Когда она открыла глаза

Время текло неумолимо. Первая миссия была все ближе. Алисия вспомнила, как быть солдатом. Вспомнила тренировки в учебном корпусе, унижения от главного инспектора и как первый год ей говорили, что она никчемная. Это говорили всем, так что она, сначала приняв слова близко к сердцу, потом научилась их игнорировать. Алисия считала, что ее результаты и страсть, с которой она относится к делу, говорят ярче любых слов и любых оскорблений. Благодаря этому она смогла попасть в военную полицию и завоевать уважение. Налаженные связи были ей не нужны, и потому она не пыталась с кем-то подружиться ни тогда, ни сейчас. Ральфа она избегала удивительно ловко. Не была готова выносить его чрезмерно жизнерадостный характер. Алисия поблагодарила его после ужина в тот же день, но он был настолько пьян, что наверняка не запомнил ее слов. Она не могла избавиться от мысли, что надо сделать что-то еще, однако не знала, что. С Нанабой они уживались, но говорили редко: раз в два-три дня и только по делу. Однако в последнюю субботу соседка поинтересовалась у Алисии, нормально ли та себя чувствует. — Мммм… Вполне? Алисия не поняла вопроса. — Ты на тренировке чуть в обморок не упала, — пояснила Нанаба. В ее тоне проскальзывало недовольство. — А, это. Днем Алисия не рассчитала нагрузку. Забыла, что телу надо давать передышку, что не стоит пропускать обед и отдых. В ее голове паразитировала мысль, что она многое потеряла за годы блаженства в военной полиции и сейчас была хуже пятнадцатилетних новобранцев. Ей во что бы то ни стало надо было набрать форму. Забота о себе подождет. — Все нормально. Я хорошо себя чувствую. Она была в курсе, что Нанаба просто беспокоится: не из-за человеческого сострадания, а больше из практических соображений. Если Алисии станет плохо во время экспедиции, она подведет всех, да и сама погибнет. Нанаба ничего не сказала, только кивнула. По ее лицу было ясно, что ответ ей не понравился, и она может вернуться к этому разговору позже. В очередной вторник Алисия проснулась позже, чем обычно: на двадцать три минуты. Ей вновь дали выходной, так что она позволила себе поваляться. Какое-то время она наблюдала за своими коллегами: одна из девушек порвала рабочую рубашку и теперь искала запасную, другая пыталась расчесать кудрявые волосы. Спустя еще десять минут они оставили ее в одиночестве. Алисия осторожно сползла с яруса и направилась в душ. Она не знала, на что потратить время. На прошлой неделе бездельничала: потратила несколько часов на бессмысленные пешие прогулки по лесу, после которых у нее заныли мышцы. Врачи говорили, что такое времяпрепровождение исцеляет и очищает рассудок, но ей не помогало. В конце концов, она решила посетить комнату досуга. Ее она видела лишь один раз, — когда исследовала базу в первую неделю и пыталась понять, где находится. Причин возвращаться сюда раньше не видела: книг с собой не привезла, хотя стоило бы, писем никому не писала. Не рисовала, не занималась рукоделием, не увлекалась музыкой. Она и сама не знала, зачем ей это помещение, но оно было лучше бесцельного блуждания. Однако комната досуга уже была занята. Одним человеком, который смог загрузить весь стол кучей тряпья. Приглядевшись, Алисия поняла, что это плащи корпуса разведки. Их было минимум 50 штук. Человеком же являлась Линн, сидевшая с иглой и катушками ниток. — Привет. Алисия прикрыла за собой дверь и приблизилась к груде одежды. Линн подняла голову и вымученно улыбнулась. День только начался, а на ее лице уже появились следы глубокого отчаяния и усталости. — Ты зашиваешь дырки? — спросила Алисия. — Почти. Я делаю нашивки. Перед экспедицией надо их поменять. Обычно общительная Линн говорила с трудом. Под нашивками она, по-видимому, подразумевала тканевые значки крыльев свободы. От предыдущих их отличало лишь маленькое число внизу, обозначающее порядковый номер миссии. — Ты занимаешься этим одна? — удивилась Алисия. Она выразительно оглядела комнату, намекая, что не видит помощников. — Ну да. Вообще, — Линн отложила в сторону шитье и начала массировать пальцы. — У нас есть график и вместе со мной должны шить еще люди. Но они, м-м-м-м, искололи пальцы. Лицо Линн скривилось, показывая крайнее неудовольствие. — И они ждут, когда их нежные руки выздоровеют. Шью я одна. Никто больше не хочет. Алисии стало не по себе от того, что она тоже не помогает: — Я… не знала, что обновлением знаков занимается корпус. — Неудивительно, ты же тут недавно. Я пока разбираюсь с мужскими плащами. К женским приступлю через пару дней, тогда бы ты и узнала. — Приступишь одна? — Да, уже давно так. Алисия огляделась. Заглянула под кипу одежды, быстро осмотрела полки, но так и не нашла, что искала. Бросив “я скоро вернусь”, — она вышла из комнаты, чтобы вскоре вернуться со второй иглой. — Наперстка я не нашла, обойдусь без него, — сказала она и утащила из-под носа Линн одну из катушек и несколько нашивок. — Что? — только и поинтересовалась та. — Ты не будешь шить их одна. Она не стала говорить, что Линн должна быть жестче. Не стала указывать, что это крайне безответственно со стороны корпуса оставлять всю работу на одного человека. Не стала упоминать и то, что кто-то из командиров мог обратить внимание на происходящее и проконтролировать, как выполняется задание. В конце концов, можно было поручить задачу мастерской, которая занималась непосредственным шитьем спецодежды для корпуса. — Спасибо, — Линн наконец улыбнулась. Алисия видела, что первые секунды она колебалась, не зная, отказываться ли от помощи из вежливости, но здравый смысл победил. И хорошо. Линн, как и Ральф, была слишком общительной, но более милой и дружелюбной. Бросать ее в беде не хотелось. Да и совесть не позволяла. — Для чего знаки меняют? — поинтересовалась Алисия. — А видишь цифры? Если мы теряем разведчиков и находим их тела во время следующих миссий, то можем определить по номеру на нашивке. — Логично. — Где ты нашла иглу? — В чулане с хозяйственными принадлежностями, — Алисия махнула рукой по направлению к каморке, одновременно с этим пытаясь понять, как подобраться к стежкам. Сначала надо было оторвать прошлый знак, не повредив материю, а после аккуратно и вместе с тем крепко пришить новый. Желательно во время процесса не уколоть пальцы. Не с первого раза, но у Алисии получилось. Обстановка была располагающей: светлые стены и солнечный свет, падающий в окно, словно обнимали ее. Тихий шелест листьев успокаивал. — Не знала, что ты умеешь шить, — произнесла Линн спустя полчаса молчания. Она вернула себе хорошее настроение и была готова поговорить. — Я и не умею. Это была ложь. Да, Алисия не обладала виртуозностью швеи, но была достаточно опытна. В детстве она иногда помогала матери штопать одежду, а в период учебы шила себе простые рубашки из ткани, которую покупала на карманные деньги. Вещи получались бесхитростными, а то и примитивными, зато дешевыми. Выплаты в военной полиции позволили ей забыть, что такое часы кропотливой работы. — Если ты думаешь, что не умеешь шить, то что тогда умеешь? — улыбка Линн стала шире. Алисия прекратила шить, прикрыла глаза и задумалась. Она не была мастером слова и не умела создавать художественные тексты. Не делала витражи, не особо интересовалась искусством как таковым. Не сочиняла музыку и не рисовала картины. Ее резанула мысль, что она по-настоящему скучный человек. Даже сегодня — вместо того, чтобы заниматься собой, она вновь принялась за работу, отчасти потому, что ей больше нечего делать. Отдых вызывал у нее мучения. Однако Алисия смогла отогнать эти мысли. В конце концов, у половины корпуса разведки из увлечений только алкоголь. Так что она еще неплохо справляется. Она распахнула глаза и взглянула на Линн: — В последнее время ничего. — Вся в тренировках, да? Я видела. Но ты ведь раньше что-то делала? В детстве, например? Или до того, как пришла к нам? “Раньше…” — Мне нравилось выращивать цветы, — внезапно для себя произнесла Алисия. — Очень. Но я давно ничего не делала. Она пришла быть солдатом, а не ухаживать за розами. В учебном корпусе Алисия не занималась разведением цветов, но в военной полиции смогла позволить себе несколько горшков на подоконнике, за которыми она тщательно следила. После увольнения она оставила их там — в разведке уголка для них не нашлось бы. Однако… можно ли назвать это чем-то, в чем Алисия была хороша? Она не знала — было не с чем сравнивать. Да и в любом случае: цветочный магазин не откроет. — Ого, — Линн казалась искренне удивленной. — Ты не выглядишь как человек, который любит растения. Алисия сдержалась, чтобы не закатить глаза. Линн продолжала: — Тогда тебе должно было понравиться в моей деревне. Ты ведь была там, да? Милая, правда? Алисия замерла. Она приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но с ужасом поняла: не знает, что. Она запомнила совсем ничего: только женщину с платком, вонючую речную рыбу да Ральфа с Майком. И булочки. Вот про булочки можно. — У вас хорошие пекари, — промямлила она. — Да! У нас отличная печь. Иногда мы везем наши булки на ярмарку на северо-западе, но в этом году ее не будет, скорее всего. Хеннинг сказал, проблемы с финансированием, староста… что с твоей рукой? Алисия взглянула на левую ладонь и обнаружила, что на подушечке указательного пальца были глубокие царапины. Она не помнила, чтобы задевала себя, но следы были явно от иглы. — Случайно задела, — пожала она плечами и вернулась к шитью. Руку слегка кололо. — Подожди. Надо пластырь наклеить. И наперсток найти, а то от пальца ничего не останется. Линн вскочила и начала осматривать комнату в поисках пластыря или бинтов. Алисия обреченно вздохнула. Она думала вернуться к одежде, пока неугомонная коллега не успокоится, но скрип двери прервал ее. Алисия обернулась. На пороге стоял Гельгер. УПМ в его руках и немного торчащие на затылке волосы намекали, что он шел с тренировки. Его стрижка помпадур с первого дня казалась Алисии странной и неуместной в разведке. Однако она не могла отрицать, что ее неприязнь к внешнему виду Гельгера вызвана во многом его алкогольной зависимостью и невоспитанностью. — Линн, а ты… — начал говорить он, но оборвал себя, когда увидел Алисию. — Нашла себе помощницу? — Алисия пришла мне на выручку, — ответила Линн. Она обшаривала верхние полки, но оторвалась от своего дела и обернулась, когда услышала голос сослуживца. — Вот как. Гельгер положил УПМ с краю стола. Он был в хорошем настроении: перегара нет, но в голосе звучала усмешка, а сами глаза горели весельем. Алисии это не понравилось. Судя по графику, вывешенному на первом этаже, выходной у него будет только через два дня, и все же что-то привело его в комнату досуга. Ее опасения подтвердились, как только он сел за соседний стул и открыл рот: — А ты слышала, что о тебе болтают, Алисия? — Не имею понятия. — Да? Тогда я тебе расскажу. Мелкие болтают, что тебя выгнали, а не ты сама ушла. Это правда? “Мудак”. — Гельгер, — одернула его Линн. — Успокойся, я ничего такого не говорю — он улыбнулся. — Так вот… Они говорят, что из военной полиции просто так не уходят. Берут только лучших, не бездарностей, да и ты работала там несколько лет. Это им кажется странным. Алисия скучающе смотрела на него. — Так-то я с ними согласен. Знаешь, слишком много надо, чтобы попасть туда, чтобы так просто, — он щелкнул пальцами. — Уйти. — Говори, за чем пришел, и уходи, будь добр, — вновь вмешалась Линн. — Еще они говорили, — Гельгер продолжал. — Что у тебя лицо слишком кислое и глаза страшные. Тут дело вкуса, я не заметил. Нормальные глаза. — Ты пришел рассказать, какое у меня лицо? — наконец спросила Алисия. — Не стоило беспокоиться, я вижу его каждый день. — Характер у тебя тот еще, конечно. Чем больше наблюдаю, тем больше верю: тебя и правда могли выгнать. “Достаточно”. — А тебя самого не взяли в полицию из-за бездарности или лени? Рабочий день, а ты пристаешь к людям с глупыми разговорами. Она вздохнула. Скорее всего, она переборщила, но все равно. Даже если обидела, — извиняться Алисия была не намерена. Лицо Гельгера скривилось. Он сжал зубы, но сдержал грубые слова, что застыли на языке. Линн дернула плечами; ей было неуютно. — Гельгер, — она начала массировать лоб, сдерживая раздражение. — Говори, зачем пришел, и уходи, пожалуйста. — Хотел узнать, долго ли ты еще будешь возиться с этим, — просто ответил он. — И все? Да, долго, но можешь остаться помочь. — Нет, спасибо. Не умею, и мне тут явно не рады. Он показательно медленно поднялся и потянулся. Так же медленно забрал УПМ, а после широко распахнул дверь и ушел, не прощаясь. — Господи… Иногда он невыносим. Не обращай внимания, — сказала Линн. — Потому что на самом деле он хороший, только порой ведет себя как козел? — Да. “Как неожиданно”. — Я обещала тебе пластырь, но тут его нет, — вспомнила Линн. — Поищу на складе. Она вышла вслед за Гельгером, тоже не закрывая дверь. Возможно, это часть профессиональной деформации. Как бы то ни было, у Алисии не было желания вставать и прикрывать ее, пусть остается, как есть. Она взяла следующий плащ и начала отдирать старую нашивку, но не могла сосредоточиться. После ухода Линн в комнате повисла тревожная тишина. Мягкий свет теперь пытался ее задушить, а не обнять. В помещении повисли слова Гельгера. “У тебя кислое лицо”. “Страшные глаза”. Алисия сжала иголку в руке. Она знала об этом. Знала, что выглядит недружелюбной и отстраненной, но это нормально. Она и правда была такой и не хотела меняться. Родители любили ее даже в те моменты, когда она была самым хмурым человеком в мире. Большего ей было не нужно. Алисия знала, что бы ей сказал командир военной полиции Найл Док на ее размышления. Что она должна оставить сопли на подушке и не нести их на рабочее место. Что она не может контролировать себя, помутилась рассудком, а ее неудовлетворительное состояние приведет подразделение к проблемам. Что ей лучше оставить службу и обратиться к врачу, который лечит душевные недуги. Вернуться к обычной жизни она сможет лишь тогда, когда разберется с личными проблемами. Вдруг она осознала, что рука, а вместе с ней и плащ, стали липкими. Она вышла из оцепенения и вытащила левую кисть из-под одежды. Взглянула. На указательном и среднем пальце появились новые раны: задумавшись о своем, она забыла об осторожности. Из мест уколов вытекла пара капель крови, которыми она и измазала ладонь. — Лезвия не сможешь держать, — прозвучал спокойный голос сбоку. Алисия вздрогнула. Она не слышала звука шагов; все-таки стоило закрыть дверь. Она повернула голову и увидела Майка Захариуса, — последнего, с кем ей хотелось сегодня столкнуться. Он облокотился на стену и безучастно смотрел на Алисию. Исколотые пальцы и стопка одежды его, очевидно, не впечатлили. Командир выглядел неуместно: он был слишком длинный и широкоплечий, да и видеть офицерские чины в помещениях для рядовых солдат было противоестественно. У Захариуса есть личная комната, куда он может пойти отдохнуть. Алисия почувствовала необъяснимую сухость во рту. Ее не застали за чем-то предосудительным — наоборот, она помогала корпусу. В военной полиции за инициативу никогда не наказывали, хотя и не хвалили. Откуда ощущение, что она должна оправдаться? Силой воли она выдавила: — Добрый день, командир. Потом отложила иглу и встала, чтобы выполнить воинское приветствие. — Это не обязательно, — бесстрастно произнес он. Захариус был очень сдержан. Носил одно и то же невозмутимое выражение лица. Голос сохранял единообразную тональность. Никаких лишних жестов и слов. Алисия не любила непроницаемых людей — как раз из-за того, что не понимала, чего ждать. Линн и Ральф, Гельгер и Ханджи, даже Нанаба — все они были читаемы, пусть и думали иначе. А вот о чем рассуждал Захариус, она не подозревала. Она кажется ему забавной? Или наоборот, раздражающей? Возможно ли, что командир столкнулся по дороге с Гельгером и услышал про нее что-то неблагоприятное? То, что Захариус был на голову выше нее и буквально смотрел сверху вниз, делу не помогало. Алисия не привыкла к рослым людям в окружении. Хотя… Глядя на его отрешенное выражение лица, она предположила, что он и вовсе выкинул ее из своих мыслей. Быть может, прикидывает, когда за окном начнут желтеть листья? — Прошу прощения, командир, я могу вам чем-то помочь? — уточнила она. Взгляд Захариуса вернулся в реальность и сфокусировался на лице Алисии. Стало еще более неуютно. Захотелось схватить его за шиворот куртки и хорошенько потрясти. Ей не нравились ни его режущие светлые глаза, ни его флегматичность. Не отступало чувство, что ее в чем-то подозревают, а потому проверяют. Что он наблюдает за каждым ее движением и оценивает по неизвестным Алисии критериям. И он так и не ответил на ее вопрос. Напротив, задал свой: — У тебя выходной. Зачем заниматься шитьем? “Что?” Алисия не смогла сдержать удивления. Ее глаза распахнулись, а брови выразительно поползли вверх. — Я увидела, что Линн нужна помощь. Один человек не может перешивать такое количество плащей. Это же неразумно. — Неразумно? Алисия решила, что наконец услышала эмоцию в его голосе — удивление. Однако ни одна черта не дрогнула, и она поняла, что ошиблась. — Да, неразумно. Как же нелепо. — Линн сообщила мне, — пояснила она. — Что вместе с ней шитьем должны были заниматься другие разведчики, но они оставили работу. Я захотела помочь ей. Так эффективнее. Захариус не отреагировал никак. Видимо, ждал, что Алисия скажет что-то еще. Она, медленно закипая, действительно решила добавить на свой страх и риск: — Я полагаю, будет лучше и вовсе передать эту обязанность профессиональной швее, чтобы не отвлекать солдат от тренировок. Или контролировать выполнение графика. Его несоблюдение ведь вредит корпусу. Ей хотелось сказать: командование бесспорно слепое, раз не понимает таких очевидных вещей. Вдобавок схватить Захариуса за шкирку и посадить самого разбираться с нашивками — пусть попробует, возможно, поймет, насколько процесс трудоемкий. Алисия ущипнула себя за поврежденный палец. Острая боль удержала ее на месте. Она и так сказала лишнее, достаточно. В комнату вернулась липкая тишина. Захариус никак не отреагировал на нее слова: не дернулся, не начал тереть шею от смущения и, как надеялась Алисия, смутного чувства стыда. И, по обыкновению, не ответил. Он лишь отвел взгляд в сторону и начал рассматривать шкаф. Первый раз его видит? Алисия сузила глаза. Командир замолчал; можно предположить, что он признал ее правоту, но она не чувствовала воодушевления. Ребра сдавило неприятное ощущение, что она перегнула палку. Однако она считала себя совершенно правой и извиняться не собиралась. — Линн не сообщала о каких-либо проблемах, — наконец сказал Захариус. — Но в этом есть смысл. В этом?.. Алисия не поняла, что он имел в виду: в том, что Линн не говорила о трудностях, или в ее словах? — Прошу прощения? — уточнила она. — Швея корпусу не по карману, однако график контролировать можно, — терпеливо ответил командир. “Так просто? А нельзя было раньше?” Велико было желание сделать вывод, что Захариус не очень умен, вот и не задумывался о каком-либо контроле подчиненных. Но не может же такой сильный и уважаемый человек быть полным глупцом, верно? В глазах командира проскочил совсем легкий смех. Кажется, его разговор скорее веселил, чем нервировал. Однако Алисия не видела ни одного повода для смеха. — Я нашла. В комнату ворвалась Линн. Она заметно повеселела после небольшой прогулки. С собой принесла две большие пластины пластырей: такого количества хватило бы на дюжину солдат с порезанными пальцами. Ее приход вернул обстановку в норму. Алисия расслабила руки и наконец отвела взгляд от Захариуса. На время можно забыть о произошедшем. — Добрый день, командир Микки, — кивнула Линн машинально и как ни в чем не бывало обернулась к Алисии. — Давай руку, я заклею. “Командир Микки?” Алисия послушно протянула руку, думая о своем. Весьма фривольное обращение к начальству; вызывает вопросы. Захариус никак не отреагировал на него — похоже, привык, или сам попросил подчиненных так себя называть. — У тебя еще царапины появились, — Линн с замешательством рассматривала ладонь Алисии. — Когда ты успела? — Да так, — уклонилась та. — Спасибо за беспокойство.