Плавленый сыр

      Завтрак в Большом зале был для Перси сродни публичной казни.       Каждый шаг по лестнице отдавался в висках глухим, тревожным стуком.       Он входит, разглядывая кладку пола, но периферическим зрением сразу же выхватывает огненно-рыжий клок волос своих братьев и тут же, чуть поодаль, темно-русую, знакомую до боли макушку.       Оливер.       Он сидит спиной — это божья милость. Вуд что-то оживленно обсуждал с Спиннет, размахивая ложкой с джемом. Кажется, ничто не нарушает его привычного утреннего ритма.       Перси делает шаг к столу, и запах Вуда бьет навылет в нос, как физическая пощечина, выбивая воздух. Не просто дерево и смола, сегодня к нему примешивается резкая, почти металлическая нота — запах напряженных мышц после вчерашней тренировки, легкий соленый вкус пота. Запах альфы, который не скрыть ничем.       Отвратительно.       Ноги Перси сами несут его не к гриффиндорскому столу, а к столу старост — это трусливый, инстинктивный побег. Уизли падает на скамью рядом с Пенелопой. Она бросает на него быстрый, оценивающий взгляд.       — Жив, — констатирует она, наливая чай без лишних вопросов. — Пьешь?       Перси понимает, что речь про таблетки и молча кивает. Рука тянется к тосту, но он не в силах проглотить ни крошки.       Спина горит. Он чувствует каждый взгляд, каждый шепот за спиной, хотя, скорее всего, выдумывает его сам.       Паранойя становится новым постоянным состоянием.       Поэтому, когда он чувствует знакомое присутствие — просто отмахивается, как от заебавшего галюна. Запах становится гуще, плотнее, заполнил собой все пространство.       — Перси.       Голос Вуда ровный, без тени вчерашней хрипоты или гнева. Деловой. Но под спокойствием скользит стальная напряженность.       Перси медленно поднимает голову. Оливер стоит, заложив руки за спину, отчего его плечи кажутся только шире. Он в своей квиддичной мантии, на которой прилеплен значок капитана. Лицо невозмутимое, он сейчас выглядит словно профессиональный игрок с постера, только глаза — темные, серьезные — внутри буря.       — Вуд, — кивает Перси, и его собственный голос звучит хрипло и неестественно громко.       — Макгонагалл хочет видеть нас после завтрака. Касательно расписания тренировок и... — он запинается, — ...возможных конфликтов с расписанием старост.       Это была ложь. Глупая, прозрачная ложь. Макгонагалл никогда не занималась таким микроменеджментом.       — Я занят, — автоматически бросает Перси, цепляясь за свое расписание как за спасательный круг. — У меня в десять зельеварение, а после...       — Перси, — Оливер перебивает, и в его голосе прорываются те самое альфа-командные нотки: тихие, но не терпящая возражений, — это важно.       Их взгляды встречаются.       Вуд смотрит на него не как на друга, но и не как на того, кого он вчера прижимал к спинке кровати. Он смотрит на него как капитан на подчиненного. И в этом было что-то новое, унизительное и... пьянящее.       Пенелопа кашляет в кулак.        —Я предупрежу Снейпа, что ты можешь опоздать, Уизли. Иди, разберись.       Предательница.       Перси прожигает ее взглядом, он думал, что они плывут на одной лодке, но Пенелопа лишь безмятежно отхлебывает чай.       — Хорошо, — сквозь зубы цедит Перси, — я освобожу свое расписание.       Оливер кивает коротко и жестко и разворачиваясь уходит обратно к гриффиндорскому столу, даже не взглянув напоследок.       Его запах еще долго кружит в воздухе, смешиваясь с запахом жареного бекона и свежего хлеба.       Перси тянет блевать.       По спине ползут десятки глаз. Нет, он не обманывается. Весь стол старост замирает, притворяясь, что не слышал этот разговор. Он отодвигает тарелку, еда стоит в горле комом. Он не понимает что не так.       — Что это было? — шепчет Перси Пенелопе.       — Это, — она откладывает ложку, — и есть «альфа-штучки», как ты их называешь. Он не может подойти и просто поговорить. Теперь для него ты — проблема. И точка напряжения. И он будет решать это как капитан: командовать, распределять, контролировать. Привыкай.       — Я не хочу, чтобы он мной командовал, — взрывается Перси, но так тихо, чтобы слышала только девушка.       — А ты думаешь, он хочет? — Пенелопа смотрит на него по собачьему грустно, — он пытается совладать с собой. И с тобой. Это его способ, дай ему время.       В кабинете Макгонагалл пахнет старой бумагой, полированным деревом и сухим, педантичным порядком. Профессор сидит за столом, сложив руки, и смотрит на двух студентов поверх очков.       — Мистер Вуд настаивал на встрече, — начинает она, и ее тон дает понять, что она полностью в курсе всей подоплеки, — он выразил озабоченность... «безопасностью учебного процесса» в свете недавно открывшихся обстоятельств.       Оливер стоит почти по стойке смирно, вытянувшись так, будто играет гимн Великобритании.       — Профессор, тренировки требуют полной концентрации. Любые... отвлекающие факторы... — он бросил быстрый взгляд на Перси, — ...могут стоить нам кубка.       Макгонагалл вздыхает.        — Мистер Вуд, ваше рвение похвально, но я не понимаю что вы от меня хотите. Перси не в вашей команде, насколько мне известно, он съехал из комнаты, что ещё вас может отвлекать?       Они говорят так, будто его здесь нет. Но Перси стоит и хлопает глазами, он не понимает что за херню несёт Вуд.       — Я не об этом, — Вуд краснеет, но не сдается, — я прошу пересмотреть график патрулирования коридоров для старосты Уизли. Чтобы он не появлялся в крыле библиотеки и в части тренировочного поля в определенные часы. Ради его же безопасности.       У Перси лезут глаза на лоб.        — Что?! Я не нуждаюсь в том, чтобы меня... ограждали! Я прекрасно могу...       — Это не обсуждение, Уизли, — холодно парирует Оливер, даже не глядя на него. — Это запрос капитана команды по обеспечению безопасности тренировочного процесса. Ты же сам сказал, что тогда пришел на поле как староста. Вот я и обращаюсь к руководству.       Макгонагалл смотрит на них обоих, и в ее глазах читается усталая мудрость женщины, повидавшей ни одну такую дурацкую войну гормонов.       — Мистер Вуд, ваша забота трогает меня до глубины души, — говорит она сухо, — но последнее слово в расписании патрулей остается за мной и старостами. Мистер Уизли, вы свободны. Мистер Вуд, останьтесь на минуту.       Перси выскакивает из кабинета, дрожа от унижения и ярости. Он ждет за дверью, прислонившись к холодной стене.       Через несколько минут выходит Оливер. Его лицо совершенно нечитаемо.       — Доволен? — бросает ему Перси, — теперь я официально проблемный ученик? Ты добился того, чего хотел?       Вуд останавливается и наконец-то смотрит на него прямо. В его глазах снова роится буря.        — Я добился того, чтобы не слететь с метлы в следующий раз, когда почувствую твой запах на поле, — предупреждает он, опустив голос до грубого шепота, — чтобы не кинуться на кого-нибудь, кто посмотрит на тебя не так. Я пытаюсь защитить тебя, придурок, в том числе и от самого себя.       Они стоят друг напротив друга в пустом коридоре, два полюса одного магнита — отталкиваясь и неудержимо притягиваясь. Запах Оливера — злой, дикий, неуправляемый — бьет в нос, и Перси чувствует, как его собственная кровь закипает в ответ, ваниль и кофе расползаются в воздухе, сладкие и горькие одновременно.       — Мне не нужна твоя защита, — выдыхает Перси, но в его голосе уже нет прежней уверенности.       — А мне не нужны эти... это — Вуд проводит рукой по лицу, и впервые за весь день его маска капитана дает трещину, показав растерянного, напуганного юношу, — я не знаю, что с этим делать, Перси. Я не знаю, как на это реагировать поэтому дай мне хотя бы делать то, что я умею. Командовать. Контролировать. Иначе я... — он не договаривает, сжимает кулаки и резко разворачивается. Детский сад. Перси готов разъебать себе голову в щепки, лишь бы Вуд поговорил с ним нормально. Но Вуд уходит, оставив Перси одного в коридоре, с дрожащими руками и с одним единственным, новым, ошеломляющим осознанием. Оливер Вуд боится. Боится его. Боится этой странной херни, что теперь происходит между ними. Боится того, что он может сделать, поддавшись ей. И этот страх — самая честная вещь, что происходило между ними с приезда Вуда со сборов.       Перси идёт на зельеварение, на ходу доставая новую таблетку из коробки Пенелопы. Горький привкус на языке кажется теперь не наказанием, а необходимостью. Щитом для них обоих. Он больше не злится. Он... опустошен. И странно тронут. Придурок. Деревянный идиот. Он пытается оградить его стеной из расписаний и приказов, как будто это может остановить то, что витает в воздухе каждый раз, когда они находятся рядом. И самое ужасное было в том, что Перси почти понимал его. Почти прощал. Почти. Следующие несколько дней превратились для Перси в подобие странного, вывернутого наизнанку ритуала. Он и Оливер двигаются по школе по параллельным орбитам, тщательно выверенным и откалиброванным, словно по мановению волшебной палочки самого педантичного волшебника.       Они больше не живут в одной комнате, но их существование теперь опутано невидимыми нитями новых правил — его правил.       Правил Вуда.       Перси узнает о передвижениях Оливера не из разговоров, а по запаху.       Резкий, соленый, отдающий потом и травой — Вуд только что прошел в душевые после тренировки.       Густой, спокойный, с нотками пергамента и старого дерева — он засиделся в библиотеке.       Напряженный, с металлическим привкусом — он на стратегическом планировании с Макгонагалл.       И сам Перси, ведомый каким-то новым, обострившимся животным чутьем, начинает подстраиваться, он инстинктивно выбирает маршруты подальше от тренировочных полей в «опасные» часы. Он приходит в библиотеку, когда уверен, что Оливер уже ушел. Он садится за завтраком так, чтобы между ними было как минимум пятеро других гриффиндорцев.       Это унизительно. Это почти порабощающе, но в этом свой садистский порядок.       Своя безопасность.       Они не разговаривают. Вуд бросает на него быстрые, оценивающие взгляды — капитан, проверяющий своего проблемного игрока. Перси отвечает взглядом, полным немого вопроса и подавленной ярости. Их диалог сводится к:       взгляды, запахи, молчаливое соблюдение границ.       Однажды вечером Перси возвращается с дополнительных занятий по древним рунам, коридоры пусты и погружены в полумрак. Уизли почти добирается до уютной и безликой безопасности башни старост, когда его нос ловит знакомый запах.       Не здесь.       Его здесь не должно было быть.       Перси замирает. Запах был свежим и тревожным. В нем чувствовалась усталость, разочарование, горечь. И что-то еще... что-то кислое, почти больное.       Инстинкт — тот самый, омежий, животный — заставляет Перси свернуть с пути и пойти на запах. Он ведет его вглубь замка, к малоиспользуемому крылу, где располагались пустые классы.       Дверь в одном из них приоткрыта — Перси заглядывает внутрь.       Оливер сидит на подоконнике, спиной к комнате, уставившись в темное окно. В руках он сжимает метлу — не ту, на которой летал, а старую, потрепанную, свою первую. Он проводит пальцами по сколам на дереве, по потертой рукоятке. Его плечи ссутулены, и вся его поза кричала о таком отчаянии и усталости, что у Перси ноет в груди.       От Вуда воняет за три версты неудачей, болью и провалом.       Перси знал. Все в школе говорят об этом: отбор в команду высшей лиги провален. Вуд не прошел. Его мечта, ради которой он жил все эти годы, разбилась вдребезги.       Перси стоит в дверях, не в силах пошевелиться. Он должен уйти. Правила, которые они сами установили, требовали этого. Он не должен видеть Оливера таким — слабым, уязвимым, без его чудо-альфа-брони. Перси не должен чувствовать этот горький, несвойственный Вуду запах поражения.       Но его ноги не слушаются.       Оливер, видимо, слышит дыхание или чует чужой запах, он не оборачивается, но его спина напрягается.        — Уходи, Перси, — голос звучит хрипло, безжизненно, в нем нет ни команды, ни угрозы. Только пустота.       И это действовало на Перси сильнее любого приказа, он делает шаг внутрь, потом еще один.       Дверь тихо закрывается за его спиной.       Перси не знает что сказать.       «Мне жаль» — звучит как насмешка.        «Все наладится» — ложь.       Перси просто стоит посреди темной комнаты, дыша одним воздухом с его альфой. И его собственный запах — кофе, тревога, желание помочь — невольно смягчаются, становятся тише, успокаивают.       Оливер оборачиватся, его глаза в полумраке кажутся огромными, черными блюдцами.       — Я сказал, уходи.       — Нет, — тихо, но четко говорит Перси.       Они смотрят друг на друга через всю комнату. Запах поражения от Оливера медленно смешиваться с чем-то другим. С изумлением, с легкой, едва зарождающейся яростью, с тем самым диким, лесным началом, которое всегда в нем было.       — Ты что, не понимаешь? — голос Вуда набирается громкости, в нем снова появляются стальные нотки, — сейчас не время для твоих омежьих штучек, я не в настроении.       — Я ничего не делаю, — честно говорит Перси.       Уизли просто стоял. И был рядом.       — Ты дышишь, — вдруг взрывается Оливер, срываясь с подоконника. Он делает шаг к Перси, — ты дышишь, и от тебя пахнет, и это меня бесит! Я не хочу этого сейчас! Я не хочу тебя!       Это жестокая, отчаянная ложь, и они оба это знали. Его собственный запах — смола, дерево, дождь — набирал силу, прорываясь сквозь горечь поражения, становясь густым, властным, опасным. Он подходит ближе, и Перси чувствует, как по его спине расслаивается холодок страха и предвкушения.       — Уходи, — снова просит Оливер, но теперь это звучало как мольба.       Вуд совсем близко.       Его глаза блестят в темноте.       — Пожалуйста. Пока я не сделал чего-нибудь... Пока я могу себя контролировать.       Перси смотрит на Вуда — на сломленного, потерянного, прекрасного друга, который пытается оттолкнуть его, чтобы не причинить боль.       Что-то в нем переворачивается.       Он не подчиняется, он не не уходит, он делает последний, самый маленький шаг навстречу и утыкается своими тонкими сухими губами в чужие.       — Я не боюсь, — шепчет Перси в вудовские губы.       Самая смелая ложь в его жизни.       Дыхание Оливера перехватывает, его рука дрогнула и поднялась — не для удара, нет. Он медленно, почти с благоговением, косается кончиками пальцев шеи Перси, того самого места и отвечает на поцелуй.       Выходит мягко, тягуче и горько. Со вкусом отчаянья. Перси не целует, он тычится в губы, как котёнок мокрым носом в чужую ладонь. Вуд все делает сам — нежно заводит его в поцелуй.       Это так странно целовать друга.       Перси неуверенно размыкает губы, пытаясь прихватить вудовскую губу. Оливер все еще держит ладонь на шее.       Прикосновение его руки обжигает, как удар тока, по телу Перси бежит дрожь. Его веки сами собой смыкаеются, он откидывает голову — снова — как тогда на поле, подставляя уязвимое место альфе.       В знак доверия.       В знак капитуляции.       В знак чего-то большего, чего он не может назвать.       Оливер стонет — низко, по-звериному. Его губы касаются веснушчатой шеи Перси — не больно, но твердо, властно. Он притягивает его к себе вплотную, прижимая лбом к своему плечу, к ключице, и просто дышит: глубоко, жадно, вбирая его запах, как утопающий — глоток воздуха.       И Перси позволяет. Он впивается мертвой хваткой в мантию, чувствуя, как под тканью напряжен каждый мускул, каждое сухожилие. Он чувствует, как бьется сердце Оливера — часто, бешено, в унисон с его собственным.       Никто не говорит ни слова. Они просто стоят, вцепившись друг в друга в полутемном классе, как две худые лодки, разбитые о скалы одного и того же шторма.       Вудовский запах поражения тонул в кофейном запахе Перси. Его ярость растворялась в его заботе. Это было больно, страшно и до ужаса завораживающе.       Первым очнулся Оливер.       Перси знал, что этот момент наступил, но пытался вымолить у Судьбы ещё один поцелуй. Не вышло.       У Вуда в глазах стоит испуг, он отодвигается на два локтя.       — Вот видишь, — он выдохает, и его голос такой по домашнему хриплый, — понял почему нам нельзя находиться рядом?       Оливер не ждет ответа, разворачивает и почти выбегает из класса, оставляя Перси одного с трясущимися руками и сбитым дыханием.       Он поцеловал Оливера Вуда. Он поцеловал своего лучшего друга.       Перси съезжает по стенке на холодный пол. Только сейчас он в полной мере осознал как они влияли друг на друга.       Его присутствие, его запах, его забота — все это било по Оливеру с той же силой, с какой альфа-команды били по нему.       Это была не игра в одни ворота. Это была война на два фронта. И он, Перси Уизли, только что понял, что у него есть свое оружие.       Он медленно поднес руку к шее, к тому месту, где еще чувствовалось жжение от пальцев Оливера, а потом коснулся пылающих раскрасневшихся губ.       Перси позволил себе улыбнуться — слабо, неуверенно, по-кошачьи.       Придурок. Оливер Вуд — придурок, они оба боялись, потому что не знали правил этой игры, пытаясь подставить свои, но они совершенно не подходили.       Ну, по крайней мере, теперь они могут играть на равных.