Реквием для падших

      Чонгук лежал на кровати в палате наркологической клиники. Свет еле проникал в палату, оставляя слабую полоску на стене. Тут безумно пахнет лекарствами, а каждый звук казался слишком громким: одиночный клик часов на стене, шаги людей за дверью, тихий гул вентиляции. Он пытается повернуться на бок, но тело не слушалось — мышцы болели, а руки дрожали. Отсутствие привычной дозы вызывало странные ощущения: смесь злости, страха и пустоты. Когда же он докатился до этого? Сначала это были обычные сигареты в старшей школе — тайком, в курилке, чтобы казаться взрослым. Потом алкоголь, который казался безобидным, но частые вечеринки начали вызывать зависимость: рюмка за рюмкой, вечер за вечером, пока утро не приходило с дрожью и тошнотой. Первые наркотики появились почти сразу после окончания старшей школы и служили как «подарок» от возлюбленного. Чонгук говорил нет, но на утро утро это слово казалось просто звуком. Каждый раз доза больше, наркотики сменялись более сильными и вечеринки становились сумасшедшими. Первая передозировка случилась после расставания с ним, а вторая — после его смерти. А потом стало ясно: это не случайности. Это выбор, который он не мог контролировать. Последней каплей стало понимание, что он остался совсем один. Смерть любимого человека, потеря родных и близких и окружение оказалось лживым. Вокруг находились одни гнилые люди, насквозь пропитанные наркотой и дерьмом. Он часто оказывался на вечеринках — тех самых, где музыка гремела до утра, а лица менялись быстрее, чем пустели бутылки. Там он чувствовал себя как дома. Люди тянулись к нему сами: кто-то из любопытства, кто-то из восхищения, а кто-то просто потому, что рядом с ним всегда что-то происходило. Чонгук не прикладывал особых усилий, чтобы быть в центре внимания — это выходило само собой. Стоило ему появиться в комнате, как разговоры постепенно смещались в его сторону, девушки пытались коснуться его, а парни — уловить его внимание на себе. Он умел смеяться громче остальных, рассказывать истории так, будто они происходили прямо сейчас, и смотреть на людей так, словно видел их насквозь. Кто-то считал его душой компании, кто-то — опасным человеком, за которым лучше наблюдать со стороны. Но равнодушных почти не было. В этих душных квартирах среди мигающего света и запаха алкоголя, он двигался уверенно, будто знал правила игры лучше остальных. Иногда казалось, что вся эта шумная толпа существует только как фон для него — для его жестов, его слов и его странной, притягательной энергии. И пока вокруг кипела ночь, он оставался ее главным персонажем. И все же, среди шума и смеха, среди лиц, которые тянулись к нему и голосов, которые звали по имени, взгляд Чонгука почти всегда был направлен только в одну сторону. Туда, где находился тот самый человек. Его возлюбленный, Лиам, стоял среди толпы так же непринужденно, будто весь этот хаос был для него обычным фоном жизни. Он смеялся с другими, склонялся ближе к чужим лицам, позволял чужим рукам задерживаться на своей талии немного дольше, чем следовало бы. И каждый раз Чонгук это видел. Он видел это слишком ясно, но никогда не устраивал сцен на публику. Не подходил с обвинениями, не поднимал голос. Чонгук лишь наблюдал — спокойно, почти холодно, словно пытался убедить себя, что все это не имеет значения, что это просто еще одна ночь, ещё один пустой жест, еще один момент, который растворится в дыме и музыке. Иногда их взгляды встречались. На секунду, не больше. И тогда в глазах Чонгука появлялось что-то странное — смесь усталости, упрямства и той самой привязанности, которую, никак не мог из себя вырвать. Когда ночь сменялась ярким рассветом, он каждый раз находил своего возлюбленного в руках чужих мужчин, с синяками по всему телу, а тот держался за него и ревел насколько сильно, что оставшиеся люди оборачивались на них и тихо шептались. После Лиам клялся, что больше никогда в жизни, что "это не я виноват, это наркота". И Чонгук слушал, приносил его в их квартиру, мыл, кормил и любил. А когда Лиам приходил в себя, все менялось почти мгновенно. Шум вечеринок, липкие разговоры и случайные прикосновения переставали иметь для него какое-либо значение. В такие моменты он мог бросить его так же резко, как человек стряхивает пепел с сигареты — без объяснений, без лишних слов. Он просто исчезал из его жизни на какое-то время. Лиам становился холодным и отстраненным. Он не отвечал на сообщения, не искал встреч и делал вид, будто между ними никогда не было этих ночей, этих взглядов через комнату, этих молчаливых договоренностей, которые понимали только они двое. Чонгук сначала злился, потом смеялся над этим вместе с другими, делая вид, что все это ничего не значит и закидывался очередной дозой, с каждой неделей все больше и больше, пока Лиам не вернется к нему. Проходило время — неделя, две, иногда больше — и он снова появлялся в их квартире так же спокойно, будто никуда и не уходил. И все начиналось заново. В их квартире с вечными иллюзиями они клялись друг другу, что больше никаких наркотиков, никаких вечеринок, только Чонгук и Лиам, но после очередного звонка "друзей" они снова шли на очередные вечеринки. И он по-прежнему оставался в центре внимания, рассказывал истории, смеялся громче всех, двигался среди людей как хозяин этой ночи. Но где-то внутри него всегда оставалась одна точка притяжения. И как бы ни менялась толпа вокруг, как бы ни гремела музыка, его взгляд снова и снова возвращался к человеку, который каждый раз выбирал не его. До последнего такого случая, когда у Лиама последний раз случилась передозировка, когда Чонгук в очередной раз сорвался в больницу, держал его руку последний раз и рыдал. Рыдал в первый раз в жизни от понимания того, что тот больше не жив, что тот унес собой и самого Чонгука. Последней каплей был его телефон и недоставленное сообщение: "Избавляю этот мир, и тебя тоже, от глобальной катастрофы". Тогда Намджун искал друга неделями и нашел в забытой всеми подворотне. Внимание привлекает белая дверь, которая тихо скрипнула, пропуская парня в белом халате. Он ловко протиснулся через проем, придерживая подбородком огромную стопку бумаг, которая грозила рассыпаться в любую секунду. Свет из коридора на мгновение осветил его выбеленные волосы и тонкую оправу очков, за которыми блеснули усталые, но внимательные глаза. Он остановился на пороге, будто прислушиваясь к комнате, затем осторожно закрыл дверь плечом. Бумаги все-таки немного съехали, и несколько листов плавно опустились на пол. — Черт… — тихо пробормотал он, приседая, чтобы их собрать. Пока он поднимал листы, можно было заметить, что многие из них исписаны формулами, пометками красной ручкой и странными схемами, больше похожими на медицинские или лабораторные записи. На некоторых страницах были прикреплены фотографии — размытые, словно сделанные второпях и медицинские карточки других пациентов. Парень наконец выпрямился и поправил очки. — Так… — сказал он почти шепотом, оглядывая комнату. — Надеюсь, не опоздал. Меня зовут Ким Тэхен, я ваш лечащий врач. Психолог сел на стул у кровати, кладя стопку бумаг на стол. Он не выглядел встревоженным, на его лице было полное спокойствие, на губах — легкая улыбка. Тэхен выглядел невесомым, будто из другого мира, и казалось, что белый халат совсем не для него. Такие, как он, должны работать не в таких местах, как это. Парень отличался от всех врачей, которых видел Чонгук. Голос был ровным и слишком глубоким, без строгости, без команд, даже улыбка была сдержанной, что непроизвольно вызывала чувство спокойствия, а еще он был довольно красив для врача таких мест. Но больше внимания вызвала его родинка на кончике носа. — Скажите честно… — продолжил он. — Вы сами сюда пришли или вас кто-то заставил? — не отрывая взгляда от бумаг, откладывает ненужные, что-то ища. — Меня заставили, — не задумываясь над ответом, сказал Чонгук. — Должно быть, этот человек действительно волнуется о вас, — кивнул беловолосый, наконец находя то, что было ему нужно. Он держит в руках медицинскую карту своего нового пациента. — Чон Чонгук, двадцать шесть лет, — открывает и зачитывает содержимое. — Жалобы при поступлении: сильная, неконтролируемая тяга к наркотическим веществам, бессоницы, ночные кошмары, повышенная раздражительность, тревожность. Анамнез заболевания: начало употребления: попперс (ингалянты), далее эпизодический кокаин, затем героин внутривенно. Период употребления — восемь-девять лет. Частота: ежедневно, постепенное увеличение дозы. Ранее лечение: стационарная наркологическая помощь три раза, с последующими рецидивами. Попытки самоконтроля безуспешны. Объективное общее состояние: средняя тяжесть, признаки истощения и дегидратации. Кожа: бледная, сухая, венозные повреждения на руках “track marks”, возможные абсцессы. Неврологическое: тремор рук, слабость в конечностях. Аппетит сниженный, жалобы на боли в животе и мышцах. Диагноз: тяжелая опиоидная зависимость, внутривенный путь введения, хроническая, психоэмоциональная нестабильность, тревожно-депрессивные расстройства, соматическая дисфункция, вызванная хроническим употреблением ПАВ, —заканчивает врач, пробегаясь глазами по тексту. Некоторое время они сидели в тишине. Врач не поднимал взгляда от Чонгука, думая о чем-то, а сам он смотрел куда-то, но точно не на него. Чонгук был бы не против, если бы «промыватель мозгов» пришел позже или вовсе никогда не приходил — не слишком сильно хотел бы ему сейчас выслушивать свои проблемы, но от этого парня веет чем-то, что нельзя объяснить словами. Чувствовалось настолько сильное спокойствие рядом с этим человеком, что казалось, если он уйдет, то Чон снова сорвется и сбежит за дозой. Скорее всего, у этого врача не один такой Чонгук, ему плевать на него — поскорее выслушать его проблемы и попытаться вылечить, как он делал это с остальными. Но чем-то он отличался от других. — Скажите, когда последний раз вы были трезвым? — пауза. — По-настоящему трезвым, — дополнил он, поднимая взгляд на Чона, разглядывая его. Чонгук и сам не знает ответа на этот вопрос. Когда он был трезв по-настоящему? Может, он был чист, когда выживал на улицах Сеула, пытаясь хоть как-то заработать на жизнь. Может, когда в перерывах зависимости вместе с Лиамом начинал тихую жизнь, как у других людей. — Думаю, когда мне было семнадцать, — отвечает Чонгук, наконец отрывая взгляд от потолка. Начинает смотреть в чужие глаза. Изначально он думал, что это обычный очередной врач, с очередными вопросами, но вместо этого он видит парня, который явно моложе его, с огоньками в глазах и полной заинтересованностью в своем пациенте. — С этого момента вам нужно рассказать, что именно с вами произошло, — проговорил врач, готовясь записывать информацию. — Вы только что прочитали мою карточку, что еще вам может быть неизвестно? — раздраженно говорит Чон, поднимаясь с кровати и садясь напротив врача. — Читал, но карточки редко рассказывают правду о человеке, — на лице парня появляется непроизвольная улыбка. — И что же они рассказывают? — Обычно только об ошибках. В кабинете на несколько секунд стало тихо. Чонгук молчал, смотря в ответ на Тэхена, но ничего не говорил, а тот явно не собирался уходить и ждал ответа. Тэхен закрыл папку и отложил ручку. — Давай начнем сначала, — сказал он, — Расскажи мне о своем детстве. Чонгук заметил его явное отличие от других врачей. Тот не уходил, говоря, что поговорим, когда тот будет готов, не давил словами, не заставлял, даже если у него в глазах читалась усталось и его выдавали темные круги под глазами. Он все равно ждал. Хоть тот выглядит и младше него, но в нем есть явная настойчивость и любовь к своей работе. В голове Чонгука возникла мысль, что ему жаль этого парня. — О своем детстве? — усмехнулся тот, на мгновение отводя взгляд к окну. За окном не переставал лить дождь, а в кабинете было темно и тихо, и только звук грома нарушал мертвую тишину. Этот вопрос будто застал его врасплох. — У меня было обычное детство, — продолжил он после паузы, — Маленький город у моря, где почти всегда сыро, а из развлечений только убегать с палкой от собак, — на лице возникла непроизвольная улыбка, будто сейчас он снова маленький девятилетний Чонгук. — А какими были родители? — сразу же задает вопрос врач, полностью увлеченный рассказом Чонгука. — Мама работала медсестрой, приходила поздно и всегда очень уставшая, — он потер ладонями лицо, словно пытаясь собрать воспоминания по кусочкам, — Она единственная, кто содержал семью, и я всегда знал, как ей тяжело. — А отец? — мягко спросил врач. На лице Чонгука появилась улыбка, но в этой улыбке не было веселья. Он не часто вспоминал своего отца. Вспоминал ли вообще? Он не помнил, когда в последний раз думал о нем. После выпуска Чонгука из старшей школы тот ни разу не звонил ему, только иногда мог скинуть жалких девять тысяч вон, которых едва могло хватить на пакет продуктов.  — Отца никогда не было дома, а когда он появлялся с алкашкой в руках, нужно было сидеть тихо, но обычно это не спасало. — замолчал тот, отводя взгляд куда-то в сторону. — Приходилось защищать мать. Это все, что я помню. — Иногда память прячет то, к чему мы не готовы возвращаться, — сказал он спокойно. — А что насчет тебя, док? — интересуется Чонгук, поворачивая голову на Тэхена. — Ты выглядишь молодо, явно младше меня, — добавляет тот и переходит на "ты". Тэхен на секунду замер. Он не припоминает, чтобы пациенты задавали ему вопросы. Обычно они говорили о себе или молчали, но никогда не спрашивали его. Но этот черноглазый парень — первый пациент, который задал ему вопрос. — Я... — тихо выдохнул тот и чуть улыбнулся, — Обычно здесь я задаю вопросы. — Значит, сегодня будет исключение. Несколько секунд врач смотрел на Чонгука, словно решая, стоит ли отвечать. Его длинные пальцы тихо постукивали по блокноту, в который он так и не успел ничего начеркать. — Ты прав, — сказал он наконец. — Я младше. — Намного? — Достаточно, чтобы мои преподаватели и коллеги говорили, что мне рано работать с такими случаями. Чонгук немного прищурился, всматриваясь в лицо врача. Действительно, этот парень лет на шесть младше него. Слишком гладкое лицо, слишком живые глаза, и эти темные круги под ними — не от возраста, а от бессонных ночей. — Хм… — протянул он. — Где-то на шесть лет. — А ты быстро считаешь. — Привычка, — пожал плечами Чонгук. — Когда много наблюдаешь за людьми, начинаешь замечать детали, — он откинулся на спинку кровати и несколько секунд просто смотрел на парня напротив него, словно разглядывая редкую диковинку. — И все же, ты здесь, — добавляет он. Врач слегка кивнул. — И все же, я здесь, — он ненадолго задумался, подбирая слова. — Мое детство проходило в больнице, в пять лет мне поставили диагноз — опухоль головного мозга, но, к счастью, не последней стадии. Я смог выкарабкаться, добиться ремиссии, но это произошло снова, и тогда я снова добился ремиссии. Тогда я решил, что стану врачом, но так же понимал, что не смогу стать врачом, спасая жизнь. — Почему? Тэхен тихо выдохнул и отвел взгляд к своим рукам. Долгие секунды он просто рассматривал свои пальцы, переплетенные на коленях. — Потому что я слишком хорошо знаю, как это выглядит с другой стороны, — наконец сказал он. — Операционные лампы, запах антисептика, люди в масках, которые говорят о тебе, будто ты уже наполовину не человек, а случай. Когда ты ребенок и лежишь на каталке, потолок операционной кажется бесконечным, и ты слышишь, как они обсуждают разрезы, сосуды… — он провел рукой рукой по лбу, вспоминая самые ужасные моменты своей жизни. — Я благодарен, что они спасли мне жизнь дважды. Но я понял одну вещь: я не смогу стоять по ту сторону стола и спокойно копаться в чужих органах, как в механизме, не смогу сделать вид, что человек — это просто тело, которое мне нужно починить. — Значит, ты выбрал головы вместо сердец и печенок? На губах врача появилась слабая улыбка. — Скорее, я выбрал то место, где все ломается раньше, чем тело, — он постучал пальцем по виску, заглядывая Чонгуку прямо в глаза. — Здесь. Тэхен моргнул, и на секунду в его лице мелькнуло что-то детское — растерянность. Он еще никогда не рассказывал о себе другим людям. Тэхен всегда был один и привык опираться только на себя. Чонгук — его первый тяжелый случай. Он пообещал директору, что вылечит его, но тот не ожидал, что с ним будет тяжело. Тот выглядел настолько безжизненно, что это даже вызывало немного злости, но Тэхен не из тех, кто так легко поддается своим эмоциям. Он решил рассказать тому о себе, потому что посчитал, что только так он сможет хоть немного завоевать его доверие. Потихоньку, шаг за шагом, он подкрадется к нему ближе и сможет найти то самое главное в его голове, то, что он сможет когда-нибудь починить. — Похоже, сегодня ты решил поменяться ролями. На лице Чонгука расплылась улыбка. — Возможно. Снаружи дождь затих, а свет ночного фонаря скользил по окну. Тэхен откинулся на спинку стула, откидывая блокнот в сторону. — Хорошо, — сказал он после паузы. — Тогда договоримся — ты вспоминаешь свое самое плохое воспоминание из детства, — он сделал паузу. — А я отвечу на один любой твой вопрос. Играть с этим врачом оказалось намного интереснее, чем с другими, только есть одно «но». Ему приходится играть в самого себя. Но если врач выдвигает свои условия игры, ему нужно выдвинуть свои. Чонгук на мгновение задумался и его улыбка стала чуть шире. — Договорились. Они переглядываются в последний раз и наконец отрывают взгляд друг от друга. Внимание привлекает медленно открывающаяся дверь. В проеме появляется медсестра. На вид она уже очень стара: тонкие седые волосы, собранные в аккуратный пучок, спина слегка согнута, а шаги медленные и тихие. На ее лице была теплая улыбка, которая сразу снимает напряжение в комнате. Она на мгновение останавливается и осматривает комнату. — Здравствуйте, мои дорогие! — весело восклицает она, размахивая рукой, будто приветствует старых друзей. — Мистер Ким, пришла ставить вашему подопечному капельницу и дать оздоровительную таблетку! — проходит она вглубь комнаты, волоча капельницу за собой. Даже несмотря на ее возраст, в ее глазах читается яркая искорка, а голос наполнен радостью. Каждое ее движение было чем-то родным, напоминающим о родной бабушке, которая с такой же заботой всегда пыталась накормить внука, да побольше. Она тихо поправляет одеяло, нежно проверяет вены. Чонгук наблюдает, как она ловко регулирует капельницу, тихо напевая себе под нос что-то неразборчивое, и замечает, что даже ее старые руки двигаются с необычной скоростью и точностью. — Здравствуйте, миссис Чоль, — поднимаясь со стула, отвечает Тэхен. — Мы как раз закончили, — собирая свою стопку бумаг, он напоследок задерживает взгляд на Чонгуке. — До встречи. — Твой врач, мистер Ким, так сильно постарался над твоим лечением, что даже составил твое расписание по секундам! — нахваливает она Тэхена, совсем не замечая, что того уже и след простыл, вручая таблетку клонидина Чонгуку. — Клади ее под язык! — Да понял я, понял, — с некой усталостью отвечает Чонгук. Старушка не вызывала у него раздражения, наоборот — ее веселый взгляд и мягкий юмор как-то немного согрели холодную палату. Он послушно положил таблетку под язык и продолжил наблюдать за ней. — Завтра в восемь утра в процедурный кабинет! — заканчивает свои дела, хлопая его по плечу и уходит, оставляя в комнате одного. Пронзительная тишина режет уши. Чонгук снова совсем один. Свет лампы казался слишком ярким, но он не мог отвернуться от нее — глаза сами следили за каждой тенью на стене. Весь день Чонгук пытался терпеть, тело будто ныло, мышцы ломило, как будто кто-то медленно тянул их за нитки. Последний героин был вчера, и организм уже начал требовать привычную дозу. Тяга сидела глубоко, будто кто-то держал его за горло, не позволяя забыть. Он с трудом поднялся с кровати, ощущая, как его сердце бешено колотится, а руки дрожат. На лбу выступил пот, нос заложен, а слезы сами поступали на глазах. Чонгук уверен, Черт не собирается его жалеть, он будет требовать еще и еще, изводить все больше и больше, чтобы Чонгук снова накормил его. Он сжал свои волосы, ожидая действия таблетки. Несколько минут прошли в странной тишине — тело ощущало тревогу, но постепенно все начало ослабевать. Сердце стало биться ровнее, дрожь немного утихла, потливость спала. Клонидин не давал эйфории, не снимал психологическую ломку, но хотя бы делал ее выносимой. Чонгук снова лег на кровать, пытаясь найти удобное положение, но мышцы все еще ныли, кости ломало. Мысли возвращались к одному — "Если бы только сейчас была доза". Но он терпит хотя бы для того, чтобы продолжить игру с этим молодым врачом. Чонгук не из тех, кто любит проигрывать. В комнате было тихо, и эта тишина давила сильнее, чем боль. Чонгук чувствовал странную пустоту внутри, будто что-то, как самый важный орган, исчезло, оставив после себя только шум в голове и тяжесть в теле. Клонидин работал работал тихо, приглушая, бурую внутри. Все ощущения не исчезали, но хотя бы он держал тело от полного хаоса — от паники, дрожи и боли. Вечер первого дня без героина всегда самый странный. Организм помнит наркотик, мозг требует его, но его уже нет. И единственное, что остается — терпеть, сжимать зубы и кусать язык, минуту за минутой. Он перевернулся на бок. Потом на другой. Простыня казалась то слишком холодной, то слишком тёплой. Ноги не находили места — хотелось вытянуть их, согнуть, снова вытянуть. Мышцы тихо ныли, словно устали от чего-то долгого и тяжелого. Часы шли медленно. Иногда Чонгук закрывал глаза и почти проваливался в сон, но через несколько минут резко просыпался. Сердце снова начинало биться быстрее, будто организм проверял — не пришла ли доза. Тишина в комнате становилась громкой. Слышно было все: как щелкает батарея, как кто-то проходит по коридору, как далеко за окном проезжает машина. Мысли ходили по кругу. Иногда вспоминалось ощущение, которое давал героин — теплая, тяжелая тишина внутри головы, когда все становилось простым и далёким. Теперь вместо нее была пустота. Нервная, беспокойная, не дающая расслабиться. Ночь без сна при ломке — особенная. Тело устало до предела, но нервная система будто включена на максимум. Клонидин держал его на поверхности — без паники, без сильного скачка давления, без той жестокой дрожи, которая могла бы начаться. Но он не мог подарить покой. Он лежал и слушал собственное дыхание. Минуты тянулись долго, почти вязко. Иногда казалось, что прошло уже несколько часов, но на часах оказывалось — всего десять минут. Так проходит первая ночь без героина. Без сна. С постоянным ощущением, что внутри что-то ищет потерянное равновесие и никак не может его найти.