Память сердца

Так и текли дни, один за другим, словно песчинки в часах. И все время Кавех, с какой-то почти болезненной упёртостью, пытался свести на нет любые пересечения с аль-Хайтамом, пока тот, скованный правилами больничного режима, торчал большую часть времени в стенах их общего дома. Кавех то погружался в работу с головой у себя в комнате, не позволяя себе даже минуты отдыха, то растворялся в бесконечных встречах с заказчиком, то засиживался до глубокой ночи в таверне или с «очень важными знакомыми» — лишь бы не идти домой. В редкие моменты, когда неизбежное сожительство все же сталкивало их лбами, разговор, как бы невзначай, сводился к самочувствию аль-Хайтама или рабочим заморочкам Кавеха. Аль-Хайтам, надо отдать ему должное, не навязывался, соблюдал соседские границы и не вторгался в личное пространство, а также держался с привычной отстранённостью. И, по правде говоря, Кавех всеми силами старался не задумываться о том, какие мысли бродят в голове секретаря и как тот расшифровывает все эти нелепые метания. Хотя, конечно же, задумывался. Понимал же, что аль-Хайтам не дурак какой-нибудь, и на тысячу процентов ясно, что в настоящих-то отношениях Кавех бы себя так не вёл. Ведь Кавех был натурой романтичной, обожал целоваться и подолгу обниматься, причём не раз и не два за день. Получи он доступ к телу соседа — не упустил бы ни единой возможности в течение дня прикоснуться, погладить, приласкать. И он прекрасно понимал, что его нынешнее поведение выглядит до неприличия подозрительно, но ничего не мог с собой поделать. Ситуация, что тут говорить, выдалась дурацкая и совершенно из ряда вон. Всегда, конечно, можно было сослаться на эти вечно горящие сроки... хотя, зная аль-Хайтама, можно было предположить, что он не из тех, кто любит устраивать сцены и выяснять отношения. Он же, наоборот, тишину и покой обожает, ему, наверное, в самый раз целыми днями дома в одиночестве валяться, жевать что-нибудь да книжки листать и... ...как выяснилось — нет. Как выяснилось, аль-Хайтаму, который, видите ли, считает, что Кавех — его парень, будет искренне неприятно, если тот станет его избегать. На пятый день аль-Хайтам все же вошел в архитекторскую комнату где-то после полудня. Воздух внутри был наполнен едким запахом канифоли и жужжанием паяльника — Кавех, погружённый в пайку проводков своего устройства, даже не обернулся — малейшая ошибка могла обратить недели кропотливого труда в бесполезный металлолом. — Нам нужно поговорить, — бросил секретарь в напряженную спину. — Я… занят, — излишне резко бросил Кавех, нервно дёрнув плечом. — Ты «занят» уже пятые сутки подряд, — аль-Хайтам подошел ближе. Удивляться было нечему — аль-Хайтам никогда не терпел, когда что-то шло вразрез с его планами. А он, несомненно, имел планы на Кавеха. Но услышав это, Кавех все равно замер, словно пойманный с поличным генералом махаматрой, и медленно отложил паяльник. Через секунду для надежности еще и выключил. А внутри всколыхнулось раздражение, приправленное щекочущим чувством вины. Но не успел он даже повернуться, как секретарь произнёс с сухой прямотой: — Мы расстались, а я из-за травмы забыл об этом? Мурашки пронзили Кавеха насквозь, змеёй скользнули по позвоночнику и вырвались наружу вместе с рваным выдохом. Он небрежно вытер руки затрёпанной тряпкой и развернулся на стуле — даже не полностью, а так, полубоком, будто готовый в любой момент снова уткнуться в свою работу. — Аль-Хайтам, ты о чём вообще? — Брось эту дурацкую игру в непонимание. Ты избегаешь меня. Не целуешь, даже случайно не касаешься. Пять дней, — выплюнул аль-Хайтам с безразличной точностью, — целых пять дней, Кавех, спишь в другой комнате, — голос его стал жестче. — Шляешься неизвестно где и возвращаешься, когда считаешь, что я уже сплю. Это было обвинение, упрек, недовольство, бьющее наотмашь. Кавех ощутил, как вина расползается по легким, трансформируясь теперь в неприкрытую панику. — Знаешь что? Я не «шляюсь», а работаю или вижусь с друзьями. Или ты теперь решил меня контролировать? — спросил он с наигранным возмущением, цепляясь за первые попавшиеся слова. — Мне нет нужды тебя контролировать, — отрезал аль-Хайтам, скрестив руки на груди. — Но я не собираюсь терпеть то, что ты меня целенаправленно избегаешь. Разве не ты сам вбивал мне в голову, что худшее в отношениях — недосказанность? О боги, Кавех в действительности мог сказать что-то подобное, он обычно устанавливал четкие правила со своими бывшими: выражайся ясно, если что-то не так. Если чувства угасли — признайся. Если предал — расстанься. Не терпи. Не причиняй страданий ни себе, ни другому. А сейчас он вел себя как настоящий мерзавец. И потому он, как истинный виртуоз решения сложных жизненных ситуаций, не придумал ничего лучше, чем вскочить, метнуться к шкафу и начать судорожно натягивать одежду. Потому что он собирался сбежать. Снова. Как делал все эти дни. — Кавех, Бездна, почему ты так со мной поступаешь? — аль-Хайтам даже не пытался его удержать или коснуться. Он просто стоял, глядя на него, источая такую пронзительную скорбь, что становилось невыносимо. — Прости, мы поговорим позже, обещаю, — выпалил Кавех, а потом трусливо сбежал из дома. Жутко хотелось утопить разум в алкоголе, но Кавех превозмог сию низменную потребность и решительно устремился в сторону Гандхарвы. Он понимал, что Тигнари мог быть занят, но вряд ли тот откажет другу, находящемуся в настоящем эмоциональном раздрае. Тем более речь шла еще и о благополучии аль-Хайтама. К сожалению, Кавеху не повезло — хижина Тигнари встретила его лишь пустотой и безмолвием. Дозорные сообщили, что искомый субъект покинул не только свое скромное жилище, но и лес Авидья и работает сейчас в Пардис Дхяй. К тому времени, когда Кавех наконец добрался до исследовательского центра, он успел сильно проголодаться и был готов жаловаться не только на аль-Хайтама, но и на весь мир. Но зато Тигнари нашелся — стоял себе возле фонтана и задумчиво вычитывал какой-то журнал. Заметив Кавеха издалека, он приветливо помахал рукой. — Наконец-то я тебя нашел, — выдохнул измотанный Кавех. — Ты не слишком занят сейчас? — Занят я сильно, но у тебя, похоже, что-то серьёзное стряслось, так что десять минут я тебе могу выкроить, — Тигнари окинул друга придирчивым взглядом с ног до головы, словно оценивая степень его отчаяния. — Дай угадаю, дело в аль-Хайтаме? — Ну конечно в нем! В ком же еще? — Кавех всплеснул руками и взъерошил волосы. — Когда ты в последний раз с ним говорил? Хоть какие-то улучшения наблюдаются, или всё так же безнадёжно? В глазах Тигнари отражалось солнце, от которого он щурился, из-за чего казалось, будто сейчас он выдаст какую-нибудь совершенно неутешительную новость. Но в следующую секунду он прикрыл рукой-козырьком глаза и сказал: — В целом, я бы сказал, что он и так в порядке. Все, на что повлияла травма — это искажение воспоминаний о ваших отношениях, — он помолчал немного. — Что на этот раз стряслось? Неужели ты всё-таки рассказал ему правду? — Нет, не рассказал, — Кавех мотнул головой так резко, что почувствовал головокружение. — Но я, видишь ли, близок к этому. Я так больше не могу, Тигнари, хоть ты-то должен понимать. Тигнари убрал журнал в сумку на поясе и махнул рукой, предложив отойти в тень каменной стены. Здесь было немного свежее и будто дышалось легче, да и работающие неподалеку ученые не могли стать случайными свидетелями их разговора. — Как я уже говорил разрушение этих воспоминаний может вызвать серьезный психологический шок, — мягко начал Тигнари. — И кстати, хотел сказать еще кое-что… чем больше я с ним общаюсь, тем сильнее уверяюсь в том, что эти ложные воспоминания всё-таки выросли из вполне реальных чувств, которые он к тебе питал до травмы. Его подсознание просто... ну, взяло и реализовало то, о чем он давно мечтал. Именно поэтому все так ярко, именно поэтому он настолько во всем уверен. Кавех размышлял об этом с того самого момента, как Тигнари впервые выдвинул эту теорию. Но хвататься за домыслы он не собирался — у него перед глазами была совсем другая реальность: аль-Хайтам, который за всё время их знакомства и соседства ни разу, ни единого раза не выдал своих чувств. Аль-Хайтам всегда был прямолинейным человеком, самовлюбленным и эгоистичным до мозга костей, и вряд ли он настолько боялся отказа или чего-то в этом духе. Любил бы — сказал бы прямо, без этих танцев вокруг да около. — Но ты же не можешь сказать наверняка, — вздохнул Кавех, почти обвиняюще. Словно Тигнари мог бы и получше постараться, чтобы докопаться до истины. Тот, похоже, и сам об этом сожалел — судя по складке между бровей и поджатым губам. — Послушай, — в тоне лесного стража появилась нота досады, — случаи конфабуляции недостаточно изучены из-за их относительной редкости в клинической практике с момента, когда медицина вообще стала наукой. Но уже имеющиеся наблюдения показывают — они практически никогда не возникают просто так, с потолка. Обычно они возникают вокруг событий или переживаний, которые эмоционально важны для пациента. — Но точно сказать ты все равно не можешь, — не собирался поддаваться на эти уловки Кавех. Тигнари только плечами пожал — не может, что поделать. Потому он продолжал строить не хорошего друга, а хорошего медика: — Мозг аль-Хайтама потихоньку восстанавливается. Рано или поздно он сам начнёт замечать нестыковки в своих воспоминаниях. Вот тогда мы сможем аккуратно помочь ему вернуться к реальности. А пока тебе стоит... ну, ещё немного потерпеть. — В том-то и дело, что я не терплю, — в голосе Кавеха прорезалась злость. — Я его избегаю, я боюсь, Тигнари, боюсь до дрожи получить эту проклятую надежду, получить от него всё это — нежность, любовь — а потом остаться с разбитым сердцем, когда он всё вспомнит. Ты же это понимаешь, да? Я уж лучше буду по-старинке любить его втихаря, чем окажусь отвергнутым! Тигнари потер лоб пальцами, чтобы отвести взгляд. Конечно, он понимал. Они пытались помочь аль-Хайтаму, но, возможно, калечили самого Кавеха. — А сегодня он заявился и снова начал допытываться о моём поведении, потому что я его, видите ли, избегаю, — в отчаянии проворчал Кавех. — И тут он выдал предположение, что мы расстались, а он это забыл... — Постой-ка, — Тигнари резко вскинулся, — это же и правда может быть выходом. Скажи ему, что вы расстались незадолго до травмы. И, отталкиваясь от этого, объясни всё остальное — почему ты холоден, почему не сказал сразу. Ты справишься, Кавех, у тебя богатое воображение. — Архонты, Тигнари, ты, серьезно — ты снова предлагаешь мне громоздить ложь на ложь во имя блага! — почти восхищенно фыркнул Кавех. — Я бы предложил тебе просто ответить ему взаимностью — но куда там, ты ведь не хочешь слушать, — пробормотал Тигнари себе под нос, но архитектор его не расслышал. Вернулся домой Кавех только когда нагулялся от души и плотно поужинал в «Пуспе». Брел он и думал с досадой, что в такой вечер под темнеющим, расцветающим алым небом, ему бы наслаждаться романтическим свиданием, а не изводить себя угрызениями совести из-за аль-Хайтама. Перед дверью он торчал долго, как истукан, собираясь с духом. Решение, которое он принял, казалось одновременно и единственно верным, и совершенно идиотским. Когда он вошел, аль-Хайтам по своему обыкновению лежал в гостиной с книгой. — Ничего себе — ты соизволил вернуться, — с нескрываемой иронией сказал тот, после чего захлопнул книгу и решительно спустил ноги с дивана. — Ага, — Кавех стянул туфли, выпрямился и встретил его взгляд с вызовом. — Ты прав, нам действительно надо поговорить. Прозвучало глупо — будто он не пропадал полдня, а просто за солью на кухню сбегал. — Говори, — аль-Хайтам сложил руки на груди. — Мы... — Кавех сделал глубокий вдох. — В общем, ты все правильно понял. Мы расстались. За несколько недель до твоей травмы. Аль-Хайтам хотел встать, но передумал и сел обратно. — Кавех, я помню практически каждый день из своей жизни и каждый день, проведенный с тобой. Помню, как ты приготовил мне завтрак и ушел на задание с Итером непосредственно перед несчастным случаем. Но я не помню, чтобы были причины для расставания, не помню, чтобы хоть что-то привело к этому, — отчеканил он сухо. — Это всё последствия травмы, — поспешно выдавил Кавех. — Тигнари сказал, что твой мозг… блокирует все неприятные моменты и воспоминания, чтобы быстрее восстановиться. Мне жаль, но... мы уже не вместе, — почему-то врать об этом оказалось куда сложнее, чем притворяться парой. — Потому я и холоден, потому мы спим в разных комнатах. А я не съехал, потому что у меня пока что нет возможности. Мы договорились, что я побуду здесь, пока не накоплю моры на свое жилье, — все это он уже бормотал себе под нос, опустив глаза на медово-бурые половицы под ногами. Аль-Хайтам молчал — и они оба молчали, кажется, целую вечность. Чтобы отвлечься, Кавех стянул накидку, поправил серьги, распустил волосы. Что теперь? Плестись в свою комнату и делать вид, что всё нормально? «Копить» на жильё и правда съезжать, потому что вдруг аль-Хайтам никогда не вспомнит правду? — Я хочу знать, почему мы расстались, — потребовал аль-Хайтам. Его голос рассёк тишину и будто царапнул Кавеха по сердцу. И честно говоря, Кавех не был готов к этому вопросу, хотя должен был, во имя семерых, его предвидеть! Аль-Хайтам помнит их отношения и не видит причин для разрыва. Словно они созданы друг для друга. — Мы слишком разные, — начал Кавех, мысленно возвращаясь в недавнюю реальность и вспоминая их настоящие отношения. В целом, это подходило для объяснения, почему они больше не вместе — точнее, никогда и не были. — Ты... ты предпочитаешь логику и факты, держишь все чувства и эмоции в себе, но при этом высказываешь свое мнение, когда тебя об этом не просят. Архонты, с тобой иногда невероятно тяжело. Со мной тоже тяжело, не отрицаю — я весь нараспашку, я эмоциональный, вечно жажду внимания, романтических жестов и… прочей сентиментальности, — каждое слово он пропускал через сердце, ощущая их вес и горечь. От накативших эмоций губы исказились в горькой усмешке. —  Я постоянно ждал от тебя того, чего ты просто не мог дать. И бесился из-за этого. И ты тоже выходил из себя. Мы... мы просто как две несовместимые стихии, понимаешь? Во взгляде аль-Хайтама читалось глубокое, искреннее недоумение. Казалось, в его воспоминаниях такого в их отношениях просто не существовало, и он сейчас просто не мог взять в толк, какую чушь несёт архитектор. — Странно, — протянул он задумчиво, словно перекатывая на языке кислое послевкусие после слов Кавеха. — Я отчетливо помню один из последних наших редких уединенных вечеров в саду Академии. Ты лежал на моих коленях и попросил почитать тебе вслух «предания Мондштадта». И я согласился, хотя к подобным историям отношусь скептически. Нам было хорошо вместе в тот вечер, и много раз до — тоже. Кавех почувствовал, как ком в горле разрастается до размеров небольшого острова. Этого никогда не было. Никогда. Ему нечего было сказать, и он промолчал. — Кавех, — аль-Хайтам все еще сидел вроде расслабленно, но в его сжатых на коленях кулаках было отражение всей внутренней боли, — я сейчас анализирую наше прошлое и осознаю, что был и остаюсь готовым предоставить тебе любую романтическую чушь, какую ты захочешь, так что я не понимаю… — Вот именно, что для тебя это — чушь! — перебил Кавех, повышая голос. — Ты всегда до обидного прямолинеен. — Я не собираюсь извиняться за наличие собственного мнения, — почти процедил аль-Хайтам, а затем неожиданно смягчил тон: — Но я никогда не видел никаких логических препятствий к тому, чтобы делать ради тебя то, что мне возможно кажется ерундой. Это был практически тупик. Аль-Хайтам демонстрировал непоколебимую уверенность в своей «любви», ведя себя как человек, безнадёжно влюблённый — готовый к компромиссам и жертвам. Это было почти пугающе. Кавех боялся поддаться этой иллюзии. — Послушай, ты сам был инициатором, — выпалил он, цепляясь за последнюю соломинку. — Ты сказал, что нам нужен перерыв. И поэтому я... я просто не понимаю, как реагировать на тебя такого. Не знаю, что делать, когда ты всё забыл и вдруг начал относиться ко мне, как раньше. И тут аль-Хайтам все же встал — решительный и какой-то чужой: не отстраняющийся, а наоборот, притягивающий ближе. Кавех остался на месте лишь потому, что был слишком опустошён. — Посмотри на меня, — тихо попросил аль-Хайтам. Кавех неохотно поднял взгляд. — Я не верю, — просто сказал аль-Хайтам. — Не верю, что мог отказаться от тебя. Это противоречит всему, что я знаю о себе и о нас. — Как я уже говорил, травма заставила твой мозг стереть некоторые воспоминания, — пробормотал Кавех. Он очень отчетливо чувствовал, как вся эта выдумка становится всё более хрупкой. — Или твои слова сейчас — это ложь, — о да, аль-Хайтам будто насквозь его видел. — Кавех, я помню, как мы впервые поцеловались в доме даэны. Я помню, как впервые признался тебе в любви, а ты тогда выглядел гораздо счастливее, чем когда построил Алькасар-сарай. Помню каждый раз, когда мы занимались сексом — мы занимались им много и часто. Ты планировал познакомить меня с матерью. Ты тоже меня любил, и твои чувства были настоящими — и сейчас я вижу в твоих глазах то же самое, Кавех. Но ты почему-то меня отталкиваешь. Еще чуть-чуть — и лицо Кавеха вспыхнуло бы ярче пустынного полудня. Ведь, о боги, даже в самых смелых фантазиях он не заходил настолько далеко. Как, вот как мозг аль-Хайтама сумел сочинить всю эту историю? Может, Тигнари прав, и это действительно его собственные тайные желания? — Давай начнем заново, — вдруг предложил аль-Хайтам, да таким тоном, что казалось для отказа нет и маневра. — Не буду отрицать, что я мог забыть некоторые вещи. Так что, если мы действительно расстались, то моя травма — это шанс всё исправить. Я не помню, что привело меня к тому решению, но сейчас я могу с точностью утверждать: я люблю тебя и не желаю от тебя отказываться. Это факт, с которым тебе придется считаться. Архонты, вот как Кавеху сопротивляться? Как не поддаться и не разрушить то хрупкое равновесие, что осталось между ними? Вернувший память Аль-Хайтам — о, он никогда не поймет, если Кавех из «добрых побуждений» переспит с ним или что-то в этом роде. Это поставит жирный крест на их и без того натянутом соседстве. — Я не могу, — выдавил Кавех, делая шаг назад. — Это неправильно. Ты сейчас не помнишь, почему решил, что нам лучше расстаться. А когда вспомнишь... — Когда я вспомню, то объясню тебе свои тогдашние мотивы, — аль-Хайтам своей уверенностью уже почти разрушил стену Кавеха. — И мы вместе объективно оценим, были ли они достаточно вескими. В носу защипало — Кавех прикусил щеку изнутри, боясь расплакаться от отчаяния. Вот как, скажите на милость, объяснить человеку, что его чувства — всего лишь игра поврежденного разума? И как потом жить с собственной совестью, если он, Кавех, поддастся искушению использовать чужую травму лишь для того, чтобы быть рядом? — Мне нужно время, — выдавил он наконец. — Я не могу... просто не могу вернуться к тому… ко всему. И вдруг в глазах аль-Хайтама разлилось понимание. — Ты боишься, — произнёс он едва слышно. — Мой прежний отказ причинил тебе боль, и теперь ты опасаешься повторения, когда моя память восстановится? Это было так близко к правде, что Кавех не смог сдержать горькую усмешку. Да, он боялся — боялся до сжимающихся легких. Боялся, что, когда аль-Хайтам поймет, что между ними никогда не было романтических отношений, он возненавидит Кавеха за обман. За то, что бессовестно воспользовался его уязвимым состоянием, чтобы быть ближе. — Это нелогично, Кавех, — добавил аль-Хайтам после короткой паузы. — Нелогично? — Кавех дернул уголком губ. — Может, объяснишь мне, гуру логики, что именно? Аль-Хайтам шагнул ближе. — Нелогично бояться повторения события, которое можно предотвратить, — произнёс он с той особой интонацией, которую использовал для объяснения очевидных вещей. — Если мы начнём отношения заново, я уже буду знать о своём прошлом решении и о твоих страхах. Это новый фактор в нашей ситуации. А мои чувства — константа. Следовательно, вероятность, что я снова откажусь от тебя после восстановления памяти, очень мала — учитывая, какие последствия это имело для нас обоих. Так что ты боишься только потому, что тебя слишком задел наш разрыв, а не потому что есть реальные причины для беспокойства. То, что действительно выбивало почву из-под ног — это то, насколько убедительно звучал этот анализ. На мгновение Кавех почти поверил, что между ними действительно что-то было. — Аль-Хайтам, ты... — он запнулся, слова застряли где-то между гордостью и страхом. Грудь сотряс шумный вздох. — Ты не можешь просто разложить эмоции на составляющие и вычислить правильный ответ. Это не работает так. — А ты слишком увяз в своей обиде, Кавех, — в голосе прозвучало не просто неодобрение, а что-то похожее на усталое разочарование. — Это истощает нас обоих, и лишает возможности двигаться вперёд. — Всё, чего я хочу — это чтобы ты окончательно выздоровел, — отрезал Кавех, а потом быстро обошел аль-Хайтама. — А потом, когда ты снова станешь собой, настоящим собой — вот тогда и поговорим. — Ладно, — бросил ему вслед аль-Хайтам, неожиданно даже не пытаясь задержать. — Только хватит избегать меня, Каве. Это бархатистое «Каве» снова заставило Кавеха на долю мгновения забыть, как дышать. — Я... постараюсь, — проворчал он, не оборачиваясь. — Спокойной ночи. В свою комнату он сбежал, не оглядываясь и ощущая себя просто воплощением идиотизма и низости человечества. Оказавшись в безопасности — если так можно назвать место в одном доме с аль-Хайтамом — Кавех прислонился к двери, медленно сполз на пол и уткнулся лбом в колени. Архонты всемогущие, за что ему это наказание? Вместо того чтобы прояснить ситуацию, он только больше запутал её. Еще и выставил аль-Хайтама негодяем, а тот, вопреки всякой логике, поверил, что они расстались по его инициативе, и что еще абсурднее — теперь полон решимости всё исправить. Может, этот удар по голове создал какую-то параллельную вселенную, и это Кавех стремительно теряет рассудок, а не аль-Хайтам? — Когда он вспомнит правду, он точно меня возненавидит, — пробормотал Кавех, несколько раз ударяясь лбом о свои колени. — А если не вспомнит... как я буду жить с этим всем враньем? Он знал, что не выдержит. Совесть и мнительность сожрут заживо. А еще знал, что завтра неизбежно столкнется с аль-Хайтамом, и тот будет смотреть на него с непривычной теплотой в обычно безразличных глазах, но будет молчать — а в этом молчании сплетутся и трепетное ожидание взаимности, и немой укор.