Грань

От лица Дазая

Питер встретил меня, как и ожидалось. Не успев выйти из автобуса — я промок, как щенок под дождём. Ничего, мне даже приятно. Ветер бил прямо в лицо, мокрые пряди прилипали к коже, мешали глазам. Красиво, — подумал я, глядя на архитектуру города, почти каждую секунду убирая волосы с лица. Давно пора постричься. Только было бы время. Под этот бесконечный дождь я пробирался сквозь толпы людей на светофоре, обгоняя неторопливых стариков и уставших работяг. Надо было успеть заселиться в общежитие до семи вечера — иначе ночевать сегодня придется на улице, прямо здесь, под деревцем, на лавке. Хотя, звучит не так уж плохо. Свежий воздух, открытое ночное небо, все дела. Санкт-Петербург никогда не манил меня и не звал. Но вот я здесь. И наша встреча выдалась вполне удачной. По крайней мере, в данный момент. Я заскочил в общежитие — весь мокрый, грязный, как уличный кот. До семи оставалось пятнадцать минут. Успел. — Дазай Осаму? — Я кинул документы на стойку женщине на входе. Она косо посмотрела на меня, будто я придумал свое имя сам. — У меня отец японец, — чтобы не слышать лишних вопросов, сразу ответил я. Она поморщилась и, почесав свой старческий подбородок с тремя длинными волосинками, лениво поднялась с кресла. — Есть у меня тут один… то ли японец, то ли китайоза, — пробормотала она и подошла к доске с ключами, еле двигая своё крупное тело. Она была похожа на скукоженную гусеницу, которую я однажды видел у нас в деревне во дворе — такая же противная и старая, с облезлой зелёной спиной. Но жалко её было по-своему. Гусеница умирала под первым осенним снегом, когда все уже ушли домой. Вот и эту тётку будто забыли здесь, наедине с пыльным креслом и гнилой доской с ключами. — На, ключ. Твой блок — 24. Кровать есть. Спустишься в комнату выдачи белья — скажешь фамилию. Ознакомься с правилами. Нарушишь — вылетишь отсюда без разговоров. Её голос скрипел, как ржавый нож по стеклу. Каменда была как жаба, что засела в болоте лет тридцать назад и решила, что трясина — это трон. — Понял, — коротко откинул я и пошёл по коридору, разглядывая облезлые стены и двери. Она, между тем, плюхнулась обратно на своё древнее кресло — кресло тихо всхлипнуло, как будто извинялось за то, что снова должно терпеть её вес. Искать комнату долго не пришлось. Возле лифта висела ржавая табличка с номерами комнат и этажами. Мой — на третьем. Можно было пойти пешком, но раз уж я дошёл до лифта… почему бы и нет. Лифт немного поскрипывал и мигал старой лампой, но всё же довёз меня до нужного этажа. Комната оказалась прямо возле выхода из лифта. Я стоял у двери, не решаясь войти. Хотелось развернуться и уйти. Или просто лечь на эти заледеневшие ступеньки и исчезнуть. Но я повернул ключ, дёрнул ручку и вошёл. Внутри пахло сигаретным дымом, лапшой быстрого приготовления и какой-то… безысходностью. Той, которая пропитывает стены, подушки и одежду. Из темноты показалась голова с испуганным лицом. Рыжий парень, метр с кепкой, быстро оглядел меня и облегчённо сел обратно на кровать. — Напугал. Я думал, каменда пришла. Я осмотрел его с ног до головы. — Она говорила мне про тебя. Но на японца ты не похож. — Я и не японец, — ответил он, склоняя голову в сторону. Он ухмыльнулся. Глаза — как вспышка на старом фотоаппарате: яркие, нервные. Хмурые и упрямые. — Просто пройдёшь мимо, даже не познакомившись с соседом? — Дазай Осаму, — бросил я, направляясь к своей койке. Он коротко хмыкнул. — Чуя. Накахара Чуя. Он ушёл обратно на свою кровать, оставив меня одного в темном углу комнаты. Я бросил рюкзак на голый матрас и рухнул следом, глядя в потолок. Меня трясло от ломки. Питер тряс от ветра. Мы уже стали похожи. И это начинало меня веселить.