Когда-нибудь.

      — Ты даже не спросишь, как у меня дела? — хрипло выдыхает Харли, опускаясь на заднее сиденье машины.       Питер бросает на него взгляд из-за солнцезащитных очков через зеркало заднего вида. Не снимает. Не здоровается. Только молча протягивает маленький зиплок с порошком.       — Не хочу знать, как у тебя дела, если они опять заканчиваются этим, — говорит он ровно.       Харли хохочет и криво улыбается. У него дрожат пальцы. Он выглядел бы красиво — светлые растрёпанные волосы, веснушки, чуть покрасневшие глаза — если бы не этот запах пота, дешёвого дезодоранта и чего-то металлического в голосе.       — Ты милый, когда злишься.       — Я не злюсь, Кинер. Я устал.       Харли берёт зиплок, но не убирает. Крутит в пальцах. Смотрит в тонированное окно.       — Почему ты вообще этим занимаешься, а? Мозгов же у тебя... будь здоров.       — Потому что мне нужно платить за жильё. И я не сын миллиардеров, чтобы улетать в депрессию на частном джете.       Питер говорит спокойно. Он всегда спокойный. Особенно рядом с Харли — так легче держать себя в руках, не поддаться ни на улыбку, ни на то, как дрожит у него нижняя губа.       — Ты же понимаешь, что это убивает тебя? — тихо, едва слышно шепчет Паркер.       Харли молчит какое-то время.       — Вот ты мне скажи, Пит. Это значит что-нибудь? То, как ты смотришь? Беспокоишься? Или я просто… ну, клиент?       — Если бы ты был просто клиент, — Питер снимает очки, поворачивается и впервые смотрит в упор, — я бы давно сменил район. Или номер.       Харли замирает. Он не улыбается. Просто кивает и открывает дверь.       — Тогда не меняй. Ладно? Ты единственный.. единственный имя которого я ещё помню.       И уходит.       Питер долго смотрит на закрывшуюся дверь. Потом бьёт кулаком по рулю, поглядывая на весящее на шторке телефона сообщение об оплате, пришедшее за пару минут до того как Харли ввалился в машину.       Он знал — через три дня Харли снова позвонит. Или напишет. Неважно, все равно ведь свяжется.

***

      — Ты знал, что у тебя руки дрожат? — Питер говорит вполголоса, поглядывая на Харли. Стоит, облокотившись на перила крыши многоэтажки Кинера, курит чужую сигарету.       — А ты знал, что тебе не идёт равнодушие? — Харли бросает рядом рюкзак, шмыгает носом. Он тощеватый, в худи с выцветшим логотипом MIT. Старое, с тех времён, когда он ещё верил, что учеба действительно имеет хоть какой-то смысл.       — Оно не фальшивое.       — Это и пугает.       Питер выдыхает дым. Долго смотрит в никуда, прежде чем бросить на Харли мимолётный взгляд.       — Я не хочу продавать тебе это дерьмо.       — А я не хочу его покупать, — устало усмехается Харли, — но, Пит, мне с этим легче. Без него я не сплю, не дышу, не двигаюсь. Без него я овощь.       — Как раз с ним – ты овощь, просто красивая развалина. Без него у тебя есть хоть какой-то шанс на нормальное существование.       Молчание. Харли подходит ближе.       — Ты ведь меня любишь, да?       — Люблю, — он говорит так же просто, как дышит, хотя по глазам видно что это признание дается ему с трудом.       — Тогда зачем ты мне продаёшь?       — Потому что если не я, ты пойдёшь к другим. А другие тебе точно не скажут: «Харли, пожалуйста, очнись», «Тебе не стоит гробить себя этим». – он нарочно говорит голосом немного выше его обычно, будто передразнивает.       Где-то в городе кричит сирена полиции. Паркера передёргивает, не то от холода, не то от сирены. Харли опускает голову, прислоняясь к плечу Питера.       — Я пытался бросить. Ради тебя.       — Я знаю.       — Прости.       Питер гасит сигарету, убирает руки в карманы и немного отходит.       — Знаешь, чем ты страшнее всех моих клиентов?       — Чем?       — Тем, что я надеюсь. Каждый раз. А ты всё равно приходишь за новой дозой.       Харли не отвечает. Потому что правда. Потому что зависимость — не только в порошке. Но и в том, как Питер смотрит на него. Как говорит. Как молчит.       Питер сваливает с крыши первым, шурша купюрой в кармане, пока Харли сжимает в кулаке свёрток.

***

      — В нормальном мире, — медленно говорит Питер, подавая бутылку воды, — я бы пришёл к тебе на свидание. С цветами, в рубашке, как придурок.       Харли сидит на полу его квартиры, спина к стене, всё ещё болезненно худой. Пакетик с дозой лежит около руки, но он не берёт. Редкое исключение, но Питер знает – чуть позже, когда Харли отойдет – он заберёт его.       — А в этом мире ты мой дилер. И мы сидим на полу, потому что мне страшно вставать и тошнит.       — Ты не забрал зип. — Питер говорит это почти шёпотом, будто боится спугнуть.       — Я просто… хотел увидеть тебя трезвым. Без мутной пленки. Ты знаешь, что у тебя глаза карие с какими-то золотыми штуками внутри?       Питер усмехается. Грустно. Медленно.       — Ты мне каждый раз об этом говоришь, как будто впервые видишь.       — Потому что каждый раз — как в первый. Я забываю. Не тебя, а то – какой ты настоящий.       Питер опускает взгляд. Потом аккуратно подвигает зиплок ближе к себе, но Харли ловко перехватывает его руку, и Паркер отступает, вставая с колен.       — Как скажешь. – он отряхивает штаны и поправляет футболку. Его запястья чистые, в отличие от Кинера, и это заставляет его нервно потереть раны от игл под свитером.       Харли кивает. Очень медленно. Он дрожит. У него всё тело просит дозу, как воздух. Он прижимается к Питеру. Просто лбом к его ноге, обхватывая руками. Паркер сжимает челюсти и кулаки, отворачиваясь.       — Я не могу, Пит.. я срываюсь...       — Харли… я не могу тебя спасать вечно. Я тоже устаю. Я не железный.       — Я знаю.       — Знаешь и всё равно приходишь.       — Потому что ты — единственное, что во мне ещё живое.       Тишина. Питер разжимает ладонь и кладет ему на макушку. Не говорит ни слова.       Чуть позже он выгонит его из своей квартиры. А ещё позже ему опять придет уведомление от банка.       А через несколько дней снова продаст.       В нормальном мире они были бы счастливы. Но этот мир — не нормальный.

***

      Он ждёт на парковке у отеля. Поздний вечер, жёлтые фонари, дрожащие в лужах под ногами. Ветер мокрый, пахнет городом — усталым, затхлым, как и они оба.       Питер стоит у машины, капюшон надвинут на глаза. Руки в карманах. Молчит. Бровь рассечена, нос все ещё в крови. Какой-то мудак опять отпиздил его, думая что прокатит и ему не придется платить. Не получилось.       Харли приходит с опозданием в пятнадцать минут. С разбитой губой и отрешённым взглядом. Ни «привет», ни «прости». Только вытягивает руку. Пальцы дрожат.       Питер тоже ничего не говорит. Просто вкладывает зиплок в ладонь и вытягивает руку в ответ, ожидая оплаты. Без эмоций.       Харли замирает, смотрит на него чуть дольше, чем надо бы. И спрашивает тихо:       — Ты больше не будешь говорить мне, чтобы я остановился?       Питер качает головой. Один раз. Но смотрит прямо в глаза.       – А тебе оно надо? Ты хоть как-то мотивируешься от этого?       — Значит, всё? Типа... Ты устал? Ну.. спасать меня.       — Я заебался, Харли, — голос звучит хрипло. — Где-то на бог знает какой дозе, которую тебе отдал.       Харли опускает взгляд. Сжимает пакетик. Питер все ещё держит руку вытянутой.       — Тогда почему ты всё равно приходишь когда я звоню?       — Потому что не хочу, чтобы ты брал эту дрянь у кого-то другого. Кого-то, кто не помнит – не знает – как ты смеёшься, не под дурью, а как живой и нормальный человек.       Они стоят напротив друг друга. Кинер достает из бумажника купюру и протягивает ее Паркеру. Тот наконец то прячет руку в карман.       — Я всё равно не перестану, — честность. Жаль что не та, которую Питер хотел бы услышать.       — Я знаю.       Питер разворачивается. Садится в машину. Без крика. Без обещаний. Без попыток спасти. Просто — уходит. Только тихий еле слышный вздох.       Харли смотрит как машина уезжает и впервые мнется, прежде чем сунуть зиплок в карман.

***

      Год. Ну, может чуть меньше.       Ровно столько Питер не слышал о Харли. Не видел, не получал денег наперёд, не ловил его силуэт в переулках. Никаких коротких голосовух в два ночи, никаких сообщений «ты где?». Питер думал — ну вот, сорвался, сменил дилера, уехал, умер.       Вариант «взялся за голову» даже не приходил. Слишком много раз уже он надеялся зря.       Работа продолжалась. Питер продавал, считал, передавал, забирал. Механика. Как часы. А Харли стал просто одним из «до» — до того, как он понял, что любовь не вытаскивает людей.       Поэтому, когда в телефонную тишину внезапно врезался голос: — Привет. Можем встретиться?       Питер выронил зажигалку.       Голос был странный. Спокойный. Не рваный, не задыхающийся. Ни намёка на ломку. Ни на истеричную нужду. Просто — живой. Сдержанный.       — Адрес тот же? — спросил Питер, уже беря зиплок по старой привычке.       — Да. Только без... ничего не нужно, Пит. Просто приходи. Пожалуйста.       Он всё равно сунул пакетик в карман. Потому что сколько раз уже слышал «не нужно». Потому что легче сразу ожидать лжи.       Харли ждал на той же парковке. Только уже не согнутый, не зажатый, не с чёрными тенями под глазами. Он был... чище. Побритый. В чистом свитшоте. Не факт что новом, но он был гораздо опрятнее предыдущих. И держался прямо.       — Привет, — просто сказал он, слабо улыбаясь.       Питер кивнул.       — Деньги потом? — почти машинально.       — Нет. Нет не потом... Я вообще не за этим. – выдохнул Харли, вытягивая руки из карманов. Пальцы все ещё худющие, но.. не дрожат. И от него не несет потом. Это дошло до Питера только сейчас.       И тишина повисла между ними. Долгая. Тяжёлая.       — Ты не пишешь. Не приходишь, — тихо сказал Питер. — Я думал, ты...       — Умер? – он приподнял бровь, – Или просто нашёл нового барыгу?       — Ну, примерно да.       Харли усмехнулся.       — А я.. в реабилитации был. В клинике, в смысле. Далеко. Без связи.       — Серьёзно? – Паркер скептически приподнял брови.       — Серьёзно. – Кинер перестал улыбаться, выражая всю серьезность своих слов, – Я... помнишь, ты сказал, что не сможешь спасать меня вечно? Так вот. Я попробовал спасти себя сам.       Питер не отвечает. Только достаёт зиплок, молча протягивает. Последний раз.       Харли смотрит на него и отрицательно качает головой.       — Я не возьму. Просто хотел, чтобы ты знал. Что не зря. И чтобы я знал. Что, может, я ещё не полностью пропащий в твоих глазах...       Питер выдыхает. В первый раз за долгое время — как будто можно.       — Ты реально бросил?       — Пока держусь. Не знаю, что будет дальше, но... я больше не хочу умирать. И, наверное, хочу... жить с кем-то.       — С кем-то? — Питер хмурит брови.       — Ну, не прямо сейчас... Типа... – Харли наконец то поднимает взгляд на Паркера и кривится, – Господи, не делай это лицо, будто я плешивый кот, который пытается втереться тебе в ногу. Просто — вдруг... когда-нибудь. Если ты ещё…       Харли замялся, сжимая губы, будто думает, правильно ли сделает, если скажет.       Питер прячет зиплок обратно в карман, немного скосив голову в бок.       — Если я ещё?..       — Если ты не совсем меня вычеркнул из списка «Может быть когда-нибудь»... Дашь мне шанс?       Питер смотрит на него. Долго. А потом просто кивает.       — Я все ещё не верю в это, но, допустим, я даю тебе ещё одну возможность нагадить мне в душу.       Харли улыбается. Не нервно, не натянуто — по-настоящему.       — С тебя кофе. С меня разговоры. Много. – и двигается в сторону ближайшей кафешки.       И Питер идёт рядом, чувствуя, как впервые за много встреч, смотрит на Харли и его не накатывают слезы.

***

      Сейчас, сидя вместе в кафешке и общаясь как нормальные люди – не про наркоту, деньги или вред от этого, а про книги, фильмы и какие-то места в городе, которые раньше не мог посетить, потому что дальше рук не видел от прихода или ломки без него – по нему и не скажешь что его не берут на работу — кто захочет барыгу с уголовкой? – в универе стипендии нет, документов толком нет, единственная тетя и та в отказе хоть что-то сделать для племянника, а сам Питер уже и не представляет себя чем-то кроме «Давай что есть, я докину сумму».       Да и пахнет он как раньше. Кровью, своей же, пылью и безысходностью.       Паркер не воспринимает себя как что-то. Тепер он — никто.       Только способ.       Только точка.       Только грязь, из-за которой ещё одна мать, дочь или жена лишиться сына, отца или мужа.       Но теперь это не его проблема.       Хотя он все ещё безудержно рыдает по ночам, потому что не представляет как он смог докатиться до того, кого раньше ненавидел и презирал.