Реквием для падших

Утро для Чонгука выдалось не из лучших. Яркий белый потолок резал глаза, и в голове возникла мысль: «где я?». Потерев свои глаза и осмотрев место, где он сейчас находится, понять оказалось нетрудно. Больница. Казалось бы, недавно вышедший отсюда, и снова умудрился сюда попасть, но каждый раз — как в первый. Чонгуку не удалось долго думать из-за резко подступившей к горлу тошноты. Это ощущение по утрам — уже обыденность. Резко вскочив, сдергивая все капельницы с руки, он направился в ванную, где смог почувствовать облегчение, но для того, чтобы почувствовать себя лучше и живее, нужно срочно продолжить вчерашний день.  Для Чонгука эта палата как второй дом. Каждый раз Намджун оплачивает ему именно эту палату, когда Чон находится между жизнью и смертью. Главный вопрос сейчас — это почему он здесь? Он не помнит ничего из того, что произошло прошлой ночью, да и вообще вчерашнего дня, как и позавчерашнего. Помнит ли он, что он делал в течение месяца? Нет. Каждый день, как один, и никакой день не отличается ничем. Это даже несравнимо с апатией или депрессией — у Чонгука явно диагноз, который не лечится просто так, или легче назвать это зависимостью. Нет никакого желания продолжать эту жизнь, когда мир кажется только в серых оттенках.  Когда Чонгуку было семнадцать, он впервые смог увидеть мир в разноцветных тонах только с одним человеком, и, кажется последним. Вместе с ним он чувствовал себя где-то в космосе, каждый день с ним был необъяснимым словами. Была ли это любовь? Чонгук думает, что да, именно так выглядит настоящая любовь. Больная любовь. Он не понимал, что вместе с этой любовью потерял себя. Каждый раз, когда тот бросал его, мир останавливался, и казалось, что дышать невозможно без этого человека. В той любви Чонгук ощущал только боль и вечную тревогу потерять его. Он был настолько зависим от его слов, что даже после его смерти любимые слова, которые были им сказаны, все еще прокручиваются в голове.  Без необходимой дозы он начинает забывать его. Начинают стираться воспоминания и эмоции, которые он переживал с ним, но самые больные воспоминания никак не выходят из головы. То, что происходило тогда, нельзя было назвать чем-то законным и безопасным, и он унесет это с собой в могилу.  Сейчас для Чонгука полностью остановлен мир. В нем нет никаких эмоций — это просто тело, которое почему то живо и в нем бьется сердце. Психика настолько сильно разрушена, что, смотря на него, люди думают, что человек точно не в порядке. А был ли он когда-нибудь в порядке?  Чонгук поднимается с пола, ища немного воды, чтобы утолить жажду. Это не что-то трудное, искать кулер не пришлось. Он знает каждый угол этой палаты — те же стены, которые уже пропахли Чонгуком, та же кровать, тот же телевизор и даже кружки на мини-кухне не менялись, будто тут никто и не бывает, кроме него самого. Как же его тошнит от этого: от палаты, от самочувствия, от самого себя. Он ненавидит это место, потому что тут он каждый раз снова открывает глаза после того, как попрощался с жизнью.  И время, кажется, течет так медленно, будто жизнь остановилась. А за окном все еще кипит жизнь. Люди работают, любят, заводят детей и проживают ценные моменты вместе. Но Чонгук этого не хочет. Его выворачивает даже тогда, когда он начинает думать о счастливых людях. Кажется, будто эта жизнь не для него — слишком шумная, слишком быстрая и слишком требовательная. Все вокруг твердят, что нужно добиваться, становиться кем-то большим, но он все чаще ловил себя на мысли, что устал бежать. Внутри него было тихо, почти пусто. Не потому, что в нем ничего не было. Скорее, наоборот — в нем было слишком много мыслей, слишком много чувств, о которых в этом мире особенно никто не спрашивал.  Иногда ему казалось, что он просто родился не в то время, с самого детства, когда родители выдали компас и сказали: «Разберешься сам». Никому не было дела до Чонгука, и самому себе — тоже.  — Ты как? — тишину нарушает Намджун, врываясь в палату и осматривая своего друга с ног до головы.  Намджун всегда спасает Чонгука. Он будто чувствует, что сегодня тот самый день, когда нужно спасти его, и приходит. Слишком дорог этот человек для него, как родной младший брат, за которым нужно всегда приглядывать. Но Чонгук — это другой случай.  После того, как Чонгук спас его от мальчишек, которые постоянно обижали Намджуна за его внешний вид и особенно за его очки, они стали не разлей вода. Тогда Чонгук сам ушел с фингалом под глазом и с разбитой губой, но не жаловался, а просто протянул воды и сказал, что они теперь братья. Он всегда приходил к нему ночью, заваливаясь в комнату через окно. Иногда побитый или пьяный, иногда просто потому что было скучно, но всегда с улыбкой на лице и с его: «Бро, я посижу недолго». Намджун никогда не слышал, чтобы тот жаловался о том, как ему тяжело. Он знал, что Чонгуку трудно, ведь тот работал с младшей школы, чтобы прокормить себя, да и дома ситуация была не из приятных. Родители бухали и совсем забили на сына. Никто больше не заботился о нем, а единственный друг, и тот не умел поддерживать. Посидеть рядом, составить компанию и иногда помочь — это все, что тот мог. Сейчас он сильно винит себя за то, что никогда не задавал ему вопросы о его состоянии, всегда ждал, что тот сам придет и расскажет ему, но этого так и не произошло. Боялся навредить ему сильнее. Он был глуп настолько, что даже когда был ему так нужен, не смог прийти. Сейчас у него только одна цель: вытащить своего друга из этой ямы любой ценой.  Намджун не получает никакого ответа, проходя вглубь комнаты и не отрывая взгляда от Чонгука. — Ты же понимаешь, что так не может продолжаться? — уже стоя перед Чоном, с надеждой в глазах смотрит в его, ожидая четкого ответа на свой вопрос.  — Я не просил тебя снова это делать, — отрезает Чонгук бесцветно, даже не пытаясь выдавить из себя малейшую эмоцию, смотря куда-то в сторону с кружкой воды в руках. Ему сейчас попросту не до этого. Глаза устремлены куда-то в пол, дыхание ровное, с оттенком небольшой усталости от вчерашнего вечера. Снова разговоры о решении чего-то и попытках понять друг друга кажутся ему чуждым и далеким. Физически он стоит рядом, но в мыслях он уже долгое время не тут. — Я не прошу тебя спасать меня каждый раз, — продолжает он, отпивая немного воды, убирает кружку в сторону. — После того, как эта шлюха сдохла, я пытаюсь тебя хоть как-то поставить на ноги…  — Не называй его так! — перебивает Чон и быстро сокращает дистанцию перед ними, берет старшего за воротник рубашки и со злостью в глазах смотрит в другие. — Если ты еще раз его так назовешь...  — Это он подсадил тебя на это дерьмо и сам же сдох от этого, — спокойным голосом начинает Намджун. — Он перетрахался со всей Америкой и Кореей, пока был в отношениях с тобой, и ты все еще продолжаешь губить жизнь из-за него, — убирая руки куда-то в карманы своих классических штанов, смотрит в чужие глаза со спокойствием. — Я никогда не верил и не буду верить, что он изменял мне, по крайней мере, потому что это был не он, он не контролировал то, что делает. — Да открой же ты глаза, Чонгук! — повышает тон. — Ты — всего лишь одна из его малолетних жертв! Хватит уже себя закапывать в могилу, — последний раз заглядывая ему в глаза, Намджун убирает руку Чонгука с воротника своей рубашки, и отходит к окну, не оборачиваясь. — Сегодня ты ложишься в наркологическую клинику, там новый психолог, который уже многих избавил от зависимости. — Я безнадёжен, третий раз мне не поможет, — хмыкает Чонгук, уходя за новой добавкой воды. — Бог любит троицу, если не поможет третий раз, будет и четвертый, — смотря в окно на вечный поток машин, с полной уверенностью в голосе говорит Намджун. Для Чонгука это ничего не значит. Те белые стены, пропитанные тишиной и чужими историями, умеют лечить. Разговоры, таблетки, расписание могут собрать человека заново, как разбитое стекло.  Может быть. Для кого-то — да.  Он видел так много людей, которые уходили с улыбкой оттуда, будто правда все оставят позади. Видел, как их шаг становится увереннее, как взгляд перестает бегать по сторонам в поисках чего-то нужного.  Им помогало. Но не Чонгуку. Проблема была не в этих стенах. Не во врачах с постоянной улыбкой, которые говорили правильные вещи. Не в правилах, которые казались строгими и невозможными. Проблема была в мире за этими стенами. В том, что снаружи не менялось ничего. В том, что мир не проходил лечение вместе с тобой. Он не становился мягче, не делал пауз, не учился быть осторожнее с твоими травмами. Он просто ждал тебя, будучи таким же быстрым, требовательным и пустым.  И когда ты выходил, ты снова оказывался в кругу таких же людей, в таких же местах. Ты снова оказывался там, откуда хотел убежать.  Там нет белых стен, нет расписания и никто тебе не скажет, что тебе нужно делать. И тогда Чонгук ломался снова и снова, пока его не положат в больницу на грани смерти от передозировки в очередной раз. Может, поэтому ему сейчас так все равно на эту клинику, потому что надежды уже нет никакой. Он уже заключил это пари с Чертом и вряд ли Черт его отпустит просто так. — Мне уже все равно. Делай со мной, что хочешь.  Небо было серым, а воздух холодным, и все вокруг казалось слишком тихим. Не было даже слышно звуков проезжающих машин, и внимание не отвлекали посторонние люди, которые заходили и выходили из клиники.  Чонгук стоял перед дверьми наркологической клиники как вкопанный, будто это вовсе не вход, а выбор оставаться таким, какой он есть сейчас или снова ворошить кишки в животе. Не каждый человек способен согласиться на то, чтобы в твоей голове, как сотня тараканов, копались врачи, ища твои проблемы. Он опускает голову и взгляд падает на божью коровку, которая прячется за сырыми листьями травы после дождя. Ее жизнь настолько хрупка, что если наступить на нее — она умрет. Капли еще висят на кончиках стеблей — тяжелые, прозрачные, будто маленькие стеклянные фонари. В них отражается серое небо и перевёрнутый мир вокруг. Божья коровка осторожно выбирается из своего укрытия. Она замирает на мгновение, словно прислушивается к тишине. Потом медленно расправляет крошечные крылья под красным панцирем. Он смотрит на нее так внимательно, будто это самое важное событие сегодняшнего дня, даже если сейчас он пришел сюда не за этим. Ветер слегка шевелит траву. Где-то вдали капает вода с крыши, и этот ритм смешивается с далеким шумом дороги. Но здесь, в мокрой траве, все кажется отдельным — маленьким и спокойным. Божья коровка делает несколько неуверенных шагов по листу. Лист прогибается под тяжестью капли, и насекомое осторожно обходит ее, как огромный прозрачный камень. Непроизвольная улыбка всплывает на лице. Чонгук не помнит, когда последний раз он улыбался, да и сейчас не заметил того, что маленькое насекомое заставило отвлечься от своих мыслей. Иногда достаточно такой мелочи, чтобы почувствовать, что мир все еще движется — тихо, терпеливо, почти незаметно. Божья коровка наконец расправляет крылья и взлетает. На секунду она зависает в воздухе — крошечная красная точка — и исчезает где-то над травой. Резкий звук грома отвлекает Чонгука и тот запрокидывает голову наверх. Что же это? Знак, что ему нужно поскорее зайти в эти несчастные двери или Бог начинает гневаться на него? Он тихо проклинает мир и решается зайти в клинику.  Двери открывались тяжело и медленно, окутывая запахом лекарств и стерильной чистоты. Белые стены, белые длинные коридоры и приглушённые шаги людей в халатах создавали ощущение, будто время тут идет по-другому, медленнее и тяжелее. На ресепшене тихо переговаривались медсестры, где-то вдалеке скрипнула дверь палаты. Все было спокойно, для Чона даже безразлично. Это место встречает его уже не первый раз.  В первый раз ему казалось это даже забавным. Ему хотелось попробовать жить обычным среднестатистическим человеком. Он прекрасно отыграл свою роль перед своим лечащим врачом с вечной улыбкой на лице — иногда это даже пугало. Улыбка держалась слишком ровно, слишком долго — как маска, приклеенная к лицу. Врач иногда задерживал на нем взгляд чуть дольше, чем следовало, словно пытался нащупать за этой спокойной поверхностью что-то настоящее, но он лишь чуть склонял голову, отвечал вежливо и спокойно, и говорил именно то, что от него ожидали услышать. «Как ты себя чувствуешь?», «Намного лучше, спасибо». Это всегда звучало правдоподобно. Он научился подбирать правильные паузы, правильные интонации. Даже легкую усталость в голосе — такую, какая бывает у человека, который долго болел, но теперь идет на поправку. Иногда ему самому становилось любопытно, насколько далеко можно зайти в этой игре. Полгода прошли незаметно и клятва перед медсестрами, что он сюда больше ни ногой, казались правдивыми. Но жить обычным человеком оказалось странно. Люди вокруг торопились по утрам на работу, ругались из-за мелочей, покупали хлеб, жаловались на погоду, смеялись над глупыми шутками. Все это было таким простым и одновременно таким сложным. Будто он наблюдал за миром через стекло. Иногда Чонгук пытался повторить за ними. Покупал кофе в маленьком киоске на углу. Кивал продавщице, которая уже начала его узнавать. Сидел на скамейке в парке и смотрел, как голуби дерутся за крошки. И каждый раз ловил себя на мысли, что это не он. Чем больше он играл, тем труднее становилось понять, где заканчивается роль и начинается он сам. В один вечер, оставаясь один в своей квартире, он ловил свое отражение в темном стекле окна. Он улыбался. Той самой улыбкой, которую так хорошо знал его лечащий врач.  И тогда он сорвался. Избил себя, давая пощечины самому себе и уходя за очередной дозой.  Но по возвращении во второй раз эти клятвы оказывались ложью. Новый врач — или, как он мысленно называл их всех, «промыватель мозгов», — выглядел иначе. Перед ним стояла девушка. Молодая, слишком уверенная в себе и почти всегда с той самой ярко-красной помадой, которая будто намеренно бросалась в глаза. Улыбалась она редко, и эта редкость делала ее улыбку странной — как вспышку сигнала, смысл которого он пока не понимал. Чонгук сразу дал ей имя. «Красная проститутка». Не потому, что он знал о ней что-то подобное, просто так ему казалось точнее всего описать ее манеру держаться — слишком близко, слишком смело, слишком не по правилам. Она действительно любила выходить за рамки. Иногда ночью дверь его палаты тихо открывалась. Шаги были легкими, почти неслышными. Белый халат исчезал с ее плеч, оставаясь на спинке стула или на краю кровати, будто это было самым обычным делом. Она садилась рядом, наклонялась слишком близко, смотрела ему прямо в глаза, будто пыталась разглядеть что-то под кожей. Ее голос становился мягче. «Ты ведь не спишь». Чонгук никогда не отвечал ей. Он просто смотрел на нее тем спокойным, пустым взглядом, которым когда-то так успешно обманывал своего прошлого врача. Только теперь в этом взгляде не было ни игры, ни старания казаться нормальным. Была лишь холодная наблюдательность. Сначала она думала, что это вопрос времени. Что любой человек рано или поздно поддается — вниманию, близости, чужому дыханию рядом. Но дни шли. Ночи повторялись. И постепенно она начала понимать: дело не в том, что он сопротивляется, он просто… не реагирует. Ни смущения, ни интереса, ни злости. Будто она пыталась соблазнить стену. Однажды ночью она задержалась дольше обычного. Сидела молча, рассматривая его лицо в тусклом свете лампы. — Ты ведь все понимаешь, да? — тихо сказала она. Чонгук медленно перевел взгляд на окно, где стекло отражало их обоих — ее яркие губы и его неподвижное лицо. И только тогда едва заметно усмехнулся впервые за все время, но эта усмешка была пустой — как будто она вообще не имела к ней никакого отношения. Он смотрел на ее отражение, но взгляд не цеплялся — скользил мимо, будто перед ним было не живое лицо, а случайный отблеск света. Ни интереса, ни раздражения, ни даже попытки что-то почувствовать. Словно она просто оказалась в кадре его жизни по ошибке. Чонгук медленно отвел глаза от стекла, и в этом движении не было ни напряжения, ни сомнения — только равнодушие, тихое и окончательное. — Ты можешь не стараться, — произнес он спокойно, почти мягко. — Мне все равно. — Он сказал это так же просто, как говорят о погоде — без желания задеть, без попытки объяснить. Просто факт, который не нуждается ни в оправдании, ни в продолжении. После этого она быстро выписала Чонгука, сказав, что с ним все в порядке и что тут он оказался по ошибке. На третий же раз клиника принимает его холодно. С каждым шагом ему начинает казаться, что это была плохая идея — возвращаться сюда.  — Добро пожаловать, Чон Чонгук. Подпишите, пожалуйста, договор и потом мы проводим вас в палату, — привлекает его внимание миловидная девушка, сидящая на ресепшене, с легкой улыбкой на лице.  Стопка бумаг лежала на столе, будто поджидала его уже долгое время. Сверху — договор. Обычные листы бумаги с сухими и скучными словами.  — Прочитайте и подпишитесь здесь, — спокойно сказала медсестра, положив рядом ручку.  Он взял ее не сразу. Пальцы на мгновение замерли над столом. Внутри все сопротивлялось, словно какая-то часть его еще надеялась встать, развернуться и выйти обратно на улицу, где можно снова притвориться, что все не так плохо.  Согласие на лечение.  Правила пребывания.  Ответственность пациента.  Он опустил взгляд на пустую строку внизу страницы.  Место для подписи.  Его имя. Чернила медленно легли на бумагу, выводя его имя.  Медсестра тихо забрала папку, едва взглянув на подпись, и аккуратно забрала ее. Бумаги исчезли так же быстро, как и появились, будто вместе с ними унесли и часть его прежней жизни.  — Пойдемте, я покажу вам вашу палату, — сказала медсестра спокойно, выходя из своего рабочего места и быстрым шагом направилась в длинный коридор.  Свет ламп был холодными, но мягким, а белые стены были одинаковыми, двери палат сменялись одна за другой, и в каждой из них уже был человек, который такой же, как и он, пришел сюда пытаться что-то изменить. Где-то вдалеке тихо разговаривали люди, а из одной палаты доносился приглушённый кашель. Все вокруг было странно спокойным, где слишком много сломанных людей учатся снова жить.  Он шел за медсестрой, слушая звук цоканья ее каблуков и своих шагов.  Та резко остановилась, открывая дверь одной из палат.  — Вот ваша палата.  Комната была просторной. Одна двуспальная кровать, тумбочка, шкаф, окно с решеткой и серый плед, аккуратно сложенный на кровати. Ничего лишнего, за что можно зацепиться.  Он сделал шаг внутрь.  И вдруг впервые почувствовал, где он сейчас находится. Не в гостях и не на несколько часов. Он будет тут как минимум полгода или даже больше.  Здесь ему придется остаться с собой.  Один на один вместе со своей болью и со всеми теми мыслями, от которых он так пытался убежать.  Чонгук сел на край кровати и медленно провел провел рукой по лицу.  — Ваш лечащий врач скоро подойдёт к вам, — сказала медсестра и быстро покинула палату, закрывая за собой дверь.  Коридор за дверью снова наполнился тихими шагами. Жизнь клиники продолжалась, как будто его история была лишь одной из многих. Металлическая тележка тихо скрипнула колесом, проезжая по длинному коридору. Где-то щелкнул замок, и дверь закрылась мягко, почти осторожно — так, будто само здание боялось разбудить собственные секреты. Чонгук лежал на спине и смотрел в потолок. Потолок был идеально белым. Настолько чистым, что в какой-то момент начинало казаться, будто это не поверхность, а пустота. Иногда он представлял, что если бы просто продолжать смотреть достаточно долго, потолок медленно начал бы растворяться. И тогда сверху открылось бы небо. Он усмехнулся этой мысли. В этой клинике даже окна открывались только на несколько сантиметров. Шаги в коридоре остановились прямо у его двери. Он не повернул головы. Даже не моргнул. Но слух обострился мгновенно — как у зверя, который давно научился распознавать опасность раньше, чем она появится. Пауза. Тихий шорох бумаги. Голоса. — Палата двести восемнадцать? — тихо спросил мужской голос. — Да. Он там, — ответил другой. Чонгук закрыл глаза. Он уже знал этот тон. Не медицинский. Не заботливый. И точно не тот ленивый голос ночной врачихи с красной помадой. Это были люди, которые приходят не лечить. Замок щелкнул. Дверь медленно открылась, впуская в палату холодный свет коридора. Чонгук все еще лежал неподвижно, и только уголок его губ едва заметно дрогнул, будто он наконец дождался чего-то, что должно было произойти очень давно. И для него все только начиналось.