Лагерь

[Село]

Карасу знает, как идти через лес. Он уже водил: сначала Эго за водкой, потом Криса и Снаффи — туда же, к старому магазину между шаткими, гниющими деревянными домами. Удивительно. Местным самим нормально ходить по дорогам, больше похожим на полоску размытой грязи без сорняков? Возможно, именно алкоголь скрашивал серость и слякоть. Лично Карасу не нравились ни русская водка, ни высокоградусное варево, называемое самогоном. Желудок горит, горло горит, голова отключается быстро — совмещение неприятного с бесполезным. Зачем оно надо? А прихватить банку сидра или пива — это хорошее дело. И можно считать, день удался, если удалось достать медовуху. Ходить через лес стало гораздо проще, когда объяснили принцип работы кулона. Ну как объяснили — рассказали в общих чертах. Схватили за край футболки в столовой после обеда, за угол отвели, долго смотрели и нюхали. Славная женщина баба Катя фырчала, воротила нос от кулона, пыталась изъясняться по-русски, слушала незнакомую речь, потом долго вставляла наушники-переводчики, беспроводные и непривычные. С её слов — «дожили, поселили в технику бесов, иродов и чародейцев». Потом говорит: «Это не наша придумка». И ещё говорит: «Это нельзя отобрать или украсть, будет работать, только если отдали по доброй воле». Указывает жилистым пальцем на четырёхлистный клевер. Руки у бабы Кати крепкие, но с морщинами, по коже рассыпаны родинки, от них тянет теплом, незнакомыми травами и, кажется, земляникой. — Кто-то очень хотел сохранить тебе жизнь, — кивок головой с серебряной проседью, — а этот кулон позволяет смотреть. То есть не совсем компас. — Капаешь каплю собственной крови по центру — тогда будет работать. Но аккуратнее: она жадная, та, что сидит в кулоне. Как точно зовут — не знаю, никто не знает, кроме первой хозяйки. Надежда, Удача или что-то похожее — сладкое имя для дурачков и наивных. Совершенно не отражает реальную суть. Так вот — капаешь кровью по центру, щуришь глаза, ловишь тень от собственных век, а дальше поймёшь. Будет просить больше крови — не соглашайся. Высосет из тебя всё человеческое. Поначалу просто щипало: палец на месте прокола, веки, уголки глаз и зрачки. Щипало, но помогало. Это мало похоже на интуицию, на внутреннее чутьё или удачу: перед глазами картинка меняется. Мутная пелена, а потом вид с высоты, словно смотришь на местность где-то под облаками. Только картинка не чёткая, а с размытыми контурами, цвет — белый, серый и чёрный. Потом глаза начинали болеть. Особенно если добавишь лишнюю каплю крови, но тогда расширяется поле обзора, мир наливается красками, детализируется. Карасу знает, как быстро идти через лес, как выглядит сверху село и как искать в полуразваленном поселении что-то похожее на дом участкового. Должен же он тут быть? А что за знание будет цена — неважно: ситуация сложная. Чем больше крови в кулон, тем лучше картинка. Режет глаза: их словно положили в косточкодавку, и стальной механизм удаляет зрачки в сторону черепушки. Радужка мутная, потерявшая цвет, чёрная, как зрачки. В слёзных каналах собирается влага, переваливается через края, скатывается по щекам. Розовая — слёзы смешались с кровью. Неудивительно: по ощущениям будто череп горит, а глазные яблоки препарируют скальпелем. Воздух сырой. Верхушки деревьев тёмные после дождя. Два километра леса, полоска размытого чернозёма — дорога, редкие крыши домов расползаются полукругом, после местного магазина кучкуются, сбиваются в стадо, плотность повышается к центру. Кажется, здесь можно жить. Ниже. С листьев деревьев течёт дождевая вода, стоит животному или птице неуклюже задеть ветку. Пахнет мокрой корой деревьев — если б картинка имела запах. Вдоль дороги густая трава. У домов появляются стены и окна. Люди. Собаки и кошки. Птицы на проводах. Много зелени, некоторые дома вытягиваются в два-три этажа, но этим всё и исчерпывается. Однообразные, унылые и однотипные. С облупившимися стенами, с мутными окнами, с распахнутыми дверями подъездов. Карасу идёт впереди, сверяясь с картинкой местности в голове. Хорошо. Так наставники не увидят, что он в очередной раз колет палец и размазывает кровь по кулону. Клевер её тут же впитывает, пожирает. Как это должно работать? Надо пожелать увидеть что-то определённое? Плюнуть три раза через плечо? Прыгнуть ночью голым через костёр? Только костра поблизости нет, и вообще сейчас время — где-то после обеда. Нашёл. Информация сама появляется перед глазами — та, что сидит в кулоне, охотно подсказывает визуально: посмотри, всё как будто немного серое, запылённое, а вон тот дом с ржавой высокой антенной подсвечен. Красное перемешалось с оранжевым, но не в тёплую ауру-оболочку, а с добавлением чёрного, мрачного. Наверное, так выглядят подавленные злость и агрессия, если представить их в виде спектральных волн. — Нашёл, — вслух произносит, обращаясь к Лавиньо и Эго. Не поворачивается. По лицу влага щекочет кожу, Карасу протирает глаза кулаками, чешет под носом, долго смотрит на руки: красные. С тяжёлым оттенком железа. В земле копошатся черви. Прорывают десятки проходов — на радость корням растений. Нет, больше не надо глубже, картинки, остановитесь. Черви голодно обсасывают светлые кости, гниющая плоть давно сожрана, обнажила скелеты — дикие звери разных размеров. А ещё глубже, под слоем земли, — люди. Много, много человеческих костей, хаотично разбросанных, словно уставший могильщик не стал заморачиваться с гробами, сгрёб кости в мешок, рассыпал по местности и присыпал землёй. Человеческие кости под домами старого поселения. Хватит. Больше не надо картинок. Карасу готов зашить себе веки, чтобы больше не видеть. По подбородку красной струёй кровь срывается вниз. Затылок трещит звонким колоколом, перед глазами кадры как через красный фильтр, болезненный, выцарапывающий из глазниц всё, что пульсирует. Нужный дом — небольшой, одноэтажный и ветхий. Карасу рад, что его не расспрашивают «как нашёл», верят или делают вид, что верят в историю про перепады давления, про непривычный климат и в то, что сейчас всё пройдёт, только водой из бутылки надо умыться и отдохнуть. В больницу не едем, нет. Время не бесконечное, лучше сделать необходимое и вернуться, пока солнце не сдохло в косматых макушках деревьев. Непривычное солнце непривычной страны, притворно дружественной к иностранцам. Дверь поддаётся легко — не заперта. Обстановка в доме простая и лишь отдалённо напоминает маленькое отделение полиции: коридор, у входа деревянная вешалка, сейчас пустующая, в просторной комнате шкафы с бумагами. Неужели такие где-то остались? Старый компьютер с громоздким монитором шумел на деревянном столе — ему впору в учебник истории на заслуженный отдых, а не работать двадцать четыре на семь. Впрочем, много ли здесь работы? Мужчина лет пятидесяти — или моложе (по слухам, в России тело стареет раньше) — замирает на секунду на стуле, цокает языком, разглядывая посетителей. — Машка, к нам суши пришли. Эти… как их? Ну самураи. — Возможно, не догадывается про наушники-переводчики. Или ему плевать, заденет он своим обращением гостей или нет. Смолисто-чёрные волосы изрядно поела проседь, морщины — спутницы прожитых лет и событий — рассекают лоб глубокими бороздами. С подбородка на щёки перебралась трёхдневная щетина. Одет он, по мнению Карасу, просто. Никаких вычурных деталей, ничего яркого, бросающегося в глаза, если не брать во внимание что-то нашитое на плечи рубашки с короткими рукавами. Видимо, отличительные знаки должности или чего-то вроде того — Карасу в этом не разбирается. Из необычного: шрам рассекает лицо мужчины, начиная со лба, трогает правую бровь, чудом не задевая глаз — он выглядит целым, без повреждений, только какой-то другой. Шрам завершает свой путь на скуле. Девушка с именем Маша появляется в проходе, у неё такие же чёрные волосы и мимические морщины в уголках карих глаз. Определённо похожи. А если всматриваться другим, не человечьим взглядом — аура из смеси красного и оранжевого, но без примеси чёрного. — Маша, отведи этого васаби, — мужчина указывает жёлтым ногтем на Карасу, — на диван. Вон какой бледный стоит, того и гляди в обморок грохнется. Девушка подхватывает Карасу под руку, мягко и аккуратно, уводит в соседнюю комнату. Эго берёт у Снаффи наушники, подходит к столу, протягивает их мужчине, жестом показывает: «Надевай». Старый диван не то чтобы мягкий, скорее удобный. Карасу облокачивается на спинку, прикрывает глаза. Тумбочка, стол, пара кресел, окна задёрнуты чистыми шторами — помещение могло быть столовой, местом для отдыха и вообще чем угодно, на что хватит фантазии. Ему уже дали таблетку, скоро голова перестанет болеть. Кажется, стены картонные или мужчина со шрамом говорит слишком громко: обрывки фраз разносятся по всему дому. — Когда, говорите, пропал? Ночью, но заметили утром? Мы поищем, поищем. Вы заявление напишите. Нет, надо заново, я для чего пример формы дал? Опять переписывайте. У вас ошибки здесь и вот тут. А сейчас дата неправильная. Что? Слышали, что у нас зэки живут? Да я лично за ними присматриваю, они тихие, хоть и смурные. Конечно проверим, обязательно всех. Но ваш, скорее всего, потерялся. В лес ночью нельзя, там тропы плутают. Мы найдём, обязательно. «Не найдут», — колет сознание страшным открытием, словами, всплывшими в голове синим, опухшим трупом. Карасу не знает, откуда взялась эта фраза, и анализировать не в состоянии. Диван, внезапно слишком удобный, утаскивает в крепкий сон.       

[Лес]

       — Что у нас получается? Бачира сказал, что он и Дарай собирались пить вместе с Нико и кем-то из Англии. Нико, скорее всего, дали пизды Лоренцо или Баро, там у них строго. Гагамару, а что происходит в Англии? Криса не видно, Рео… Ну он смышлёный, конечно, но не хватает твёрдой руки — хлоп кулаком по столу или типа того. Цунзаки Тайга — я вообще такого не помню. Он у них запасной, что ли? Мы кого ищем? — Исаги старается говорить полушёпотом, пряча диалог от ненужных свидетелей. Через десяток шагов их ждёт дырка в заборе. — Гагамару, а ты можешь превратить в оборотня человека? Меня, например. Кусь за шею — и всё. — Исаги, ты фильмов пересмотрел? Одним укусом в оборотня не превратишь, там сложная схема. Тебе её знать не надо. — Гагамару осматривается — никого. Можно смело лезть через дырку. — Как-то ты быстро забыл, что боялся меня. И про проблемы с Кайзером. — Не забыл. Просто столько херни навалилось, она в голову не помещается. А сейчас мы с тобой прогуляемся, подышим лесным свежим воздухом, мысли по полкам рассортируются. Мне в стрессовых ситуациях думать легче. Ты давай лезь, я сразу же за тобой, пока нас никто не застукал. — Дальше я иду первый. Ты в паре шагов за мной. Всё понял? Исаги молча кивает. Конечно же он всё понял. Криво, косо и через задницу — почти дедуктивный метод. Лес встречает сыростью после дождя, отсутствием пения птиц, размытой тропинкой, мокрой веткой по морде. Гагамару принюхивается — ничего. Нужно дальше и глубже, положившись на собственное обоняние. Гагамару знает, как пахнет венозная кровь и плоть человека. Сам не жрал, но видел, когда был маленьким, как прятался в их поселении оборотень-людоед, помнил, как от заляпанной кровью морды тянуло непривычной и терпкой сладостью, как безумно зрачки расширялись, с трудом возвращаясь в привычное положение. Только горы — совсем не рехаб: здесь не лечат зависимых, не укрывают, не предоставляют убежище. Местные не выдавали, но и не прятали — охотники быстро вышли на людоеда. Пилили клыки и когти под звонкий вой, потом увезли. Взрослые учат: людей есть нельзя, от их мяса гниёт желудок. Это неправда, ничего не гниёт. И дело даже не в численном преимуществе, не в возможной Дикой Охоте на зверя, не в массовом истреблении. Скорее в наивной, но долговечной морали: оборотни наполовину люди. И не убивают себе подобных для развлечения. Чуткий нос слышит знакомый запах, Гагамару рычит, встряхивает головой, отгоняя воспоминания. Идёт в нужную сторону, ругается на Йоичи, уткнувшегося носом между лопатками. Щурит глаза, пристально всматриваясь: крупные бурые капли размыты, но сохранили запах и цвет на широких листьях кустарников. — Я тебе что сказал? Идти в паре шагов от меня. Отойди и отвернись, — Гагамару звучит холодным металлом, твёрдым, уверенным тоном — не в попытках напугать. Кажется, дело действительно дрянь. Исаги отходит. Отворачивается. Но успевает заметить, как Гагамару снимает одежду. Быстро опускается на четвереньки, и кожа в процессе трескается. Исаги догадывается, что будет происходить: ноги и руки — на земле, хребет, будто переломившийся пополам, тянется вверх, к небу, нижняя челюсть хрустит, кисти и ступни выворачивает в суставах. Рвущийся звук — будто остервенело раздирают на мелкие куски поролон. Ошмётки кровавой кожи падают на сырую землю с влажным шлепком. Проступившая красная шерсть и человеческие глаза — за секунду до окончательного превращения. Кажется, привыкнуть к этому нереально. Гагамару, теперь уже просто огромный волк, скалит клыки, озирается, рычит на лесную чащу. Выжидает, готовясь к прыжку, и в подходящий момент срывается с места жалящей молнией. Бесшумно и аккуратно — будь лес сухим, но влажное хлюпанье под массивными лапами выдаёт его положение. По лесу вибрацией расползается рык второго животного — Исаги наконец понимает происходящее. Страх мелко и холодно колет кожу от макушки до колен, стягивает грудину, каждый выдох и вдох даётся с трудом. Он помнит, как быстро и высоко Гагамару прыгает, защищая ворота, как сложно соперникам пробивать по верхней части ворот. Блю Лок заставляет развиваться физически. Исаги верит, нет, просто знает: Гагамару прогонит всех, кто скрывается в чаще. Надёжный защитник команды. Исаги прячется за ближайшее дерево, широкое, старое, с тёмно-зелёной кроной, утопающее в облаках. Вспучившиеся корни, поросшие мхом, вылезли на поверхность за кислородом и создали идеальное место для временного укрытия. Исаги верит в голкипера, но инстинкт — природный, естественный страх — заставляет убираться от неизвестного. В какой-то момент начинает казаться, что корни его обнимают. Дерево улыбается широким чёрным дуплом, шелестит листьями на ветру, убаюкивает, обнимает корнями. Всё будет хорошо. Гагамару скоро вернётся. — Ты где? Выходи, всё закончилось. — Гагамару успел влезть в одежду, но не успел оттереть рот от чужой крови. — Я здесь. — Исаги нехотя выбирается из своего убежища. — А что с тем, с другим? — Он оказался слабым. На мне пара царапин и всё. Только Цунзаки мы не найдём. Совсем. — Его… всё? В смысле, съели? А что делать дальше? — Исаги разглядывает сокомандника: на вид уставший, потрёпанный, но действительно целый. Второй раз за день желудок готов вывернуться наизнанку. — Конкретно сейчас — ничего. Нас мало, мы не на своей территории. Отведи меня в лазарет, отдохнуть надо. И пожрать что-нибудь раздобудь в нашей столовой.