионе. Ей показалось, что в его глазах мелькнуло что-то тёплое, едва заметное, словно проблеск воспоминаний. Или это были просто игры ее разума.       Зайдя внутрь Гермиона внимательно осмотрелась. Новый дом чем-то напоминал прежний — светлые стены с семейными фотографиями, аккуратно расставленные книги. Гостиная была уютной, с удобными креслами и диваном, разве что камина не хватало.       Она мягко улыбнулась и попросила разрешения воспользоваться уборной, чтобы привести себя в порядок. Энн проводила её, вернувшись затем на кухню, где кипел чайник, а Ричард деловито выкладывал печенье на тарелку.       — У вас акцент совсем не австралийский, — заметил он спокойно, но с интересом.       — Как и у вас, — тихо ответил Беллами.       Энн улыбнулась, лёгкой тенью на лице проскользнуло воспоминание:       — Мы здесь уже около полутора лет. Работа подвернулась. А Англия… — она замялась, — …как будто не тянет назад. Непонятное чувство… словно нам туда и не нужно возвращаться.       Гермиона, заходя на кухню, встретилась взглядом с Беллами. Это она внушила им это ощущение. Она, ради их безопасности. Но услышать это вслух всё равно было болезненно. Раздался телефонный звонок, и Ричард вышел в гостиную, чтобы поговорить с пациентом. Энн отвернулась к шкафчику, а Гермиона дрожащими пальцами наливала в две кружки зелье под удивленный вдох Беллами. Всё происходило почти автоматически: движение руки было быстрым, сердце стучало так громко, что казалось, оно отдаёт вибрацией по всему дому.       Энн села за стол и сделала несколько глотков, после чего разговор снова скользнул к различиям между английскими и местными клиниками. Гермиона слушала, кивая, стараясь выглядеть спокойно и естественно. Но внутри всё сжималось узлом: каждый взгляд на маму, каждый её лёгкий жест заставлял Гермиону одновременно улыбаться от счастья, тревожно опасаться и терпеливо ждать того момента, когда она сможет вернуть им утраченную память.       И тут послышались быстрые шаги.       Ричард ворвался на кухню, желваки были сжаты. Одним резким движением он выхватил кружку из рук Энн и вылил остатки чая в раковину.       — Ричард! Что ты… — Энн обернулась резко, но он поднял руку, прося молчать.       Он стоял, слегка подрагивая от напряжения, взгляд его был тяжёлым и колючим, направленным прямо на Гермиону.       — Я видел, — произнёс он глухо. — Как ты подлила что-то в её чай. Что вы задумали? Ограбить нас? Отравить? ВОН из моего дома!       — Это не отрава! — шагнула вперёд Гермиона, руки дрожали. — Пожалуйста… дайте мне объяснить…       — ВОН! — повторил он, и в его голосе уже звучало не только раздражение: прорывалось растерянное, почти испуганное чувство.       Гермиона опустила голову. Внутри всё осыпалось, словно карточный домик. Она хотела сказать им всю правду — сразу и целиком. Хотела назвать их «мама» и «папа». Но ком в горле не давал произнести ни слова.       Беллами тихо коснулся её локтя:       — Гермиона не хотела причинить вам вред, — сказал он ровно и спокойно. — Но… думаю, сегодня объясниться уже не получится. Завтра — да. Вы многое не знаете.       — Ничего знать не хочу, — отрезал Ричард, хотя на мгновение его взгляд дрогнул. — Я сказал — уходите.       Беллами положил на стол аккуратно сложенный листок с адресом отеля.       — Если передумаете, — произнёс он мягко, — мы будем ждать.       Они вышли. Дверь захлопнулась с глухим щелчком — слишком громко для тихого, мирного австралийского дома.       Спускаясь по ступенькам, Гермиона отчётливо чувствовала: Ричард продолжает смотреть им вслед. Тяжёлым взглядом человека, который сам не может объяснить, почему от изгнания совершенно незнакомой девушки у него внутри возникло острое, необъяснимое чувство утраты.

***

      Вернувшись в отель и попрощавшись с Беллами, Гермиона медленно побрела к себе. Мягкий ковёр в коридоре приглушал её шаги, а тёплый свет настенных бра словно вежливо подсказывал: этот вечер предназначен для отдыха, а не для слёз и самоедства.       В номере пахло свежим бельём и лёгким цитрусовым ароматом — возможно, освежитель, которым персонал пытался создать атмосферу спокойствия. Контраст с тем, что происходило у неё внутри, был почти болезненным.       Приняв душ — слишком горячий, почти обжигающий, словно она могла смыть тревогу с кожи, — и намазав виски успокаивающим бальзамом, Гермиона рухнула на кровать. Подушка пахла лавандой, и этот аромат раздражал.       — Какая же я идиотка… — простонала она в пустоту. — Зачем торопилась? Я сейчас обрубила сама себе возможность, подружиться с ними. Пусть они бы не знали, что я их дочь, но хотя бы общались...       Она провела рукой по лицу, ощущая, как пульс неприятно отдаётся в висках.       — Хорошо хоть Беллами ничего не сказал о моём… провале, — выдохнула она. — Хотя наверняка хотел.       Ночь покоя не принесла. Гермиона ворочалась, сбивая одеяло, перебирая десятки планов и сценариев — один тревожнее, нелепее другого. В одних ей не удавалось вернуть родителям память; в других они даже не хотели слышать её, вычеркивая её из собственной жизни. Каждая версия обрастала деталями, разрасталась до болезненной остроты и душила. «Хватит», — приказала себе она, резко сев и проводя ладонью по лицу. Нужно было отвлечься, хоть на миг.              Она нащупала пульт и включила телевизор, висящий в углу комнаты. Экран мигнул, прокрутив вереницу каналов: документальные съёмки диких животных, местные новости с перебивающими друг друга ведущими, обсуждающими очередную политическую перепалку. Всё раздражало. Ничто не цепляло.       Наконец наткнулась на фильм. Лёгкая музыкальная тема, пара на экране, диалоги… Через пару минут сюжет стал очевиден: парень влюбляется в другую, хотя у него уже есть девушка.       Гермиона скривилась, нахмурилась и выключила телевизор. Слишком узнаваемо. Слишком близко к тому, от чего она пыталась убежать.       Вот оно, её детское желание: Рон ее молодой человек. Многолетняя мечта сбылась… но счастья не принесла. Учёба, стажировка, работа в больнице — всё это поглощало её без остатка. На отношения оставались лишь крохи времени, отрывочные разговоры, усталые «как ты?» по дороге домой.       В памяти всплыли его слова — простые, но колючие, будто сказанные вчера:       «Когда кто-то по-настоящему важен, для него всегда находится время».       Она закрыла глаза.       Может, она просто не умеет любить? Или… не любит Рона?       Вспомнила, какой влюблённой была в Хогвартсе — когда он почти не замечал её как девушку. А теперь, когда всё сложилось… куда делись те чувства? Они словно растворились между лекциями, отчётами и поспешными письмами.       Она составила в голове чёткий план: доучиться, пройти стажировку у Беллами, вернуть память родителям, встречаться с Роном, свадьба, ребёнок… Сухая, аккуратная последовательность. Логичная. Правильная.       И всё рухнуло в тот момент, когда на горизонте появился Малфой.       Не как враг.       А как человек, которому она решила дать шанс — и который решил этим шансом воспользоваться.       Да, он создавал Гарри проблемы, но никогда не переступал черту закона. И вспоминая с каким азартом они вместе расследовали дело, Гермиона невольно улыбнулась. Ей нравилось, как ему это нравится. А ещё он оказался куда более приятным, чем она помнила в детстве. И их постоянные перепалки — снова лёгкая улыбка.       Он спас её от Корвина.       Он поцеловал её… уже несколько раз.       Гермиона зажмурилась, чувствуя, как жар приливает к щекам.       Нет. Она должна быть честной хотя бы с самой собой.       Если бы она действительно любила Рона… она бы не допустила того, что произошло. И уж точно не испытывала бы этого трепета, этой лёгкой дрожи, дрожи, которая разливалась по груди при каждом прикосновении Малфоя.       — Мерлин… — прошептала она. — Я влипла. Почему мои планы всегда катятся к чёрту?       К утру она всё же провалилась в сон — тревожный, разорванный, наполненный образами, сменявшими друг друга, словно её собственные страхи водили хоровод. Родители смотрели на неё тяжёлым, осуждающим взглядом: «Как ты могла лишить нас выбора?» За ними возникал Рон — обиженный, злой, обвиняющий. А затем из темноты выступал Драко — с тонкой, почти насмешливой ухмылкой, от которой сердце сбивалось с ритма.       И тут — резкий стук в дверь.       Гермиона вздрогнула, села слишком резко и запуталась в простыне, рухнув на пол с глухим стуком. Сердце сорвалось куда-то в пятки.       Может… это родители?       Может… всё-таки?              Она поспешно накинула халат, ноги ещё дрожали, и, придерживаясь стены, направилась к двери.       — Прекрасно, — пробормотала она, потирая ушибленное колено. — Просто идеально.       Открыв дверь, она почти испытала разочарование: перед ней стоял Беллами.       — Доброе утро, — мягко сказал он. — Как ты?       — Доброе… — пробормотала она, отодвигая пряди волос с лица. — Нормально.       Он хмыкнул, оценивающе глядя на неё:       — По виду — не очень.       Гермиона пожала плечами. Беллами предложил спуститься на завтрак, и они договорились встретиться через пятнадцать минут.       Собравшись и приведя себя в порядок, Гермиона направилась к лифтам. Холл был тих и почти пуст. У лифта она заметила высокого парня с очень светлыми волосами и бледной кожей. На нем были темные брюки и черная футболка. Ее сердце забилось чуть чаще.       Малфой? Здесь? Он что, следит за ней?       Она почти рванула к фигуре, но мужчина обернулся — и это был совершенно незнакомый человек.       Какая же она дура. Почему ей вообще могло показаться, что Малфой здесь? Как бы он узнал, где она? Интересно, это уже паранойя или ещё нет?       Она сразу представила, как он бы хмыкнул:       «Грейнджер, не думал, что настолько неотразим, что ты видишь меня в каждом. Но приятно, что скучаешь по мне».       Скучает? Она действительно скучает по Малфою?       Об этом подумаю позже, — решительно оборвала она себя, выходя в кафе.       Кафе при отеле встречало мягким утренним светом: тёплые лучи скользили по деревянным столам, играли на стеклянных перегородках, подчеркивая тонкие струйки пара от свежесваренного кофе. В воздухе витали ароматы поджаренных зёрен, горячих тостов и лёгкая сладость корицы, словно только что вынутой из печи выпечки. Несколько гостей тихо переговаривались, кто-то шуршал газетой, кто-то лениво перелистывал меню.       Беллами уже сидел у окна, ровная спина, задумчивый взгляд на улицу. Увидев Гермиону, он слегка поднял руку и улыбнулся. Сердце Гермионы сжалось — щемящее, знакомое чувство вчерашнего стыда всплыло вновь.       Они сделали заказ, и за столом воцарилась тишина — неловкая, почти ощутимая. Гермиона смотрела на свои ладони, брови сдвинуты, не зная, с чего начать.       — Гермиона, — тихо произнёс Беллами, словно угадав её мысли, — ты ничего не испортила.       Она вздрогнула от неожиданности.       — Как вы поняли… что я об этом думаю? — голос дрогнул, почти детский.       — У тебя это на лице написано, — мягко ответил он.       Гермиона выдохнула, ощущая, как напряжение снова подкатывает к горлу.       — Я вчера вела себя как… полная идиотка. Эти слёзы, это зелье… Я ведь знала, что не стоит, но всё равно…       Беллами покачал головой, но не осуждающе — скорее, словно пытался успокоить её:       — Это было по-человечески. Ты отчаялась. Ты хочешь вернуть родителей как можно скорее. Это естественно.       Гермиона сжала в руках салфетку, чувствуя, как ладони натягиваются от напряжения:       — Я просто… торопилась. И теперь…       — Давай хотя бы договоримся согласовывать действия, — мягко продолжил он. — Без резких шагов.       Гермиона морщилась, но кивнула:       — Если вы тонко намекаете не собираюсь ли пробираться в их дом и попытаться вернуть им воспоминания. Я уже пришла в себя. Вроде.       Беллами тихо рассмеялся, и напряжённость за столом на миг растаяла:       — Поверь, — сказал он, — ошибки совершают все. Особенно когда дело касается тех, кого мы любим. Знаешь… Когда я только начал стажировку, одна девушка пришла ко мне на приём. И я так нервничал, что…       Он запнулся, на мгновение прикрыв глаза ладонью, словно вновь переживая те события. Гермиона подняла взгляд. Ее захватило живое, настоящее любопытство.       — Что вы сделали? — спросила она осторожно.       — Для начала, — вздохнул Беллами, — я попытался встать, чтобы поприветствовать её. Разумеется, сшиб стопку папок. Все документы разлетелись по полу. Я наклонился их поднять, ударился головой о стол, а потом… Он развёл руками, безмятежно:       — Я собирался применить диагностическое заклинание для анализа сна, но от волнения… вызвал локальный туман.       Гермиона моргнула:       — В смысле… туман? Настоящий?       — Густой, белый. Как молоко, — покачал головой он. — Не видно было ни меня, ни пациента, ни даже дверной ручки. Девушка спросила: «Это часть лечения?» А я, пытаясь к ней пробраться, врезался в шкаф, сбил два пузырька и случайно окатил её водой из кувшина… для растений.       Гермиона прикрыла рот рукой — сначала от шока, затем не сдержала смех. Плечи дрожали, глаза блестели — лёгкий, освобождающий смех прогнал тяжесть вчерашнего дня.       — Мерлин… — выдохнула она сквозь смех. — Это… ужасно.       — Я тоже так думал, — покорно признался Беллами. — Был уверен, что она уйдёт к нормальному специалисту и ещё напишет жалобу. Но…       Он улыбнулся — искренне, тепло.       — Она вернулась. Сказала, что её давно так никто не веселил. И что во второй раз я вёл себя гораздо профессиональнее.       — И… вы потом ещё виделись? — осторожно спросила Гермиона.       — Регулярно, — мягко ответил он. — Это была Лилиан. Моя жена.       Гермиона округлила глаза, сделала маленький глоток кофе, словно пытаясь скрыть улыбку.       — Поэтому мы имеем право ошибаться, — сказал Беллами уже спокойнее. — Главное — не терять себя. И не переставать пытаться.       В этот момент официант поставил перед ними завтрак. Тёплый аромат свежего хлеба, поджаренных овощей и кофе медленно поднялся, заполняя пространство между ними, словно смягчая утреннюю неловкость. Гермиона слегка расслабилась, обхватила чашку пальцами и сделала глоток горячего, терпкого кофе. На мгновение ей показалось, что всё может быть не так уж плохо.       Когда они выходили из столовой, у дверей появилась девушка с ресепшена — та самая, что заселяла их несколько дней назад.       — Доброе утро! Мистер Беллами, я наконец вас нашла, — сказала она тихо, нервно поправляя бейдж. — Тут… какой-то мужчина очень настойчиво вас разыскивает. Честно говоря, мне показалось, он немного… не в себе.       — Спасибо, Карен. Думаю, я догадываюсь, кто это, — спокойно ответил Беллами.       Он бросил на Гермиону короткий взгляд, полный молчаливого понимания, и они поспешили в холл. Там у стойки действительно стоял Ричард — напряжённый, бледный, пальцы постукивали по стойке в нерешительном ритме. Рядом была Энн, с тёмными кругами под глазами, крепко сжимавшая его руку. Она тихо шептала ему что-то, словно пытаясь удержать его на месте, но он едва слушал.       Беллами уверенно двинулся к ним; Гермиона семенила за ним, ощущая, как сердце подскакивает к горлу. Лоран слегка откашлялся, и Ричард резко повернул голову.       — Доброе утро, — начал Беллами мягко. — Рад, что вы согласились поговорить.       — Что вы дали моей жене? — резко перебил Ричард. Голос дрожал, но взгляд был твёрдым, почти стеклянным.       — Предлагаю пройти в номер, и мы всё вам объясним, — спокойно предложил Беллами.       — Нет. Говорите здесь, — процедил Ричард. — Кто знает, что вы там сделаете. Здесь хотя бы есть свидетели.       — Ричард, — устало, но твёрдо сказала Энн, — с нами ничего не сделают. Пожалуйста… давайте поговорим в номере.       Она бросила быстрый, почти извиняющийся взгляд на Гермиону. Та едва заметно кивнула, и все вместе они направились к лифтам.       В номере Беллами предложил супругам Грейнджер присесть на кровать, сам сел напротив с Гермионой. Некоторое время висела густая, нервная тишина. Ричард не выдержал первым.       — Что вы дали моей жене? — повторил он, теперь уже требовательно. — Она всю ночь не спала. Ей… мерещилось что-то!       — Что именно вы видели? — мягко спросил Беллами.       Гермиона сидела слишком прямо, напряжённо, кажется, даже затаив дыхание.       Энн вздохнула, сжав пальцы:       — Я… я не схожу с ума, — тихо сказала она. — Такого со мной никогда не было. Вечером мы смотрели телевизор… и вдруг мне вспомнилось, что я заплетаю косички девочке. Она болтала ногами, читала вслух «Поллианну». На ней было голубое платье. И она… — женщина перевела взгляд на Гермиону, — она напомнила мне вас.       Гермиона молчала, а Энн продолжила чуть дрожащим голосом:       — Потом снова эти… сны. Или не сны, я вроде не спала тогда. Девочка звала меня мамой. Всё было таким… настоящим.       — Это было воспоминание, — тихо вставил Беллами.       — Нелепость! — взорвался Ричард. — Как можно вспомнить то, чего не было? У нас нет детей! И уж как-то мы оба заметили бы, если бы они у нас были!       Гермиона выдохнула — коротко, болезненно.       — Это правда, — тихо сказала она. — И именно из-за меня вы не помните восемнадцать лет своей жизни. Точнее… не всё помните.       — Но как такое возможно? — голос Энн дрогнул.       Гермиона глубоко вдохнула, достала палочку и лёгким взмахом превратила столик в мягкий пуф, затем обратно. Родители замерли. На их лицах читалось не просто удивление — шок, растерянность, неверие, тщательно борющееся с какой-то едва заметной, отчаянной надеждой. Энн машинально прикрыла рот ладонью. Ричард переводил удивленный взгляд с Гермионы на стол и обратно.       Гермиона горько улыбнулась. Папа тоже сперва относился ко всему скептически, когда она получила письмо из Хогвартса. Она прекрасно помнила, как он точно так же мотал головой, пока мама не убедила его сходить в Косой переулок — просто чтобы проверить, не розыгрыш ли это.       — Это что за… фокусы такие? — едва слышно вымолвила Энн.       — Это не фокусы. Это магия, — спокойно, даже слишком спокойно произнесла Гермиона. — Я ведьма.       Ричард хмыкнул, но звук этот прозвучал глухо, надломленно:       — Я, конечно, читал всякое, — фыркнул он, — но такой схемы мошенников ещё не встречал. Фокусники… магия… — Он покачал головой, будто пытался стряхнуть наваждение. — Сразу предупреждаю: поживиться вам нечем. Ни заводов, ни пароходов у нас нет.       — Мы не мошенники, — сказал Беллами — твёрдо, но без нажима.       — Да что вы говорите? — в голосе Ричарда звякнула сталь, хотя в глазах мелькнуло отчаяние. — Значит, я правильно понимаю: вы, Гермиона, утверждаете, что вы наша дочь? И с помощью магии у нас случилась амнезия?       Она кивнула. Сердце стучало так сильно, что она была уверена — они слышат его.       — Феноменально, — отрезал Ричард. — Допустим. Допустим, что вы… волшебники. И допустим, что этот… трюк со столиком действительно какая-то магия. Тогда… — он сжал кулаки, словно цепляясь за логику как за единственную опору, — расскажите мне то, чего не мог бы знать никто, кроме моей дочери.       Гермиона на мгновение задумалась.       — Вы познакомились в медицинском университете…       — Мило, — усмехнулся Ричард. — Мы дантисты. Полгруппы таких пар.       — Ты хотел стать хирургом, — спокойно продолжила Гермиона, — но по психотипу не подходил. А ещё ты упал в обморок, когда впервые привели вас в морг.       Энн едва заметно улыбнулась. Ричард нахмурился сильнее.       — Это могли рассказать наши однокурсники. Может, это Стюарт? Или Стив?       — А Стюарт или Стив знали, что ты на самом деле боишься темноты и всегда носишь с собой маленький фонарик? — мягко спросила Гермиона.       — Откуда? Я никому об этом не говорил.       — Ты мне говорил, когда я боялась заснуть в тёмной комнате, и потом подарил красивый ночник. Он создавал иллюзию звёздного неба в моей комнате.       — Вторая дверь справа на втором этаже? — спросила вдруг Энн, и Гермиона кивнула.       — Я знаю всё о вас… — губа Гермионы задрожала. — Я не хочу вас обмануть. Я хочу лишь одного — вернуть вам то, что сама у вас забрала.       Комната погрузилась в тишину. Энн медленно повернулась к мужу, наклонилась к его уху. Он слушал, не отрывая взгляда от Гермионы — её покрасневших щёк, блестящих глаз, дрожащих пальцев.       И наконец Ричард коротко кивнул.       Энн тихо вздохнула, словно освобождаясь от собственного страха:       — Мы готовы попробовать.       Гермиона улыбнулась — сначала неуверенно, а потом широко, с таким облегчением, словно кто-то наконец приоткрыл окно в душной, застоявшейся комнате. Беллами тоже улыбнулся, тепло и спокойно, подошёл к дорожной сумке и достал два крошечных пузырька, сиявших янтарным светом.       — Это всего лишь стимулятор памяти, тот же, что вчера приняла ваша жена, — пояснил он. — Самый маленький пузырёк для вас, Энн, второй — для Ричарда. — Безвредно. Всё, что он сделает, — облегчит вам воспоминания и придаст ясность.       Ричард осторожно открутил пробку и понюхал содержимое пузырька. Его взгляд скользнул на Гермиону — севшую на стул, съёживающуюся от волнения. Неужели… правда? Что-то знакомое, родное пробивалось сквозь панцирь недоверия, и на мгновение он дрогнул. Он коротко, глухо выдохнул и опрокинул зелье. Сладковатый аромат лесных ягод наполнил комнату. Энн повторила его движение. Пустые пузырьки тихо звякнули, когда они поставили их на столик.       — Сейчас попрошу вас закрыть глаза, — сказал Беллами мягко. — Ничего не бойтесь. Вы ненадолго погрузитесь в сон и когда очнетесь, вспомните всё.       — Я ничего не боюсь, — буркнул Ричард, но Энн сжала его руку.        — Начнём с вашей жены: она первая приняла зелье.       Их пальцы переплелись и закрыли глаза одновременно — синхронно, как люди, прожившие бок о бок всю жизнь. Беллами взял палочку и тихо произнёс формулу. Воздух задрожал, и над супругами вспыхнули тонкие золотые нити, опускаясь и обвивая их мягким сиянием, словно тёплые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь утренний туман.       — Видишь? — обратился он к Гермионе. — Это их память. Для начала нам нужно распутать клубок новых воспоминаний, появившихся у них здесь, в Австралии. А затем ты сможешь вернуть то, что забрала.       — И можно начинать действовать, найдя темное пятно, — прошептала Гермиона.       Беллами кивнул на едва заметное тёмное углубление среди золотых нитей — крошечную прореху.       — Именно. Теперь сосредоточься. Направляй палочку в обратном направлении, как будто «разматываешь» то, что было изъято. Мы это отрабатывали.       Она кивнула. Ладони вспотели; Гермиона вытерла их о джинсы и подняла палочку. Всё обязательно получится — она тренировалась месяцами, работала с менее глубокими случаями обливиета.       Заклинание сорвалось с губ шёпотом. Сияние вокруг Энн дрогнуло, и тёмная пустота медленно начала заполняться. Гермиона ощущала, как ее магия заполняет эту пустоту. Каждое слово её голоса ложилось аккуратно, мягко — именно так, как учил Беллами. Когда темное пятнышко исчезло, она осторожно добавила воспоминания, накопившиеся у Энн за годы жизни в Австралии. Женщина иногда хмурилась, но глаз не открывала.       Потом настала очередь Ричарда. Гермиона повторяла движения, точные и размеренные, а Беллами проверял заклинание, словно дирижёр, прислушивающийся к каждому звуку. Минуты растягивались, тихие и мягкие, под мерцание золотого света. И вот нити начали гаснуть, растворяясь в воздухе. Отец и мать продолжали держаться за руки, всё ещё сидя рядом.       — Молодец, Гермиона, — тихо сказал Беллами. — Всё идеально. Из тебя выйдет великолепный целитель.       — Спасибо… — прошептала она. — Когда они… проснутся?       — Скоро. Но они должны сделать это сами. Мы не вмешиваемся. Помнишь?       — Помню.       Они сели и стали ждать. Время казалось замерло. И вдруг ресницы Энн дрогнули. Она моргнула, словно выныривая из слишком долгого сна. Несколько секунд растерянно водила взглядом по комнате… пока не увидела Гермиону. Лицо женщины мгновенно изменилось: удивление сменилось узнаванием, а затем — такой искренней, ослепительной радостью, что у Гермионы перехватило дыхание. Энн раскрыла руки.       Гермиона не выдержала — сорвалась с места и бросилась к маме. Энн прижала её к себе, поглаживая по волосам, горячо целуя мокрые от слёз щеки, шепча что-то бессвязное, нежное, родное.       Вскоре Ричард резко вскинул голову, распахнув глаза. Он оглянулся — растерянно, тяжело дыша — и увидел Гермиону в объятиях Энн.       — …Хвостик? — выдохнул он сипло. — Это… правда ты?       Она лишь кивнула — ей казалось, что голос предаст — и в следующий миг оказалась в его руках. Он прижал её так крепко, словно боялся, что она куда-то исчезнет. Гермиона уткнулась лицом в его рубашку, вцепилась пальцами в ткань и заплакала громче.       — Доченька… моя девочка… — шептала она, голос дрожал.       — Папа… мама… я так по вам скучала… — выдохнула Гермиона, зарываясь лицом в отцовское плечо.       Они стояли втроём посреди гостиничного номера, держась друг за друга, плакали, смеялись, что-то говорили друг другу. Беллами пару секунд наблюдал за ними, словно проверяя, всё ли прошло правильно… а затем тихо поднялся, подошёл к двери и мягко прикрыл её. Грейнджерам нужно было побыть сейчас наедине.