Право на ошибку

      Гермиона не помнила, сколько они так простояли в тесном гостиничном номере, сцепившись в объятиях, будто боялись, что, стоит разомкнуть руки, и они снова потеряют друг друга. Неизвестно, сколько бы это длилось, если бы дверь тихо не приоткрылась и Беллами не вернулся.        — Простите, что прерываю, — мягко сказал он. — Я хотел проверить, как вы себя чувствуете.       Гермиона нехотя отстранилась от родителей. Беллами протянул ей чистый носовой платок; она благодарно кивнула, стирая влажные дорожки со щёк.        — Спасибо за ваше беспокойство, — подала голос Энн, улыбнувшись. — Вроде бы всё нормально. Только голова… начинает сильно болеть.       — Насколько сильно? Где именно? Что-то еще беспокоит? — Ричард тут же обернулся к жене и встревоженно приложил ладонь к её лбу, проверяя температуру.       Гермиона, наблюдая за ними, чувствовала, как в груди разливается горькая нежность. Ей было до слез радостно снова видеть, как отец трепетно заботится о матери — этот жест, такой знакомый из детства, возвращал её в мир, который она считала потерянным. Но в то же время тревога не отпускала: их хрупкое состояние казалось ей карточным домиком, готовым рухнуть в любой момент.       — Ричард, это всего лишь небольшая боль и головокружение. Прекрати, — Энн мягко, но решительно отвела его руку.       — Это нормальная реакция, — спокойно отозвался Беллами. Он подошёл ближе, налил в стакан воды и, подав его Энн, помог ей устроиться в кресле. — Ваш мозг сейчас пытается справиться с огромным объёмом информации, пробивающейся сквозь блоки. Я дам вам восстанавливающие зелья и распишу график приёма.       — Мистер Беллами, — Ричард встал за спиной жены, продолжая машинально гладить её по плечу, и поднял на него тяжелый взгляд. — Как долго вы сможете оставаться здесь, чтобы помогать Энн?       — У нас есть ещё пара дней.       — Но ведь этого явно недостаточно, — Ричард нахмурился, в его голосе прорезались привычные нотки скептицизма.       — Именно, — кивнул Беллами. — Процесс реабилитации займёт куда больше времени, поэтому работать мы будем столько, сколько потребуется. Вам предстоит заново встроить старые воспоминания в вашу нынешнюю жизнь. И для этого нам придётся действовать всем вместе, как одной команде.       — Но вы же не можете постоянно летать из Англии сюда и обратно, — возразила Энн, сделав глоток воды.       Гермиона и Беллами быстро переглянулись. В комнате повисла короткая, но давящая тишина. Гермиона чуть заметно нахмурилась и решилась:       — В теории можно воспользоваться порталами, но…       — Порталами? — удивился Ричард. — Это ещё что такое?       — Пап, помнишь, я тебе рассказывала? — тихо вмешалась Гермиона, внимательно вглядываясь в его лицо. — Мы с друзьями использовали портал перед четвертым курсом, когда ездили на чемпионат. Помнишь? Старый башмак на холме?       Ричард нахмурился, мучительно напрягая память. Что-то действительно мелькнуло — смутный образ, но стоило попытаться ухватиться за него, как всё рассыпалось. Он будто стоял посреди густого, липкого тумана и тщетно силился разглядеть знакомые очертания. Было ли это истинное воспоминание или ловкое внушение? В голове всплыла нелепая, издевательская фраза о поисках черной кошки в темной комнате.       Ричард поморщился от резкого укола боли и машинально потер висок.         — Я… что-то припоминаю. Но всё очень смутно.       — Повторюсь, это нормальная реакция, — успокаивающе произнес Беллами. Его голос звучал ровно и уверенно. — Насколько мне известно, мы с вами в каком-то смысле коллеги. Вы ведь магловские целители?       Грейнджеры синхронно кивнули. На лице Беллами промелькнула широкая, искренняя улыбка.        — Ну вот, значит, вы прекрасно знаете: организм нередко реагирует остро на любое инвазивное вмешательство. Если позволите, я бы хотел быть рядом эти пару дней, пока мы здесь, чтобы сгладить этот процесс.       — Да, разумеется, — кивнула Энн, немного расслабляясь под его спокойным взглядом. — Но вы говорите «пару дней»… А что же дальше?       — Мам, — в голосе Гермионы прорезалась робкая надежда, — я думала, что мы продолжим уже дома. Вы ведь… вы же вернетесь в Англию?         — Гермиона, — сказал Беллами, — давай отложим все важные разговоры на потом. Сначала — стабилизация.       Она покорно кивнула, но внутри всё сжалось. Впервые за всё это время её обожгла по-настоящему пугающая мысль: а что, если они не захотят возвращаться? Полтора года в Австралии — это не просто затянувшийся отпуск. Это выстроенный быт, новые привычки и спокойная жизнь. Гермиона тяжело сглотнула, чувствуя, как в горле встает ком.       Но она тут же отогнала эти мысли. Самое главное случилось — они узнали её. Они вспомнили, кто она. А со всем остальным они обязательно разберутся. Позже.

***

      Гермиона лежала в гостевой спальне родительского дома, не мигая глядя в потолок. Сон упрямо не приходил, оставляя её один на один с тишиной. Она по сотому кругу проживала события дня, дробя их на мелкие детали, а тело, вопреки усталости, оставалось натянутой струной.       Комната, как и весь дом, была выдержана в приглушенных светлых тонах: безупречно спокойная, уютная, обставленная с той педантичной заботой, которая всегда была свойственна ее матери. На стенах дрожали бледные тени от садовых ветвей, а за окном изредка проплывали огни машин. Их свет лениво скользил по потолку, складываясь в причудливые узоры, которые вспыхивали на мгновение и тут же стирались, оставляя после себя лишь густую синеву ночи.       Гермиона тяжело выдохнула. Тишину дома нарушало лишь мерное тиканье часов да далекий, едва слышный стрекот цикад. Стараясь никого не разбудить, она накинула тонкий халат и вышла из комнаты, аккуратно ступая.       На веранде её встретила прохлада. Дом стоял в пригороде, вдали от залитых неоном улиц, и небо здесь казалось бездонным колодцем, полным ледяных искр. Созвездия Южного полушария — незнакомые, чужие — смотрели сверху вниз с равнодушным блеском. Гермиона присела на ступеньку, подняла с земли гладкий камешек и коротким, почти машинальным движением палочки трансфигурировала его в стеклянный стакан, наполнив чистой водой.       — Знаешь… всё равно жутко, — раздался негромкий голос из тени. — Как вы из ничего создаете жизнь. Или то, что на неё похоже.       Гермиона вздрогнула, едва не выронив стакан.         — Господи, папа! Ты меня до смерти напугал.       Ричард сидел в самом углу веранды, окутанный ночным полумраком. Огонек сигареты в его руке вспыхнул ярко-красным и медленно погас.         — Не хотел, — виновато отозвался он, выпуская струю дыма, которая тут же растворилась в воздухе.        — Как мама? — шепотом спросила она.        — Спит.        Он снова задрал голову, вглядываясь в россыпь звезд, будто искал в них ответы на вопросы, которые боялся задать вслух.        — А ты почему не спишь?       Ричард не ответил, лишь пожал плечами и сделал последнюю затяжку. Потушив сигарету о край пепельницы, он поднялся и подошел к дочери. Он сел рядом на ступеньку и Гермиона почувствовала исходящий от него знакомый запах табака и старого одеколона — запах своего детства.       — Я проснулся от одного воспоминания, — заговорил он наконец, глядя на ночное небо. — Очень четкого. Того дня, когда ты получила письмо. Его ведь сова принесла, верно?         Гермиона кивнула, чувствуя, как горло перехватывает спазм.         — Ты тогда так радовалась. Сияла вся.       — А ты был в настоящем шоке, — она выдавила слабую улыбку.         — Еще бы, — хмыкнул он, и в этом хмыканье промелькнула тень прежнего папы-скептика. — Тридцать пять лет прожить материалистом, не верить ни во что сверхъестественное, а потом узнать, что твоя дочь — волшебница. И что теперь ты будешь видеть её только на каникулах.       Он на мгновение замолчал, подбирая слова.        — Как мы вообще общались?         — Я писала вам письма. Отправляла совами, — улыбнулась она.          — Не помню, чтобы у нас в доме жила сова, — он посмотрел на нее. — Или это всё еще последствия... «тумана»?       — Нет, своей совы у нас не было.        — Слава богу, — выдохнул он.       Гермиона тихо усмехнулась:         — Я пользовалась школьными птицами. Пап, а ты помнишь наш первый поход в Косой переулок?        Отец коротко рассмеялся.          — О да. Припоминаю.          — Но признай, тебе понравились те волшебные сладости. Особенно лакричные палочки, — хитро прищурилась Гермиона.          — Ни за что, — отрезал он с притворным возмущением. — Редкостная гадость. На вкус как подслащенный гудрон.       Гермиона рассмеялась и придвинулась ближе, положив голову ему на плечо.        — Я так рада, что ты вспоминаешь. Мне вас очень не хватало. Я так вас люблю.       Он поцеловал её в макушку и приобнял крепче, защищая от ночной прохлады.         — Я тоже тебя люблю, хвостик.       Минуту они сидели в тишине, нарушаемой только стрекотом цикад. Затем Ричард заговорил снова, и на этот раз его голос звучал пугающе серьезно:         — Мы с мамой хотели бы понять… почему ты стерла нам память, Гермиона. Это вышло случайно? Как там это у вас называется — стихийный выброс?       Гермиона замерла. Она медленно покачала головой, чувствуя, как плечо отца под её щекой напряглось.        — Я расскажу. Правда. У меня были причины... веские причины. Но давай сначала научимся ходить, прежде чем бежать. Пожалуйста.       Ответ ему не понравился — она почувствовала это по тому, как он поджал губы. Но Ричард лишь тяжело вздохнул, поднялся и протянул ей руку, помогая встать.       Они вернулись в дом, ступая по коврам почти бесшумно. Уже у самой двери её спальни Гермиона не выдержала:        — Пап… вы правда собираетесь остаться в Австралии навсегда? Я пойму, если вы привыкли к этой жизни. Если вам больше не хочется возвращаться в Англию… или быть частью моего мира.         — Гермиона, — тихо, но властно перебил он, — перестань тараторить.       Она осеклась на полуслове.        — Мы говорили об этом с мамой. И скажем тебе позже. На свежую голову.         — Но пап…         — Тсс. Разбудишь Энн и мистера Беллами. Спокойной ночи, дочка.       Он быстро чмокнул её в щеку и скрылся за дверью. Гермиона недовольно скривилась: ну надо же, решил проучить её — держать интригу до самого утра! Фыркнув, она скинула халат и нырнула под одеяло. Несмотря на грызущую неопределенность, тяжесть в груди стала чуть меньше. По крайней мере, он всё еще называл её «хвостиком».       Жаль, что нельзя было прямо сейчас отправить сову и рассказать обо всём Гарри и Рону — о том, что у них всё получилось. А ещё — почему-то особенно остро — ей хотелось поделиться этим с Драко. Она представила, как он слушает её, чуть прищурившись, как хмурится и ухмыляется, гладит ее по руке… От этой мысли на душе стало так спокойно, что Гермиона сама не заметила, как провалилась в глубокий, долгожданный сон.       Следующее утро началось с запаха детства. Тот самый аромат, который часто будил её по выходным: сладкая ваниль, растопленное масло и пышные шотландские оладьи, которые мама всегда готовила к завтраку в воскресенье. Гермиона поглубже вдохнула этот аромат и с улыбкой открыла глаза.       На прикроватной тумбочке уже стояло блюдце с парой оладушек и запиской: «Нужно мнение эксперта. Удались ли они на этот раз?» Гермиона рассмеялась, откусила кусочек и довольно зажмурилась. Быстро приведя себя в порядок, она почти вприпрыжку направилась на кухню.       Картина была до боли родной: отец сидел за столом, спрятавшись за развернутой газетой, а мама, напевая что-то под нос, ловко переворачивала оладьи на сковороде.         — Доброе утро! — звонко поприветствовала их Гермиона.         — Доброе утро. Ну, что скажет наш главный эксперт? — Ричард выглянул из-за газеты, и его глаза лучились теплотой.         — Мама, они божественны! — Гермиона крепко обняла Энн и, подойдя к отцу, чмокнула его в колючую щеку. — Как вы себя чувствуете?        — Всё прекрасно, дорогая, — ответила Энн, подкладывая ей в тарелку еще парочку горячих оладий.        — Никакой головной боли? Головокружения?       — Хвостик, с нами всё в полном порядке, — мягко осадил её отец. — Прекрати нас обследовать. Лучше иди позови мистера Беллами к завтраку, он вышел в сад.       Гермиона кивнула и, выйдя на террасу, сразу зажмурилась от ослепительного света. Целитель Беллами сидел на скамье, подставив лицо лучам.         — Какое здесь яркое солнце, — сказал он, даже не оборачиваясь. — Правда, Гермиона?         — Да. Удивительное. Доброе утро, целитель Беллами.         — Доброе, — он наконец открыл глаза и слегка улыбнулся. — Пожалуй, это лучшее лекарство после затяжных британских дождей.       Вернувшись в кухню, они увидели на столе большую миску с пышными оладьями, вазочки с прозрачным джемом и густой сгущенкой, и турку с ароматным кофе на плите.        Они говорили о Мельбурне, о тихих буднях родителей и о следующих шагах в лечении. Всё шло спокойно, пока Гермиона не потянулась через стол за джемом. Улыбка мгновенно исчезла с лица Ричарда.         — Что это? — он кивком указал на её руку. Голос его стал каким-то глухим.       Гермиона опустила взгляд и похолодела. На коже отчетливо белели рваные, врезавшиеся в плоть буквы: «Грязнокровка». Она забыла наложить на руку маскирующее заклятие, резко отдернула руку под стол, но было поздно — она столкнулась с побледневшим, ошеломленным взглядом мамы.       — Это… просто шрам, — тихо, почти беззвучно произнесла она.        — Это я и так вижу, — голос Энн дрогнул, она подалась вперед. — Кто это с тобой сделал, Гермиона?       Гермиона на мгновение посмотрела на Беллами, ища поддержки, затем — снова на родителей. В их глазах застыл ужас и страх.         — Пап, это долгая история. Тяжелая. Вы пока не готовы.          — Гермиона, — Ричард чеканил каждое слово. — Мы не из сахара. Говори.       Она сделала рваный вдох, чувствуя, как немеют пальцы.         — Не так давно в магической Англии было… неспокойно. Группировка радикалов захватила власть. Если проводить аналогии с миром маглов — это было похоже на Германию тридцатых годов, — лица родителей стали пепельными.       —   Молодец, Гермиона, — пробормотал ее внутренний голос, — сгладила ситуацию!       — Но сейчас всё закончилось, — поспешно добавила она. — Мы победили. Просто однажды Гарри, Рон и я… мы попались. Вот тогда это и случилось.       — Я правильно понимаю, — медленно, с трудом выговаривая слова, произнесла Энн, — что была война? Самая настоящая война?        — Да, миссис Грейнджер, — тихо вмешался Беллами. — И если бы не стойкость вашей дочери и её друзей, боюсь, сейчас мы бы с вами здесь не сидели.       Энн судорожно прикрыла рот ладонью. В её глазах промелькнула догадка, от которой ей стало нечем дышать.        — Так вот зачем ты это сделала… — прошептала она. — Ты стерла нам память из-за этого? Гермиона почувствовала, как горячие слезы обжигают глаза. Горло сжалось так сильно, что она смогла лишь коротко, надрывно кивнуть.       — Вернемся к твоей руке, — перебил Ричард. — Вас поймали. И тебя… тебя что? Пытали? Это вырезали ножом?       Гермиона не подняла глаз. Тишина в кухне стала невыносимой. Беллами осторожно положил ладонь ей на плечо, передавая крупицу своего спокойствия.       — Господи… маленькая моя, — выдохнула Энн.       — Господи… — Ричард резко поднялся. Стул с глухим грохотом отъехал назад. — Продолжайте без меня. Мне нужно… на воздух.       — Папа! — Гермиона вскинула голову, в голосе дрогнул страх.       — Милая, — Энн мягко сжала её ладонь. — Не иди за ним. Дай ему время. Он просто… не может осознать, что его не было рядом, когда это происходило.       Она уже пересела ближе, обнимая дочь за плечи и осторожно зарываясь пальцами в её спутанные кудри.       Беллами молча поднялся и вышел следом за Ричардом. Тот стоял на террасе, вцепившись в перила так крепко, что костяшки пальцев побелели. Он тяжело дышал, сжимая челюсти до боли — казалось, ещё мгновение, и раздастся хруст зубов.       — Ричард… — тихо начал Беллами. — Я вас понимаю.       — Вряд ли, — глухо ответил тот, не оборачиваясь. — Откуда вам знать, что я сейчас чувствую?              — У меня тоже есть дочь. Чуть старше Гермионы. И если бы я узнал, что с ней… — он запнулся. — Я бы чувствовал то же самое. Но вы должны понять: это не ваша вина. Ричард резко выдохнул.       — Она моя дочь. И я не смог её защитить. Знаете, почему я называю её «Хвостик»?       Беллами покачал головой.       — Она всегда была любопытной, — голос Ричарда стал тише. — Однажды в горах на неё чуть не сорвался валун. Она так испугалась… была совсем крошкой. Потом долго ходила за мной по пятам, цеплялась за руку. А я… — он сглотнул. — А теперь не смог её спасти.       Он замолчал.       На террасе воцарилась тишина, наполненная трескотом насекомых и тяжёлым дыханием. Беллами заметил, как по щеке Ричарда скатилась слеза. Тот поспешно смахнул её тыльной стороной ладони.       — А тот, кто это сделал… — Ричард наконец обернулся. — Он понёс наказание?       — Насколько мне известно, — тихо ответил Беллами, — она погибла во время Битвы за Хогвартс.       Ричард болезненно усмехнулся.       — Женщина… Господи. Наверное, это ужасно, но… — он сжал губы. — Я рад, что она мертва.       Некоторое время они стояли молча. Потом Ричард коротко кивнул Беллами — благодарно, по-мужски — и вернулся в дом.       В гостиной Энн и Гермиона сидели, обнявшись. Энн гладила волосы дочери, и они обе плакали.       — Боже… — горько подумал Ричард. — За последние дни они пролили больше слёз, чем за последние годы.       — Что означает это слово? — Энн снова посмотрела на искалеченное предплечье.       — Некоторые считают, что я… «второго сорта», — Гермиона сглотнула. — Что я недостойна магии, потому что не родилась в семье волшебников.       — Ты? Второго сорта? — Энн осторожно коснулась шрама кончиками пальцев, будто хотела забрать эту боль себе. — Ты самая лучшая на свете. Самая умная, добрая, сильная, талантливая!       Она крепко прижала дочь к себе.       Гермиона уткнулась ей в плечо и наконец разрыдалась — взахлёб, по-детски, позволяя себе быть просто раненой девочкой, а не героиней войны, не «мозгом Золотого трио». Мир перестал требовать от неё быть железной. В тёплых руках матери она впервые за два года почувствовала себя в полной безопасности. Ричард подошёл и обнял их обеих.       — Не злитесь, пожалуйста, на меня, — всхлипнула Гермиона. — Я не могла пожертвовать вами. Они бы вас убили.       — Тише, Хвостик, — он поцеловал её в макушку. — Всё хорошо. Мы со всем разберёмся. Главное — мы есть друг у друга.

***

      Следующие несколько дней слились в один размеренный ритм. Под руководством Беллами Гермиона проводила диагностические заклинания, проверяя целостность ментальных слоев. Она следила за графиком приема зелий,фиксировала малейшие колебания настроения и записывала наблюдения в блокнот. Всё это до странности напоминало серьезную госпитальную практику, только на этот раз пациентами были её собственные родители.       И каждый раз, ловя на себе их взгляды, она видела в них не страх перед её силой, а гордость. От этого внутри у нее порхали бабочки.        Несколько раз Гермиона осторожно прощупывала почву, пытаясь понять, вернутся ли они в Англию. Но Грейнджеры уходили от ответа с виртуозностью опытных дипломатов. Она не решалась давить — слишком хрупким был их новообретенный мир.       Когда настал день отъезда и пришло время активировать портключ, Гермиона всё же не выдержала. Глядя на собранный чемодан Беллами, она обернулась к родителям:       — Вы точно не хотите отправиться с нами? Прямо сейчас?       — Милая, — мягко начала Энн, — если честно, мы немного опасаемся. Судя по твоим описаниям, это… не самое приятное физическое ощущение.         — Да, — поспешно затараторила Гермиона, — но зато это мгновенно! И нам в любом случае нужно продолжать терапию. Конечно, целитель Беллами может перемещаться порталами, но…        — Гермиона,— перебил её отец.       Она замерла на полуслове. Сердце болезненно сжалось, а кончики пальцев вмиг похолодели. Ричард выдержал паузу — слишком долгую и выразительную. Он притянул Энн к себе за плечи и посмотрел на дочь с той самой лукавой искрой в глазах, которую она помнила с детства.         — Ну? — не выдержала она, почти задыхаясь от неизвестности.       Мама достала из кармана легкого сарафана узкий конверт и протянула его дочери.        — Посмотри сама.       Гермиона лихорадочно вскрыла конверт. Внутри лежали два авиабилета. Бизнес-класс. Рейс Сидней — Лондон. На имена Ричарда и Энн Грейнджер.       — Вы… — голос пресекся, — вы правда?.. — Гермиона издала не то всхлип, не то радостный крик и бросилась им на шею, едва не сбив с ног. — Я так рада! О боже, я так боялась!       — Хвостик, — ухмыльнулся отец, поглаживая её по волосам, — мы прилетим через неделю. Нужно закрыть счета, закончить дела в клинике и сдать дом. Мы не можем просто испариться.         — Значит… насовсем? — она отстранилась, заглядывая им в глаза.         — Да, — улыбнулась мама, смахивая слезу. — Я очень хочу домой. И подальше от этих цикад. Они совершенно невыносимы.       — Гермиона, — мягко позвал Беллами, поглядывая на старые карманные часы. — Портключ сработает через тридцать секунд.       — Да. Иду. Она еще раз крепко прижалась к ним, впитывая запахи дома, которые теперь не исчезнут. Последний поцелуй, короткий кивок — и она перехватила Беллами за предплечье, коснувшись пальцами невзрачного латунного кольца.       Мир вокруг мгновенно сжался. Раздался резкий хлопок, и знакомое, ощущение, будто огромный невидимый крюк вцепился ей в пупок и с неистовой силой рванул в пространство, заставило зажмуриться.        Когда Гермиона открыла глаза и почувствовала под подошвами твердый пол, она уже была в портальном отделении Министерства магии. Вокруг суетились люди в мантиях, пахло чернилами и старой бумагой. Она была в Лондоне. И её родители тоже скоро будут здесь.