Плавленый сыр

      Оливер замолкает, и Перси вслушивается в его дыхание — тяжелое, такое же сбитое, как и у него самого. Осознание всего произошедшего обрушивается на голову, словно снежный ком. Разморенный негой от вспышки оргазма, Перси пытается утихомирить накатывающий волной стыд, пытается затеряться в секундах блаженства, остановить время и просто наслаждаться пустой головой. Никаких переживаний.       Только спокойствие и запах, что ползет через зазор в двери, скользит по лодыжкам вверх по коже, заполняя ноздри. С каждым вздохом всё более яркий, набивая легкие даже после неги оргазма, даже сквозь остаточное действие таблеток — запах Вуда заполняет собой все пространство небольшой ванной, он дарит покой, словно настоящая рука гладит Перси по лопаткам, словно знакомый голос шепчет ему на ухо: «Всё хорошо, Перси, ты большой молодец, ты славно потрудился».       Перси лежит звездой на холодном кафеле, щекой подпирая мокрый пол, и пытается вспомнить, как работают легкие, обязательно ли ему теперь дышать Оливером Вудом вместо кислорода? Где-то глубоко внутри еще пульсирует остаток взорвавшегося возбуждения — сладкие, почти болезненные спазмы, которые никак не хотят затихать.       — Перси, — голос Вуда звучит взволнованно, он аккуратно стучится в дверь, — ты как?       Уизли давит смешок, потому что, если он позволит себе рассмеяться, это перейдет в большую истерику, которая закончится слезами. Он хочет впустить Оливера, он чертовски хочет, чтобы Вуд гладил его по спине и перебирал его кудри своими идеальными пальцами, он хочет уткнуться в чужое плечо и расплакаться. Он просто хочет, чтобы ебучий Оливер Вуд был с ним рядом, нежно касался его кожи и успокаивал, потому что второй оргазм за вечер — это слишком сильно для Перси Уизли.       Перси хочет, чтобы Вуд зашел и сам увидел, в каком состоянии его «хороший мальчик».       — Жив, — выдавливает он наконец. На это требуется слишком много физических сил, голос совсем не слушается, но Перси старается держаться уверенно.       Пауза такая длинная, что Уизли не перестает казаться, будто Вуд просто ушел. Наверное, так было бы лучше. Но запах никуда не девается — густой, набитый виной и невысказанными словами.       — Открой дверь, — просит Оливер. Не приказывает, именно просит. Уизли четко слышит эту разницу, намертво вцепляясь в каждую букву. Оливер Вуд тревожится о его состоянии — чертовски мило. Перси хочется свернуться клубком и насладиться своим ласковым мальчиком. — Пожалуйста, я просто хочу убедиться, что с тобой всё в порядке.       — Я голый, — тупо повторяет Перси, хотя, как они выяснили, это очень хреновый аргумент.       — Мне плевать.       Перси закрывает глаза, пытаясь сохранить в голове этот момент, потому что Уизли уже твердо знает: решение принято. Он дает себе ровно пять секунд на ленивое лежание на полу. Где-то на периферии сознания мелькает мысль, что это безумие — пускать Вуда сейчас, когда Перси сам не разобрался в том, что произошло. Но его тело уже давно не слушает разум, оно продолжает следовать за Оливером, как слепой щенок за хозяином.       Перси поднимается с пола на ватных ногах, заворачиваясь в полотенце лишь для морального спокойствия, потому что ткани хватает только на то, чтобы неуверенно обвязать её на бедрах. Он открывает дверь.       Оливер стоит в проеме, их разделяет всего шаг, но Вуд не преодолевает его, просто пялится в лицо напротив. Он бледный и взъерошенный, его глаза ярко блестят, и этот взгляд Перси еще не знает.       Он смотрит на него не как на друга.       Он смотрит на него не как на проблему.       Он смотрит на него не как на предмет контроля.       Оливер смотрит на него как на что-то бесконечно ценное, и Перси делает шаг вперед сам, утыкаясь в чужую ключицу, опуская руки на знакомые лопатки. Перси цепляется за Вуда, словно за свой последний шанс на спасение. Он не хочет его отпускать больше никогда.       — Ты… — начинает Вуд, но быстро замолкает. Он растерян и не знает, куда деть руки. Он неуверенно опускает их на чужую талию, скорее примеряясь как они будут там лежать: удобно ли.       — Я в порядке, — автоматически говорит Перси, жадно впитывая в сердце каждую секунду этого мгновения. Он впервые за долгое время не врет Вуду, он наконец-то действительно чувствует себя в порядке. — Так о чем ты хотел поговорить?       Мокрые волосы липнут ко лбу и вудовской шее, но тот не отстраняется. Возможно, из-за простой вежливости, потому что не может бросить Перси в том уязвимом состоянии, в котором он сейчас находится.       Вуд вздрагивает, и его кадык дергается. Перси это отчетливо чувствует щекой, и ему становится невообразимо грустно, что он так близко, потому что это еще одно мгновение, которое он бы хотел забрать себе.       — Уже неважно, — признается Оливер, наконец-то отмирая и на пробу проводя ладонью по чужой мокрой спине. — Забыл всё на свете, когда услышал, как ты стонешь. Может, закроем дверь?       Перси его отпускает, но дает себе обещание вернуть свое положение обратно. Он делает несколько шагов в глубь ванной, позволяя Вуду наглухо закрыть дверь. Они снова друг напротив друга. Оливер смотрит на чужую шею, опускает взгляд на припухшие искусанные губы. Они остаются одни в тесном, пропахшем быстрой дрочкой, черничным гелем и потом пространстве — от интимности момента сознание мажется плавленым сыром.       Перси знает, что Вуд им любуется. Уизли стоит в одном полотенце и хочет, чтобы Оливер не отводил взгляд, хочет, чтобы он смотрел только на него. Всегда.       Оливер не двигается, стоит у двери, будто боится сделать лишний шаг. Его взгляд мечется по комнате, по разбросанной одежде Перси, по влажным следам на полу, по флакону из-под геля — и после этого не возвращается к веснушчатому лицу. Оливер больше не смотрит на Перси.       — Перс, — выдыхает он, — что мы творим?       Этот вопрос звучит по-детски беспомощно, и у Перси сжимается сердце.       — Если бы я знал, — отвечает он честно, — если бы я знал, Оли.       Они молчат, стоя и боясь пошевелиться, и эта тишина давит на уши, перебиваясь звуками выдохов и редкими каплями, стекающими с кудрявой челки Перси.       — Я не могу перестать думать о тебе, — чисто сердечное признание от Вуда. Слова вырываются нервными рывками, будто он пытается перерезать себе гортань каждой буквой. — С того самого дня, как вернулся со сборов. Я пытался. О, Годрик, как же я пытался. Думал, что, если буду контролировать всё вокруг — учебное расписание, тренировки, даже ебаные коридоры, по которым ты ходишь, — то смогу контролировать и это. Но я не могу.       Перси молчит, потому что если скажет хоть слово, то точно всё испортит.       — А сегодня на трансфигурации, — продолжает Оливер, и его голос становится всё тише, будто он рассказывает тайну даже для самого себя, — я просто хотел коснуться тебя. Просто прикоснуться, убедиться, что имею на это право. А потом ты начал отвечать, и я… потерял голову. Забыл, что мы в классе, забыл про гребаную Макгонагалл. Меня не волновало ничего, я просто хотел залезть тебе в штаны и дрочить, пока ты не будешь выстанывать моё имя. Так, чтобы вся школа знала, что ты мой золотой мальчик.       Последние слова он говорит с таким отчаяньем, что у Перси бегут мурашки по коже.       Это абсолютно точно должно было его напугать, но внизу живота закручивается тугой узел, и третий оргазм за день он точно не выдержит. Но это звучит так сексуально. Больше всего на свете Перси хотел бы воплотить каждое слово Оливера Вуда в жизнь.       — Я кончил от твоего голоса, — говорит он тихо, и Оливер замирает. — Только что, сидя на своих пальцах и слушая, как ты говоришь через дверь. Кончил как малолетка. Без рук, просто от того, что ты сказал про узел.       Оливер пялится на него так, будто Перси только что признался в убийстве. Оливер смотрит на него так, словно подписывает договор с Дьяволом на то, чтобы быть вечным сообщником Уизли. В его глазах мешается удивление, голод и что-то очень похожее на благоговение.       — Перси.       — Я тоже не могу перестать о тебе думать, — перебивает Уизли, и теперь, когда рот открывается, его невозможно остановить. — Я ненавидел это. Ненавидел то, как моё тело реагирует на тебя, а голова даже не успевает сообразить. Ненавидел то, что знаю распорядок твоего дня по ебаному запаху. Ненавидел то, что таблетки, которые до этого работали исправно, перестают действовать, когда ты находишься рядом. Но больше всего я ненавидел то, что ты ушел в тот вечер в пустом классе, а я хотел побежать за тобой. Я хотел сказать, что мне плевать на твои правила и на твой ебаный контроль, плевать на всё. Я просто хочу, чтобы ты был рядом.       На последних словах голос срывается. Перси чувствует, как глаза начинает жечь от подступающих слез от этой гребанной исповеди, которая вместо успокоения принесла отчаянье и усталость.       — Но я больше не ненавижу. Оказалось, что я люблю всё из этого, потому что это наша общая история. Пусть иногда она складывается из совершенно болезненных моментов, но без них не было бы и хорошего, — его готово вывернуть наизнанку.       Оливер делает шаг.       Второй.       Третий.       Он пересекает ванную за три огромных шага и останавливается за одну ладонь до Перси. Между ними только воздух, пропитанный отчаяньем.       — Можно? — спрашивает он тихо, протягивая ладонь к лицу Перси.       И это «можно» выбивает сильнее приказа. Потому что Оливер Вуд, который привык командовать, контролировать и решать всё за всех, сейчас просит разрешения просто прикоснуться.       «Я просто хотел коснуться тебя. Просто прикоснуться, убедиться, что имею на это право».       Перси кивает — или ему просто так кажется, потому что рука Вуда уже ложится на его щеку — осторожно, будто он боится его спугнуть. Большим пальцем проводит по скуле, по мокрому виску и останавливается у уголка губ.       — Прости меня, — шепчет Оливер. — За всё. За то, что сбежал тогда в классе. За то, что игнорировал тебя. За то, что вел себя как последний идиот. Я просто не знал, как с этим справиться по-другому. Прости, что причиняю тебе боль.       — Ты тоже прости, — отвечает Перси, находя щекой чужую ладонь.       — Мы обязательно что-то придумаем вместе, — улыбается Вуд и наклоняется.       Их второй поцелуй совсем не похож на первый. В нем нет горечи. Он медленный, почти осторожный. Оливер словно заново учит его губы, пробует на вкус и запоминает. Перси чувствует, как дрожат чужие руки, когда Вуд пытается притянуть его ближе, чувствует, как напрягаются мышцы плеч, как гулко бьется его сердце — часто, быстро, в унисон с его собственным. Ближе прижиматься некуда, они уже и так почти вросли друг в друга.       Полотенце соскальзывает к ногам, но Перси это совершенно не заботит. Он цепляется мертвой хваткой за мантию Вуда, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как под тканью напряжен каждый мускул. Руки Оливера скользят хаотично, словно пытаясь потрогать всё сразу: сжать, потянуть, погладить… И когда Оливер углубляет поцелуй, когда его язык скользит в рот Перси, требуя большего, Уизли позволяет себе отпустить контроль.       Они отрываются друг от друга только для того, чтобы сделать новый глубокий вдох, но тогда Вуд забирает свое прикосновениями. Кожа Перси всё еще влажная и разгоряченная, и Оливер никогда не позволял касаться его так, но теперь знает, что имеет на это полное право. Теперь он жадно поглаживает голые бедра, сжимая их слишком сильно, прихватывает нежную кожу боков, изучает тело Перси с пристальной внимательностью ученого. Оливер Вуд желает Перси так сильно, что это могло бы легко свести его с ума.       Оливер утыкается носом в чужую шею — в то самое место — и глубоко вдыхает, прижимая Перси к себе так близко, словно боится, что тот пропадет.       — Ты пахнешь, — выдыхает он в ключицу, поднимаясь поцелуями всё выше и наконец прихватывая зубами тонкую кожу шеи, — даже сквозь таблетки, кофе и ваниль. Я думал, что съеду крышей, когда перестал чувствовать этот запах в комнате.       Перси почти не жив, потому что Вуд кусает снова, накрывая свой прошлый укус с квиддичной точностью. Перси млеет в его руках, и всё, чего он хочет — чтобы Вуд укусил его сильнее, чтобы оставил метку, чтобы его слова о принадлежности стали правдой.       — Ты пахнешь лесом, — Перси пытается стоять на ногах и разговаривать, и это определенно больше того, что он может себе позволить. — Дождем, и деревом, и напряжением. Всегда напряжением.       Вуд хмыкает и прикусывает сильнее, вибрация отдается глубоко внутри Перси. Вуд в полушаге от того, чтобы прокусить его кожу. Перси готов умолять, но пока что лишь закусывает губу.       — Наверное, потому что я всегда напряжен рядом с тобой, — говорит Вуд и толкается вперед, потираясь вставшим членом о чужую ногу.       — Так расслабься, — шепчет Уизли, улыбаясь глупости своей мысли, но он уже не готов останавливаться. Не сейчас. Потому что Оливер Вуд так и не получил свой оргазм.       — Не могу, ты голый.       Перси смеется — это даже не истерика. Перси поднимает ладонь ко рту, щедро облизывая ее, пуская слюни на веснушчатую кожу. Вуд даже не успевает спросить, потому что Уизли запускает ладонь в чужие штаны — слишком ловко.       — Блядь, — только и успевает вымолвить Вуд. Перси уже плевать, что он там бормочет, потому что он чувствует в своей ладони пульсирующий член Оливера. И это совершенно новый опыт в его жизни. Он хочет растянуть и распробовать этот момент, но Оливер смотрит на него так жалобно, что Перси понимает: ему хватит двух толчков, и он сольет себе в штаны.       Наверное, Вуду нравятся все эти грязные штучки, потому что он уже ни разу отрабатывал их на Перси, и Уизли требуется вся его мужественность, чтобы открыть рот:       — Я входил в себя, представляя твой член, представляя, как ты будешь ебать меня, как я буду просить тебя взять меня. Я бы умолял о твоей метке, я умолял бы кончить на твоем члене.       Перси смотрит в глаза, пока грязные слова срываются с его губ. Он смотрит на Оливера и твердит их, будто заклинания, а Вуд жадно крадет каждый звук. Член в чужих руках становится тверже, он дергается на нужные слова, и Уизли позволяет себе сделать первое движение — небрежное и нервное, почти сразу же останавливаясь.       Вуд смотрит волком, потому что он и сам знает, что на пределе. Он был готов дрочить в коридоре, пока Перси за дверью стонал и растягивал себя. Сейчас всё усугублялось тем, что голый Перси стоял под боком и сжимал мягкой ладонью его твердый член.       — Блядь, Перси, двигайся, ну же. Но Уизли не шевелится, только пялится в глаза напротив и тянет губы в гадкой улыбке.       — Давай, Оливер, ты же хороший мальчик, сможешь кончить без рук для своего любимого омеги?       Вуд открывает рот, чтобы сказать что-то нецензурное, но почти сразу же закрывает его обратно, принимая чужие правила, позволяя руке Перси выскользнуть из чужих штанов. Этого слишком мало — несколько секунд близости. Его просто дразнили, видимо, в отметку за плохое поведение. Оливер не в том состоянии, чтобы выебываться.       Но Перси прижимается ближе, словно случайно проскальзывая бедром по натянутой ткани ширинки. Это зеленый свет: у Оливера срывает тормоза, и он подталкивает Перси ближе к стене, разворачивая его к себе спиной. Вуд толкается в него сквозь одежду. Раздвигает руками чужую задницу, подбираясь к вытекающей смазке пальцами.       — И не стыдно тебе, Персик, быть таким мокрым, когда за сегодня ты уже кончил дважды?       Перси теряет контроль, понимая, что Вуд ловко забирает ведущую позицию себе. Он чувствует чужие пальцы около тугого кольца мышц и не сдерживается, самостоятельно насаживаясь на них. Тело, еще разгоряченное и податливое от дрочки, принимает пальцы Вуда легко. И Оливеру не надо ничего делать, потому что Перси прекрасно справляется сам, вбирая и затягивая его пальцы.       — Тише-тише, я сегодня тоже хочу получить свой оргазм, — усмехается Вуд, кусая Уизли за плечо, и тот вынужденно сбавляет темп.       Оливер вытаскивает пальцы, и Перси жмурится, ожидая лязга молнии на ширинке, но этого не происходит. Вуд просто раздвигает ягодицы и толкается внутрь через одежду. Грубая брючная ткань проезжается по нежной коже, заставляя Перси прогнуться. Он чувствует член Оливера, но тот остается для него недосягаемым — это несправедливо. Разве Вуд не хочет его? Перси бы позволил, он сейчас готов на всё. К тому же он хорошо растянут, и они только что хорошо поговорили. Но всё, что достается Перси— это быстрые глубокие фрикции через одежду.       — Сними, я хочу тебя, — просит Уизли, но Вуд еще раз прихватывает его за плечо, не останавливаясь, с каждым разом входя всё глубже и глубже. И Перси почти чувствует, что, несмотря на ткань, головка проникает внутрь, и Перси стонет, глубоко и гортанно. Он хочет большего, он хочет член Вуда полностью, но эта мысль улетучивается почти сразу же, когда Оливер вгрызается в кожу с последним глубоким толчком.       Перси скулит, переходя на стон. Он не верит в то, что произошло, но Вуд так крепко сжимает зубы, что Перси всё понимает — его пометили. От этой мысли Перси кончает следом.

***

      Хогвартс пустеет на глазах — ученики разъезжаются на каникулы. Перси едет домой к семье, Вуд остается в Хогвартсе, потому что его родители в экспедиции и Рождество встретят где-то в джунглях.       Они стоят в пустом коридоре у выхода. Перси сжимает в руках чемодан и думает, что семейство Уизли могло бы отметить Рождество и без него, высока вероятность, что его отсутствие даже не заметят, но сейчас близнецы наперебой орут о том, что он должен торопиться, иначе Чарли съест все тянучки раньше них.       — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — говорит Оливер так, чтобы никто не слышал.       — Я вернусь через три дня, — мягко улыбается Перси, удерживая себя от того, чтобы не провести ладонью по чужой жилетке.       — Три дня, это, так-то, до хрена.       Перси улыбается, всё-таки поправляя складку на жилетке, задерживая руку на крепких мышцах дольше положенного. Вуд стоит без мантии, в упрощенной форме и больше не похож на грозного капитана, скорее на нашкодившего щенка.       — Ты переживешь. У тебя квиддич, — отмахивается Перси.       — Квиддич не сосет мне по ночам, — уверенно заявляет Вуд, за что почти сразу получает щелчок по носу.       — Вуд!       — Что? Я скучаю по твоим губам заранее, имею на это право.       Перси оглядывается: близнецы уже сидят в повозках, вокруг ни души. И Перси позволяет себе маленькую шалость: он приподнимается на цыпочках и ворует поцелуй, касается губ Оливера в уголке.       — Я буду писать тебе. Каждый день. А когда вернусь… — начинает Перси.       — Мы сутки будем трахаться, не вставая с кровати, — подхватывает Вуд, за что получает второй щелчок по носу.       — О твоих подвигах я слышал, но еще ни разу не видел их в действии, — улыбается Перси.       Вуд улыбается в ответ, притягивая Перси к себе за талию и затягивая в глубокий поцелуй.       — Как метка? — Оливер всё еще не отпускает, держит Перси за талию и наклоняется так, чтобы они соприкасались лбами.       — Болит, но это даже приятно. Благодаря этому я постоянно вспоминаю тот день.       — Иногда мне кажется, что ты ужасный мазохист, Перси Уизли, — Вуд мягко улыбается и переплетает их пальцы. — Не боишься, что они заметят?       Перси отрицательно мотает головой. — Я взял с собой много водолазок. К тому же я планирую всё время сидеть в комнате и переписываться с тобой.       — Мне уже ужасно жалко Гермеса. Я буду стараться пользоваться школьными совами. — Вуд еще раз приближается ближе и аккуратно кусает за кончик ушка. — Счастливого Рождества, Перси Уизли.       — Счастливого Рождества, Оливер Вуд.       Повозка трогается. Вуд стоит на ступенях и смотрит вслед, пока та не скрывается за поворотом, а потом идет в пустой замок, в свою холодную комнату.

***

      Перси пишет ему в первый же вечер.       «Добрался. Мама уже накормила меня так, что через три дня я вернусь к тебе в форме надувной жабы. Близнецы строят козни, отец пытается починить летающий автомобиль. Всё это происходит на кухне. Я уже безумно скучаю по тишине (и совсем немного по тебе)».       Ответ приходит с школьной совой через час. Перси совершенно точно не мерил шагами комнату в ожидании ответа.       «Тишину переоценивают. Я сейчас в Большом зале один. Домовики накрыли ужин на десять персон, но здесь только профессор Флитвик и бедняга Поттер. А еще огромная куча приведений — чувствую себя главным героем фильма ужасов. Скучаю так, что готов променять весь квиддич на одно твое „доброе утро“».       Перси совершенно точно не перечитал письмо трижды, лыбясь в подушку.       «Никогда не говори такое про квиддич, я это не переживу».       Ждать ответа глупо, наверное. Им пора обзавестись магловскими мобильниками, чтобы переписка шла быстрее. Перси обещает себе уйти спать, не дожидаясь ответа. В итоге еще около двух часов мечется по кровати и берется за учебники, пока ему не приходит ответ.       «Ты важнее. Да, я это сказал. И нет, я ни капли об этом не пожалел».       «Ты пьян? Надеюсь, ты хотя бы пил без Поттера. P. S. И лучше бы и без Флитвика».       Перси сворачивается калачиком, прижимая пергамент к груди. Он чувствует себя немного одержимым или поехавшим крышей, но засыпает с улыбкой на губах. Второй день рождественских каникул.       Рождественское утро в Норе — это бедлам, упакованный в подарочную бумагу. Крики, смех, запах имбирного печенья и обязательная драка за лучший свитер. Перси участвует в этом на автомате, потому что не может пропустить ежегодное веселье. Ему даже почти удается утащить лиловый свитер Билла (по чистой случайности), но он всё равно мыслями возвращается к их ночным перепискам с Оливером. С утра он получает короткое: «Нет, я не пил, тем более с Флитвиком, просто решил быть честным с тобой», но ответить так ничего и не успевает. Теперь Перси ждет ночи, чтобы перекинуться хотя бы парой писем с Вудом. Да, вероятно, он и правда одержим их общением.       — Ох, это милое глупое влюбленное личико, — шепчет Джордж, проходя мимо.       — Что? — Перси не уверен, что слышит это. Возможно, с ним просто говорит его подсознание.       — У тебя на лице всё написано. Мы с Фредом поспорили на десять галлеонов на предмет твоего воздыхания.       — Я не… у меня нет… — он начинает краснеть и заикаться. Наверное, надо было отрепетировать этот момент.       — Ага, конечно, пизди дальше. И метка на шее мне снится.       Перси машинально хватается за шею — за то место, где стоит метка Вуда. Он всё еще в водолазке, и там совершенно точно ничего не видно. Джордж довольно ржет и убегает, бросая что-то напоследок про наивных бет. Перси готов прибить брата учебником по трансфигурации, который так кстати лежит в руке.       Вечером, когда все укладываются спать, Перси забирается под одеяло с пергаментом и пером. Наступает его любимая часть дня.       «С Рождеством, Оли. Жаль, что тебя сейчас нет рядом. Мама готовит просто невероятно, ты обязан это попробовать. Близнецы начинают что-то подозревать, я пытаюсь отпираться. Чувствую себя ужасным лжецом».       По Вуду можно сверять часы, потому что ответ приходит ровно через час.       «С Рождеством, Персик! Я тоже жалею, что я не рядом. Сегодня домовики бьют рекорды — приготовили рождественский ужин на двадцать персон. Поттер с Флитвиком отправились к Хагриду. Я чувствую себя ужасно одиноко, ужинаю один. Если близнецы начнут допытываться, просто скажи им правду. Они умеют хранить секреты. Иногда. Когда хотят. В общем, лучше им ничего не говори».       Перси пишет ответ слишком быстро, потому что от ночи у них есть восемь часов — значит, он успеет получить около шести посланий от Вуда, если они не уйдут спать.       «Ты серьезно предлагаешь сказать близнецам? Они растреплют всё по школе за сутки».       «А мы разве хотим прятаться вечно?»       Перси замирает с пером в руке. Этот вопрос висит в воздухе и требует серьезных раздумий.       «Я не знаю. А ты?»       «Я хочу, чтобы все знали. Чтобы ты мог сидеть рядом со мной за столом, чтобы я мог сжимать твое колено за завтраком. Чтобы никто не мог смотреть на тебя так, как смотрю я. Но я хочу этого, если ты тоже готов. Без давления, бро».       Перси смеется тому, как ловко Вуд совмещает в одном письме «я мог сжимать твое колено» и «бро». Он смотрит в темноту и улыбается. Ему пора идти спать, но на секунду он и правда верит, что они смогут всем рассказать. Перси снова прокручивает в голове фразу «Его альфа Оливер Вуд, безмозглый дурак» и сладко засыпает, чувствуя тепло даже в холодной комнате.       С утра Перси пишет короткое:       «Доброе утро, Оли. Когда я вернусь, всё решим. Вместе!»