Грань

От лица Дазая

Головная боль резала меня, едва я открыл глаза. По телу пробежали мурашки — я натянул на себя покрывало, но оно было таким тонким, что скорее злило, чем грело. Моя кровать стояла прямо под окном. Ремонта в этом общежитии, наверное, не было ещё со времён СССР — деревянные окна ныли от ветра и пропускали его внутрь. В комнате было светло и странно тихо — видимо, мой сосед уже ушёл. Я сжал в руке тонкую ткань постели и тихо заскулил, чувствуя, как в пальцы вползает противный тремор, а по всему телу расползается слабость. Серые, выцветшие стены давили на меня, будто комнату сжали в тиски. Я смотрел в потолок и чувствовал, как комната медленно съезжается, пытаясь раздавить меня. Ломка — это как голос старого друга, который предал тебя, но ты всё равно скучаешь. Он шепчет мне в ухо сладкие обещания: «Тебе станет лучше», «Это ненадолго», «Ты ведь заслужил покой». А внутри всё дёргается, вибрирует, жжёт. Вены не просят — орут. И в эти моменты я становлюсь мелким. Тряпкой. Жадным на покой. Но я всё ещё здесь. Держусь. Если бы не нужно было вставать, я бы просто остался лежать. И сдох бы здесь, между этой стенкой и ржавым подоконником. Собрав полностью все оставшиеся силы, я встал. Койка жалобно скрипнула подо мной. Ей лет, думаю, столько же, как бедной каменде. Еле передвигая ногами, я взял полотенце и поплёлся в душ. Я медленно передвигался по коридору общежития, смотря под ноги и редко осматриваясь вокруг. Навстречу шли и другие студенты: кто-то куда-то в спешке собирался, кто-то расслабленно уже возвращался с пар. Я медленно дошёл до душевой, пряча не сильно трясущиеся руки в карманах шорт. Людей в душе не было — прекрасно, не нужно стоять в очереди. Я заметил зеркало рядом с душевой кабиной. Оно было чуть кривое, с царапинами. Перевесив себя полностью на руки и оперевшись о раковину, я уставился на себя, не узнавая. Кто ты вообще? Кто эта тень с воспалёнными глазами, тёмными кругами и бледной кожей, будто кровь отказалась жить под ней? Губы пересохли, под ними — мелкие трещины. Щетина начинала лезть на щёки, волосы спутались и топорщились, будто я провёл ночь в буре. А я ведь просто спал. Наверное. Я вошёл в душевую, поморщившись. Воздух тут тяжёлый — с привкусом сырости и бытовой химии. Вдоль стены — четыре душевые кабины без дверей, только с клеёнчатыми занавесками, на которых кто-то когда-то нарисовал члены ручкой. Теперь они выцвели, но всё ещё заметны. Краны скрипят, как будто им больно. Вода идёт либо обжигающе горячей, либо ледяной — и выбрать золотую середину, как выиграть в русскую рулетку. Руки дрожат. Тело чешется. Внутри — пусто. Такая пустота, что даже мои внутренние голоса замолчали от страха. Резкий холод вернул меня в состояние жизни. Я вернулся в комнату и свалился на кровать. От телефона не было никакой пользы — на интернет денег не хватало уже неделю, но бабушка обещала закинуть на днях копейки. Позорище. Дверь скрипнула — вернулся сосед. Чуя. Он молча зашёл, скинул рюкзак и, не говоря ни слова, переоделся в замызганную майку с логотипом какой-то рок-группы. — Хавать будешь? — спросил, даже не глядя. — Ага, — буркнул я в ответ. Я наблюдал за ним расфокусированным взглядом. Он что-то резал, что-то шипело на сковородке. Запах дошёл до меня и унёс меня куда-то далеко в прошлое, то прошлое, которое я, казалось, совсем и забыл. Но его резкий голос отвлёк меня. — Эй, жрать иди. — Щас, — отозвался я неуверенно. — Я сам всё схаваю. Пришлось встать. На столе стояла сковородка с хрустящей картошкой. Именно её запах унес меня в те старые, почти забытые дни. — Ты, кстати, на каком факультете? — спросил он между жадными укусами. — Исторический, — ответил я после паузы. Я снова погружался в запах еды, но мысль, что неплохо бы и самому поинтересоваться, отдёрнула меня. — А я на факультете физико-химической инженерии, — он опередил меня. Я не знал, как реагировать, просто кивнул. Я поблагодарил соседа за ужин и ушёл на свою кровать, он в ответ лишь ухмыльнулся. Упал на матрас, погружаясь в свои мысли. Изредка он что-то спрашивал — я отвечал. Просто потому, что молчать как-то уж совсем по-мудацки. Вскоре он ушёл на кровать, зависнув в телефоне, а после и вообще вышел из общежития — с кем-то встретиться. Я остался один. Один с возвращающимся тремором и головной болью. Возвращались и мои внутренние голоса, которые убеждали меня, что сейчас станет легче. Я им не верил, но не поддаться было сложно. Каждую секунду они убеждали меня сильнее и сильнее, а по крови будто пускали огромное количество стеклышек, острых и жгучих. Голоса в моей голове заглушили здравые мысли, и руки сами потянулись к портфелю. Всё происходило механически. Просто — привычка. И, наконец, кровь стала тёплой. Я снова мог выдохнуть. Мысли становились тише, превращаясь просто в белый шум. Боль исчезала. Проблема была только в том, что вместе с болью исчезал и я.