Память сердца

Сон в очередной раз решил обойти Кавеха стороной — когда нужен был как никогда, ведь от мыслей у него голова пухла, хотя он и силился не возвращаться к недавней беседе с соседом. Всё равно каждый раз приходил к одному — он изнывает от желания попробовать — и будь что будет. От беспокойных метаний простыни превратились в некое сбившееся нечто, в какой-то миг стало невыносимо душно, и даже распахнутое окно не спасало, разве только мелькнула дерзкая блажь выйти на улицу в одном белье, а когда резные часики на комоде стрелками уперлись в цифру «3», он осознал, что если что-то не съест — то желудок вскоре примется переваривать сам себя. Так он ринулся на кухню — в бархатной темноте и могильной тишине становилось даже зябко, а богатое воображение щедро награждало тени хищными клыками и изломанными когтями. Казалось бы, Кавех давно перерос эти детские страхи, но сегодня измотанный разум был особенно уязвим, заставляя его почти лететь на цыпочках к спасительному островку кухни, где дрожащими пальцами он наконец зажёг лампу. Передёрнувшись и стряхнув с себя мурашки, Кавех лениво наполнил питу найденной в холодильнике ветчиной, щедро полил каким-то соусом, вечно обитающим в боковом отделении холодильного шкафа, и с наслаждением вгрызся в этот поздний ужин — или преждевременный завтрак — зубами. Запоздало мелькнула мысль о том, какое выражение появится на лице аль-Хайтама, если тот сейчас войдет на кухню и застанет соседа, облаченного лишь в трусы и совершающего набег на их общие съестные припасы. Тщательно жуя, Кавех рассеянно скользнул большим пальцем за кромку белья, погладив горячую кожу под выступающей тазовой косточкой. Если аль-Хайтам увидит его сейчас — в его изумрудных глазах непременно вспыхнет влажное, тягучее вожделение, которое он даже не потрудится скрыть. Мысли, так рьяно гонимые прочь ещё десять минут назад, вернулись с дерзкой настойчивостью: что же рисует себе секретарь Академии, когда произносит, будто помнит их с Кавехом интимные утехи — яростные и частые? Аль-Хайтам ведь не может знать на самом деле, что заставляет трепетать тело Кавеха, какими линиями расчерчена его нагота и насколько пылкий он в моменты страсти. Так каким же видит его аль-Хайтам? Податливым, тающим в крепких объятиях, жадно принимающим чужую плоть — или властным укротителем, ведущим игру наслаждения, раскрывающим покорного любовника пальцами и пригвождающим его к постели тяжестью своих бёдер? О, Кавеху были одинаково сладки обе роли. Он скользнул языком по пересохшим губам, сглотнул терпкую слюну и позволил руке соскользнуть вниз, сжав затвердевший от фантазий член сквозь ткань. И тут же смутился — архонты, предаваться ласкам на кухне их общего с секретарем дома, когда тот спит за стеной — верх неприличия. Поэтому Кавех оставил недоеденную питу — мысленно отметив необходимость замести следы — и устремился к ванной. Заперев дверь на засов, он пустил воду и присел на холодный край ванны, наконец позволив своим фантазиям расцвести буйным цветом. Каким его представляет в мыслях аль-Хайтам? С шелковыми послушными руками или же — со стальными, сминающими плоть, оставляющими метки страсти? Воображается ли аль-Хайтаму Кавех, способный перехватить инициативу, опрокинуть на спину и заставить извиваться, вырывая из горла стоны и мольбы? Грезит ли он о Кавехе, млеющем от едва уловимого касания к внутренней поверхности бедра, от мягкого дыхания на шее, от неторопливого, почти невесомого поцелуя? Или же — о Кавехе, ненасытно требующем большего, яростнее, не отпускающем до тех пор, пока на разгоряченной коже не проступят лазурные созвездия страсти? О чем аль-Хайтам точно не догадывается — или же все-таки дерзко фантазирует — о том, что Кавех буквально тает от прикосновений к соскам. Как он жаждет, чтобы любовник очерчивал затвердевшую горошинку языком, а затем  — надавливал упруго-нежным кончиком на трепещущий ореол до искрящихся вспышек перед глазами. Кавех прикрыл глаза, скользнул языком по пересохшим губам и позволил своим рукам стать руками аль-Хайтама — чуткими, изучающими, неторопливыми. О да, он бы дал аль-Хайтаму себя изучить. Показал бы — без слов, лишь телом — как он любит. Медленно он провел эти чужие-свои пальцы по груди, очертил изгиб рёбер, спустился ниже, к бедрам. Каково это — ощутить на возбуждённом члене прикосновение рук аль-Хайтама? О боги. Кавех сжал себя сильнее, впился ногтями в сосок — от рваного дыхания уже ныло под ложечкой, но он только ускорился, погружаясь в ощущение, разливающееся под кожей внизу живота — сравнимого с хрустальным визгом камня по зеркальной глади — сейчас сладким и блаженным. Он отпустил себя внезапно, запечатав стон губами и горячими каплями орошая сжатый кулак. Какое-то время он гипнотизировал дверную ручку, пытаясь вернуть легким утраченный ритм и в очередной раз дивясь тому, как эти минуты интимного самозабвения могут выбить воздух из груди не хуже, чем безумный забег от главных ворот столицы Сумеру по извилистым брусчатым серпантинам — до самой вершины, где располагалась Академия. Стыда не было — только лишь бесконечная досада на себя. За трусость перед своей же мечтой. Проклятая Бездна, он, готовый отдать последнюю рубашку незнакомцу, способный самозабвенно работать бесплатно ради идеи, не смог принять единственный дар судьбы, предложенный ему без условий — судьба явила ему аль-Хайтама, признающегося в чувствах и сулящего вечную любовь — словно на золотом блюдечке, а он испугался мнимых препятствий, что, верно, существовали лишь в пределах его смятенного воображения. Казалось, что сон не придет до самого утра — но прохлада из открытого окна все же разбавила душное марево в комнате, и Кавеху недолго пришлось лежать с закрытыми глазами, прежде чем усталость его сморила. *** — Хорошо выглядишь. От неожиданности Кавех вздрогнул, из-за чего книга, что покоилась на вершине шаткой башни томов, которую он бережно держал, предательски рухнула на пол. — Ох! — он встревоженно глянул в сторону библиотекаря, но тот, поглощённый беседой со студентками, не заметил святотатства, и Кавех немедленно перевел раздражённый взгляд на аль-Хайтама. — Зачем так подкрадываться? Секретарь поднял упавшую книгу, выпрямился и задумчиво провел пальцами по тиснёному названию «Принципы геометрической гармонии». Затем встретился взглядом с Кавехом. — Я сделал тебе комплимент, — напомнил он с ленивой небрежностью. — Да неужели? — Кавех прищурился. — Когда человек балансирует десяток бесценных томов — это не самый подходящий момент для любезностей. Он благоразумно умолчал о том, что комплимент — полная нелепица, ведь сам прекрасно осознавал своё плачевное состояние: многократно вспотевший с утра до полудня, с некогда безупречной причёской, превратившейся в унылый хвост — лишь бы эти проклятые пряди не липли к взмокшей шее. К тому же он умудрился перепачкать рубашку в какой-то древней черноте, когда, согласившись помочь студентам Кшахревара с подготовкой к экзаменам, разыскивал нужные справочники на полках дома даэны — да, вот так, оказывается, поддерживают чистоту в святилище знаний Сумеру. — Хотел сказать утром, но тогда ты носился как одержимый и жаловался на всё подряд, я и слова вставить не мог, — объяснил свою внезапную галантность аль-Хайтам. — Ну спасибо, что я могу ещё сказать, — пробормотал Кавех. — Но раз уж ты здесь, помоги донести до того стола. У меня со студентами сегодня практикум. И конечно же, когда они лавировали между людьми к нужному столу, аль-Хайтам счёл этот момент идеальным, чтобы спросить: — Ты ещё не принял решение насчёт нас? От того, чтобы не выронить вообще всю стопку книг, Кавеха спасла лишь многолетняя привычка к неожиданностям. Но ничто не уберегло его от волны гнева и раздражения, поднимающейся изнутри — даже не столько на аль-Хайтама, сколько на себя за то, что продолжает откладывать неизбежное. — Ты действительно считаешь это место идеальным для подобного разговора? — надменно протянул он, вновь пытаясь сбросить с себя бремя ответственности. — Любое место подходит. Ты тянешь уже три дня, — сухо съехидничал аль-Хайтам. — Я же сказал, что поговорим, когда ты вернёшь себе память. — А ещё ты сказал, что тебе нужно время. Память может не вернуться никогда, а вот мое терпение имеет конкретные пределы, — аль-Хайтам поместил книги на стол, развернулся и ушел. И пусть на этом разговор был, в целом, закончен, но Кавех будто почувствовал что-то... зловещее в этих словах. У аль-Хайтама закончился больничный, он вернулся к работе, и вот из-за подобных встреч Кавеху казалось, будто аль-Хайтам заполнил собой слишком много пространства в его жизни. Не то чтобы это было плохо, но всё же. Ситуацию не спасал и Тигнари, что проводил осмотр аль-Хайтама раз в неделю. — Прошло уже достаточно много времени, я удивлён, что хотя бы часть воспоминаний к нему не вернулась, — говорил он потом Кавеху по секрету. — Я вот что думаю — скоро проведу ещё пару тестов, и если с мозгом у него всё нормально, а память так и не возвращается, придётся обратиться к Дендро Архонту за помощью. Она, возможно, сможет как-то соединить его разум с Ирминсулем и вытащить оттуда его воспоминания.  Честно сказать, от этих слов у Кавеха похолодело внутри. То, что аль-Хайтам ничего не собирался вспоминать — было слишком заманчиво. Но это было нечестно. Так было нельзя. Он имел право получить свою настоящую жизнь себе обратно. А ещё аль-Хайтам, оказывается, умел ревновать. Ревность его проявилась неожиданно, когда один из студентов — юный Реми из Фонтейна — попросил у Светоча Кшахревара несколько приватных, так сказать, занятий. Кавех согласился без колебаний, разглядев в мальчишке тот редкий талант, который встречается раз в поколение — ему хотелось уберечь это пламенное создание от повторения собственных ошибок. Они неизменно встречались в библиотеке, и не было в этих пересечениях ничего за гранью взаимодействий учителя и ученика, да и Реми держался нарочито учтиво, хоть и глазел как на идола временами. — Господин Кавех, я доработал эту модель арочного свода, как вы советовали, — в этот раз перед ведущим архитектором Сумеру легли исписанные листы, испещрённые расчётами и чертежами — безмолвное свидетельство ночи, проведённой без сна. И слишком увлечённый изяществом решения, Кавех не заметил, как в доме даэны мелькнул знакомый силуэт — как-то подозрительно часто он стал тут нарисовываться одновременно с Кавехом. Да и с чего бы — разве дел у секретаря Академии недостаточно? — Выглядит отлично, — похвалил Кавех. — Но ты должен помнить, что в проектировании арки ключевой принцип заключается не только в эстетике кривой, но и в её точном соответствии линии распределения нагрузки на горизонтальные опоры. Взгляни сюда...  Он с ясностью раскрыл юноше просчёт в набросках. Реми внимательно выслушал, бережно зафиксировал все на бумаге, а затем поднял восхищенный взгляд: — Вы объясняете все так доступно и просто, мастер Кавех! Даже если бы я изучил сотни трактатов об арочных конструкциях, я бы никогда не смог так быстро найти проблему и ее решение! — Не преувеличивай, — Кавех не смог сдержать теплую улыбку и, поддавшись внезапному отеческому порыву, легко взъерошил русые волосы студента. — Через пару лет ты будешь находить такие решения во сне. Аль-Хайтам подошел к столу так же неожиданно, как если бы сейчас гроза из Инадзумы обрушилась на купола Академии. — Нашел себе преемника? — поинтересовался он, и Реми взглянул на него с легким трепетом, а Кавех — с раздражением. — Аль-Хайтам, у нас идет учебный процесс, — отчеканил он. — Я вижу, — сухо отметил секретарь. — Интересно было бы послушать, как будущее поколение усваивает материал. О боги, Кавех совершенно не мог постичь, чего же добивается его сосед. — Я, пожалуй, пойду, — Реми, очень чутко почувствовав напряжение, торопливо собрал чертежи. — Совсем забыл, что нужно еще подготовить макет для завтрашней практики. Спасибо за бесценную помощь, мастер Кавех. Он исчез так стремительно, будто за ним гнался разъярённый джинн. Впрочем, взгляд аль-Хайтама действовал не хуже любого ускорителя. — С каких пор тебе интересно обучение студентов? — удивленно спросил Кавех — он искренне желал знать, возможно, у аль-Хайтама имеются некие соображения касательно учебной программы. — С тех самых, — аль-Хайтам небрежно опустился на место, где только что сидел Реми, — когда эти зеленые юнцы пожирают тебя глазами. — Чего? — Этот студент готов пить воду, в которой ты моешь руки. Это очевидно всем, кроме тебя. На его лице по-прежнему не отражалось ничего, что могло бы поспособствовать разгадке подтекста этих слов, но Кавеху потребовалось лишь мгновение, чтобы осознать — и прийти в изумление. — Ты ведь понимаешь, что это смешно? — фыркнул он излишне грубо. — Что именно? — аль-Хайтам вскинул бровь, явно собираясь разыгрывать простодушие. Ну хорошо. — Твоя ревность к студенту, которому я просто помогаю. — Я не ревную. Я забочусь о твоей репутации. Слухи распространяются быстро. — Да какие слухи? Архонты, это просто нелепо! Слушать это дальше Кавех не собирался, да и дела были в городе, потому он встал и, не удостоив аль-Хайтама прощанием, просто исчез из библиотеки. Но ревность была не самой большей проблемой — потому что ее отодвигала в дальний уголок другая: аль-Хайтам, который уже семь дней как вернулся в рабочий водоворот. А где его работа — там и скопище людей, там и слухи, разносящиеся со скоростью ветра. И о его травме шептались на каждом углу, смакуя подробности, а вот о том, что память его превратилась в решето, где пустоты заполнились вымышленными воспоминаниями — знали лишь единицы. И вот однажды аль-Хайтам вернулся домой из Академии, когда Кавех, поймав редкий порыв домовитости, протирал книжные стеллажи в гостиной. Не отрываясь от удаления пылевых скоплений, архитектор бросил через плечо скудное приветствие, а встретив в ответ лишь тишину, только равнодушно вздрогнул плечом — мало ли кто довел сегодня нелюдимого ученого. И лишь шорох босых ног по настилу возвестил о том, что аль-Хайтам скрылся в своей комнате. Он находился там долго — достаточно, чтобы Кавех успел закончить с верхними полками и перейти к нижним, где притаились особо обильные пылевые наслоения — однако в конечном итоге все-таки вышел. И замер позади Кавеха — напряжённый, словно взведенная тетива. Кавеху, естественно, пришлось оставить своё занятие, встать и как-то отреагировать на эту безмолвную фигуру. — Ты чего? — Сегодня встретил Сайно, — Сказал аль-Хайтам сдержанно. — Мы обсудили инцидент с обрушением балок, он рассказал, что это был несчастный случай, а не преднамеренное действие. В ходе разговора он поинтересовался моим состоянием, и я сказал, что память восстановилась не полностью. При этом упомянул, что всё же подозреваю неслучайность — странно, что я забыл именно момент нашего с тобой расставания. Кавех, уже мысленно подготовивший очередную отговорку о том, что ему нужно ещё немного времени на размышления, застыл с приоткрытыми губами. — И-и? — выдавил он, непроизвольно скривив лицо в нервной гримасе. — Сайно удивился, — аль-Хайтам холодно наблюдал за его лицом, фиксируя каждую реакцию. — Сказал, что не знал, что мы вообще были настолько близки. Это показалось мне странным, учитывая, что мы были вместе... сколько? Больше года? Он проследил за дёрнувшимся в нервном глотании кадыком Кавеха — и бездна, в этот момент, кажется, все понял. Кавех, не глядя, попытался положить тряпку на полку — промахнулся, и она бесшумно соскользнула на пол. — Аль-Хайтам, ты… ты хотел сохранить личную жизнь в тайне, — в очередной раз слепо соврал он, опуская взгляд на блестящий кристалл на груди секретаря. — Ты говорил, что не хочешь, чтобы наши отношения стали предметом обсуждения в Академии. — Хм, и с каких пор мне есть до этого дело? — произнес аль-Хайтам с такой интонацией в голосе, будто насмехаясь над тем, как Кавех медленно увязает в собственной лжи. — Хорошо, допустим. А что насчёт Тигнари? Он тоже ничего не знал, судя по его реакции в больнице, когда он расспрашивал меня о воспоминаниях. А ведь он твой лучший друг. И ты не поделился с ним? Полки неприятно врезались в лопатки — архитектор вжался спиной назад, отчаянно желая раствориться в стене или же превратиться в одну из беззаботных книг. — Так ты все вспомнил? — выдавил он тихо. Других слов у него просто не нашлось. Да и продолжать спектакль дальше смысла не было — пусть даже Тигнари настаивал на деликатной корректировке воспоминаний. Аль-Хайтам, все равно, неизбежно докопался бы до правды. — Что именно вспомнил, Кавех? — аль-Хайтам неожиданно двинулся вперед, сокращая расстояние между ними до той опасной черты, где слышно дыхание собеседника, и Кавех даже ощутил исходящий от его туники запах воска, впечатанный в волокна ткани от долгого хранения в шкафу. — Ну, хоть что-нибудь, — выдохнул Кавех. — Хоть что-нибудь, — секретарь скривил губы в улыбке. — Нет. Но я начал понимать, что то, что хранится в моей голове, совсем не похоже на то, что я вижу своими глазами. Я всегда безоговорочно доверял своему мозгу, ведь все воспоминания настолько яркие и детальные, что кажутся неоспоримыми, но уже в который раз я сталкиваюсь с вопиющими несостыковками. То, что ты меня избегаешь — это, возможно, отдельный разговор. Я действительно мог забыть факт нашего расставания.  Но то, что знакомые ничего о нас не знали — это серьезная несостыковка. Я точно помню, как Сайно и Тигнари поздравляли нас с годовщиной. Но похоже — травма оказалась более серьезной и мой мозг сконструировал эти события, не так ли? И не только их. Наши с тобой отношения — тоже всего лишь конструкт. Кавех не знал, что сказать. Вернее, знал — но с трудом подбирал слова для оправдания: — Слушай, мне пришлось тебе врать, потому что Тигнари говорил, что правда может плохо повлиять на твою психику. Мне правда жаль, что я мучил тебя, водил за нос всё это время, но на самом деле ты никогда не был влюблен в меня, мы никогда не были парой, мы просто соседи, мы даже не целовались и... Его дыхание коснулось лица аль-Хайтама и речь оборвалась — тот приблизился так внезапно, что Кавех не успел среагировать. Грубые от частого письма пальцы обхватили подбородок,  а потрескавшиеся губы впились в рот — куда откровеннее, чем тогда в больнице, влажнее, пронзительнее, совершенно не по-соседски. Кавех, оглушенный моментом, приоткрыл губы — роковая оплошность, ведь аль-Хайтам тут же воспользовался подаренной свободой, лениво скользнув языком внутрь, чувственно очерчивая зубы, лаская напряженные губы — и лишь затем отпрянул. — И правда — не целовались, — тихо заключил он. — В моих воспоминаниях... то есть фантазиях — это ощущалось совершенно по-другому. А потом развернулся и направился к себе.  Кавех рассеянно подобрал упавшую тряпицу, бездумно помял её в пальцах, хотя та уже почернела от пыли. Он пытался собрать разлетевшиеся мысли, и так глубоко погрузился в себя, что очнулся, лишь когда аль-Хайтам вновь вышел из комнаты — переодетый на выход — и сразу направился в холл. — Ты куда? — запоздало и сипло бросил в спину Кавех, но входная дверь уже хлопнула, скрыв за собой высокую фигуру. Впрочем, уход соседа — даже к лучшему. Вопрос — куда, но об этом Кавех подумает позже. Сейчас важнее было усмирить взбесившееся от поцелуя сердце и утереть предательские слезы, хлынувшие из глаз от осознания, что всё же всё рухнуло — аль-Хайтам хоть и не вспомнил, но докопался до правды. Хотя бы Кавех не успел наломать дров окончательно... А от поцелуя все еще жгло губы. Запах аль-Хайтама, его тепло... живой, настоящий. В мечтах Кавех тысячу раз прокручивал, как это случится, как их губы встретятся однажды — тот мимолетный клевок в больнице не в счет — и вот оно, свершилось так внезапно. Аль-Хайтам поцеловал его вот так, даже зная о паутине лжи, всё равно потянулся к нему — не стал читать морали и клеймить позором, хотя имел полное право. Может... Кавех слишком сурово судил его? Может, аль-Хайтам не превратился бы в чудовище, открой Кавех правду? Может... подарил бы шанс? Все эти годы аль-Хайтам ни разу по-настоящему не вышвырнул Кавеха за порог. Терпел пьяные выходки, безумные траты, шумные вечеринки и чужие правила в своем доме. Кавех знал о своем непростом нраве, знал свои причуды — в отношениях, в любви, в дружбе, в соседстве. Конечно, у аль-Хайтама тоже были свои странности, но, несмотря на все это, они с Кавехом каким-то удивительным образом уживались вместе — словно сплели странный симбиоз. И так много лет. Оказалось ведь, что аль-Хайтам умеет любить с открытым сердцем и заботиться без маски. И теперь, узнав об этом, Кавеху будет вдвойне сложнее прятать свои чувства в темноте. Да и... сколько раз аль-Хайтам уже признавался в любви? Искренне, обнажённо, до дрожи. Разве можно так проникновенно говорить, если это лишь мираж ложных воспоминаний? *** У Кавеха было время всё перемолоть в голове, прокрутить мысли до дыр и вынести себе приговор. Потому что аль-Хайтам исчез на целых двое суток, а Кавех болтался без дела — свой проект он сдал ещё на прошлой неделе, и теперь только и делал, что накручивал себя до звона в ушах. Боялся, что теперь аль-Хайтам будет шарахаться от него как от прокажённого, ведь секретарь, хоть и резал правду-матку порой до крови, неловкости обходил с изяществом тени, ускользающей от света. Быть может, аль-Хайтаму сейчас было больно до хруста — все воспоминания оказались мороком, а любовь к Кавеху продолжала жечь изнутри. Или же память вернулась, и он уже придумывал план, как бы половчее вышвырнуть неуместного гостя из своего дома. В гнетущей тишине дома было у Кавеха время и душу наизнанку вывернуть, и страхов себе нагородить, и даже начать швырять вещи в чемодан — а потом всё бросить, замереть перед зеркалом и выплюнуть себе в лицо: — Кавех, тебе двадцать семь лет, с каких пор ты трясёшься как цуцик на морозе перед тем, чтобы признаться кому-то в любви? Помнишь, сколько раз тебе отказывали? И что? Жизнь рассыпалась? Нет. И здесь не рассыплется. Но зато всё встанет на свои места. Он прогнал свою речь несколько раз — и наскрёб в себе смелости. Но когда аль-Хайтам всё же вернулся вечером на третий день — собранный, безмятежный, до боли знакомый в каждой своей черточке  — все слова мигом выветрились из головы Кавеха, и, вылетев в холл, он смог только выдохнуть с яростью: — Где тебя демоны носили!? А потом — застыть под пронзительным, лишь на самой глубине радужки смягчённым, взглядом.   — Первые два дня я был в храме Сурастаны, а сегодня работал, — проговорил аль-Хайтам. Он опустился на пуфик и лениво стягивал сапоги, не замечая, как Кавех морщился, по крупицам собирая слова из хаоса собственных мыслей. Сейчас. Именно сейчас он должен всё высказать.   — Нахида помогла мне, — вторгся в его так и не начавшийся монолог аль-Хайтам. — Дендро Архонт своей мудростью и силой помогла отсортировать мусор в моей голове. Разделить истинные воспоминания от ложных. Процесс был... скажем так, малоприятным, — он поморщился. — Я всё ещё не собрал полную картину своей памяти, но теперь хотя бы точно различаю, где явь, а где иллюзии. Кавех втянул воздух полной грудью. В конце концов, ему двадцать семь, пора уже отвечать за свои решения. — Прости меня, — выдохнул он едва слышно. — Я... обманывал тебя. Но я уже говорил, что не просто так... Тигнари убедил меня, что правда ранит тебя сильнее, чем ложь. — Как думаешь, Кавех, почему я сразу не раскусил этот фарс? — спросил аль-Хайтам, выпрямившись. В его голосе зазвенели те самые знакомые, чуть ехидные нотки. Вопрос застал Кавеха врасплох. — Ну... ты помнил всё «о нас» в таких подробностях, что я подумал... — Нет, — отсек аль-Хайтам, небрежно освобождая руки от перчаток. — Для меня всё казалось естественным, потому что я прежде всего видел отражение своих чувств в твоём взгляде. «И с каких пор ты стал знатоком чтения эмоций?» — промелькнуло в голове Кавеха, прежде чем до него дошёл весь смысл сказанного. Он моргнул раз, другой, но реальность осталась неизменной. И аль-Хайтам никуда не исчез. — Ты пытался сопротивляться, но эти проблески на твоём лице... эта смесь надежды и обиды, — продолжал аль-Хайтам будничным тоном, даже не подозревая, что бабочки в животе Кавеха превратились в настоящий ураган. — Поэтому я и поверил в историю с расставанием. Она казалась наиболее логичной. Ты любишь меня, но почему-то не можешь ответить взаимностью. Теперь я действительно понимаю, в чём дело.   Что ж... первый шок схлынул, и Кавех почувствовал странное облегчение. В сущности, судьба распорядилась милосерднее, избавив его от необходимости выворачивать душу наизнанку самому. Аль-Хайтам, как настоящий учёный, просто собрал факты и сделал вывод — кристально точный вывод.   — Ты прав, я влюблен в тебя, — твердо и даже гордо выпалил Кавех, и это оказалось не сложнее, чем заказать у Ламбада кувшин вина. — Знаешь, влюблен годами, но никогда не решался сказать. А тут… ты очнулся и стал твердить, что-то о своих чувствах... ты сказал, память к тебе ещё не полностью вернулась, верно? Что ж, Хайтам, ты никогда — ни взглядом, ни случайным касанием — не позволил мне поверить в возможность взаимности, — его дыхание сломалось о рифы отчаяния, а руки сплелись на груди в жесте самозащиты. — Теперь ты всё знаешь, и скоро, думаю, вспомнишь остальное. Понимаю, что тебе будет неловко со мной под одной крышей. Да-да, знаю, я имею полное право здесь жить, но... хватит себя мучить. Просто хватит. Что ж, сейчас они разойдутся по комнатам, и Кавех выплеснет в подушку весь океан слёз, накопленный за три долгих года. А после начнёт собирать осколки своей жизни в дорожную сумку. Неразделённая любовь — последнее, о чём он собирался долго терзаться. Он давно перешагнул порог юношеских страданий, мир полнится делами поважнее, и вселенная не замыкается на одном человеке... — Я сейчас анализирую всё и не понимаю, почему раньше не замечал твоих чувств, — нарушил хрустальную тишину аль-Хайтам после отвратительно долгой паузы. — Потому что тебя не интересует никто, кроме себя самого! — выпалил Кавех, так как лучшая защита — опережающая дерзость. Аль-Хайтам слегка сузил глаза и ответил с холодной прямотой: — Вот именно. И именно из эгоистических соображений я и должен был быть внимательнее. Видимо, ты неплохо маскировался. Слова прозвучали с такой беспощадной прямотой, что Кавех почувствовал, как злость прорастает сквозь кожу острыми шипами. — Конечно я скрывался! — он резко взмахнул рукой. — Ты безжалостный циник, аль-Хайтам! Последнее, что мне хотелось услышать — твою насмешку в ответ на моё признание! — Откуда эта уверенность, что я стал бы насмехаться? — в голосе секретаря промелькнуло искреннее изумление, и Кавех на миг растерял все свои колючки. — Ну... ты всегда критиковал меня и слова доброго не говорил. — Мои воспоминания пока искажены, но я абсолютно уверен, что не трачу энергию на беспричинные нападки — мне безразличны чужие промахи и суждения. И если я и высказывал тебе что-либо — это был лишь честный взгляд с единственной целью — помочь, не более. — Пф, ну конечно, — губы Кавеха искривились в неприглядной гримасе, а сам он потер заслезившийся глаз кончиками пальцев. И тут аль-Хайтам сделал к нему шаг, и прихожая вдруг сжалась до размеров шкатулки, а полумрак загустел — Кавеху отчаянно захотелось скользнуть влево и вырваться наружу из дома, чтобы наполнить лёгкие прохладной ночной свежестью. — Кавех, — аль-Хайтам сократил дистанцию до каких-то жалких полуметра, а Кавех ощутил, как ноги превратились в два каменных столпа, — я никогда не стремился причинить тебе настоящую боль. Только не тебе, — когда он так нависал и произносил эти слова, сопротивляться его магнетизму казалось почти невозможным. — Как я уже упомянул, Нахида не вернула мне утраченную память, но помогла отфильтровать фальшивые воспоминания от подлинных. И тогда я обнаружил... любопытный факт. Мои чувства к тебе — они оказались единственной неподдельной вещью во всей этой истории.   Язык Кавеха, подобно ногам, внезапно окаменел. Всё, что ему оставалось — лишь хлопать ресницами, силясь стряхнуть ощущение песка из-под век.   — Эти чувства зародились задолго до травмы, думаю, еще со студенческих времен, — продолжил аль-Хайтам с прохладной точностью ученого, препарирующего собственное сердце. — Я просто держал их взаперти, поскольку не видел ответного сигнала с твоей стороны. Твой отказ вызвал бы эмоциональный дисбаланс — а это помеха для ясности мышления, — он слегка поморщился. —  Но когда барьеры моего сознания были разрушены травмой, именно эти чувства и вырвались наружу, именно они создали иллюзию отношений, которых никогда не было. — Д-да, Тигнари говорил о том, что эти твои ложные воспоминания могут быть… отголоском настоящих чувств и фантазий, — пробормотал Кавех. А буря внутри него внезапно растаяла, превратившись в тёплую волну, лениво разливающуюся по нижней части тела. Селестия, аль-Хайтам питает к нему нежные чувства ещё с тех пор, как они постигали науки в стенах Академии. Какие же они оба — непроходимые глупцы. — Что ж, тогда... — Кавех наклонил голову вбок, растягивая слова, — Мы могли бы... ну, начать, так скажем, с чистого листа? — и тут же рассыпался хрупким смехом. — Представляю, насколько это странно, учитывая, что в твоей голове всё ещё живут фантомные воспоминания о нашем несуществующем прошлом. Взгляд аль-Хайтама затуманился, обнажив почти болезненную уязвимость — выражение столь редкое на его точёном лице, что Кавех невольно замер — и вовсе не из-за того, что он только что бросил своё сердце к чужим ногам, а теперь боялся отказа. — Возможно, — согласился секретарь. — Но есть разница между иллюзией и потенциальной реальностью, — его голос приобрел невероятную бархатистую глубину. — Я ученый, Кавех. Я не верю в судьбу, но верю в вероятности. И вероятность того, что мы могли бы создать нечто настоящее... она кажется мне достаточно высокой, чтобы провести этот эксперимент. Это было «да», архонты всемогущие, это было самое настоящее «да»! И аль-Хайтам поднял руку, а Кавех, точно ждавший этого жеста целую вечность, сам подался навстречу с какой-то отчаянной решимостью, ухватился за пальцы и прижал их к своей щеке с неуместной когда-либо в их отношениях нежностью. Взгляд, устремлённый в самую глубину зрачков — акт куда более интимный, нежели их недавний поцелуй. Пальцы аль-Хайтама источали прохладу, но в местах соприкосновения с кожей разливалось неистовое тепло, проникающее, казалось, до самых костей. А дальше — их поцелуй был подобен первому прикосновению пера к чистому листу — осторожный, выверенный, но полный скрытого обещания. Губы аль-Хайтама — в который раз отметил Кавех — удивительно мягкие для человека с такими острыми чертами лица. И в этой мягкости таилась настойчивая решимость — через этот поцелуй Кавех ощущал нестерпимое желание аль-Хайтама, его давно вызревшую страсть — и у Кавеха искрило под закрытыми веками от осознания, какими же непроходимыми глупцами они были, оба так долго желая — и скрывая. Под отчаянный теплый выдох сквозь ноздри — Кавех обвил руками крепкую талию, вжал аль-Хайтама в себя, почти с восторженным трепетом ощущая твердость в районе своего бедра. Размышлять о возбуждении аль-Хайтама всегда казалось чем-то запретным — а соприкасаться с ним оказалось невыразимо сладко. И аль-Хайтам задышал судорожнее, сжал руками бедра Кавеха, притягивая ближе, чтобы плоть к плоти — и между ними не осталось ни миллиметра пространства, ни единого атома воздуха. Они двигались куда-то вслепую, спотыкаясь о собственные ноги, не разрывая поцелуя и отчаянных прикосновений, пока спина Кавеха не встретилась со стеной. — Мы не увлеклись? — выдохнул тот, отворачивая голову и отрываясь от этих наркотически-притягательных губ. Он окинул аль-Хайтама затуманенным взглядом — волосы секретаря забавно растрепались, а в глазах плескалось что-то дикое, необузданное, почти первобытное — качество, которое Кавех никогда прежде не замечал в этом порой до абсурда безразличном человеке. — По мне так — это ты сейчас непозволительно отвлекся, — проговорил аль-Хайтам с почти детской обидой в голосе. В следующую секунду его руки, не дожидаясь ответа, бесцеремонно скользнули под рубашку Кавеха — одна сжала горячую кожу на боках, вторая скользнула выше, вдоль позвоночника и расположилась на лопатках. Кавех зажмурился и уткнулся ему лбом в плечо, пытаясь отогнать навязчивую, почти параноидальную мысль о том, что аль-Хайтам, возможно, солгал касательно Нахиды, дабы все же заполучить Кавеха — этот аль-Хайтам, с искаженными воспоминаниями и, вероятно, неподлинными чувствами. Но едва ли это имело существенное значение — эти руки аль-Хайтама на его коже, его губы, столь уверенно прокладывающие обжигающую тропу вдоль ключицы, и нарастающий жар — всё это обладало реальностью, превосходящей любые опасения Кавеха. Даже, если аль-Хайтам на самом деле не любит его… они с этим разберутся. В конце концов, это всего лишь секс. Неизбежная заминка — как всегда случается, когда возбужденные любовники отстраняются, чтобы избавиться от мешающей одежды. Кавех стянул свою рубашку одним плавным движением и затем наблюдал, как аль-Хайтам с забавным подростковым нетерпением освобождается от своего плаща, отстегивает сумку, развязывает кушак, расстёгивает штаны — на снятие безрукавки его терпения уже не хватило, или же это Кавеха не хватило, потому что он схватил аль-Хайтама за руку, снова вжимая в себя, едва не сталкиваясь носами и нащупывая пальцами его член. Внезапно пробилась трезвая мысль — о гигиене. — Может, всё-таки... в душ? — спросил он, не разжимая пальцев. Аль-Хайтам уставился ему в глаза, а свои — сузил. — Я после работы сходил в студенческий душ, — бросил он, а потом через секунду добавил с обезоруживающей прямотой: — Ты что, серьёзно думаешь, что я три дня хожу немытый? Или ты просто ищешь повод отступить? — Я ничего не думаю, — проворчал Кавех. — И твои слова звучат так, будто ты заранее предвидел, что этот вечер завершится взаимной дрочкой в прихожей. — Я не просто предполагал, — кристально честно, с любимой обезоруживающей бестактностью, — а был на сто процентов уверен, что после моего признания ты не устоишь и буквально набросишься на меня. Что, собственно, и произошло. Звучало самодовольно и почти оскорбительно. — Даже не знаю, эта твоя беспощадная честность — благословение или проклятие, — с досадой пробормотал Кавех. — Предлагаю отложить философские размышления на другой раз, — отрезал аль-Хайтам и решительно вклинил колено между его ног. Кавех в свою очередь скользнул рукой ему в брюки и белье, уверенно обхватывая горячий, слегка липкий от жара орган. На ощупь — обычный мужской член с гладкой выпуклой головкой. Но стоило ему прикоснуться к ней подушечками пальцев, как аль-Хайтам издал надломленный стон, — и у Кавеха едва не вспыхнули волосы от пронзивших позвоночник мурашек. — Не останавливайся, — почти приказал аль-Хайтам — хрипло и низко. Кавех покорно повёл рукой, играя с ритмами и нажатиями, жадно впитывая каждую реакцию — трепет уголков губ соседа, то, как он чувственно терзает нижнюю губу. Это казалось почти нелепым — и невыносимо распаляющим. — Ты можешь не сдерживать свои стоны, здесь только мы, — не удержался от подначки Кавех. — Я и не... — начал аль-Хайтам, приоткрывая веки — и в его взгляде клубилось столько дымки, что Кавех вновь ощутил трепет от осознания, что это он — виновник. Под большим пальцем выступила влага, и Кавех надавил, размазывая её по коже. — Бездна... — аль-Хайтам снова прикрыл глаза. Это короткое, почти случайно вырвавшееся ругательство прозвучало как победа. Кавех усмехнулся и ускорил ласку, наслаждаясь тем, как аль-Хайтам невольно подавался бёдрами навстречу его руке. Но не успел он как следует насладиться своей властью, как аль-Хайтам перехватил инициативу — одним резким движением скользнул рукой в его брюки. Кавех захлебнулся вздохом и сглотнул, тут же поймав губами аль-Хайтамово собственническое: — Ты так долго заставлял меня ждать. Я думал об этом... слишком часто. — О том, как будешь дрочить мне в прихожей? — в очередной раз не удержался от шпильки Кавех, но его сарказм тут же растаял в коротком стоне, когда аль-Хайтам сжал его член чуть сильнее. — О том, как ты будешь выглядеть, когда я буду тебе дрочить, — парировал аль-Хайтам и коротко, но с чувством поцеловал его в губы. Кавех хотел было ответить на поцелуй, но аль-Хайтам вдруг резким движением опустился перед ним на колени. О боги, это зрелище — аль-Хайтам, вечно недосягаемый и надменный, сейчас коленопреклонённый с растрёпанными прядями и лихорадочным румянцем на скулах — было слишком непристойным, достойным самых откровенных инадзумских романов. — Ты не обязан... — начал Кавех в изумлении. — Я ничего не делаю из обязанности, ты должен был уже это понять, — перебил его секретарь. — Я делаю только то, что хочу. Конечно же он делает то, что хочет — хотя Кавех никогда бы не подумал, что аль-Хайтам так сильно хочет взять его член в рот, тем более сразу глубоко и без предисловий. И Кавех едва успел вцепиться в его плечи — потому что от остроты ощущений подломились колени. — Архонты всемогущие... — выругался он, несдержанно запрокинул голову и ударился затылком о стену. — Ты... где ты научился... Аль-Хайтам оторвался на мгновение — Кавех скосил взгляд вниз и едва не забыл как дышать, пленённый видом этих влажно-блестящих губ, дразняще близких к его обнажённому члену. — Как и любой прилежный ученый, я читал разную литературу. Практика не так сложна, если подойти к вопросу системно. Безусловно, ответ аль-Хайтама поразил Кавеха гораздо глубже, чем если бы тот просто признался в десятилетнем опыте и множестве партнёров, обучивших его искусству наслаждения. Но все равно архитектор не знал, смеяться ему или плакать. Лишь его невозможный сосед мог превратить минет в какой-то научный экскурс.  Впрочем, ни смех, ни слезы не нашли выхода — лишь тихие, надломленные стоны вырывались из его груди, когда аль-Хайтам вернулся к своему занятию, на этот раз добавив руку, обхватывая основание члена. Это было непостижимо — слишком блаженно, слишком яростно, слишком за гранью всякого разумения. Под языком аль-Хайтама, словно обнажившим все нервные окончания Кавеха, или, может, в его слюне таилось нечто колдовское, но внизу живота скрутило, обожгло раскалённым железом, проникающим глубже, глубже — в желчный пузырь, в кишечник, в самую суть его бытия. Он чувствовал приближение края, того самого обрыва, и, опустив взгляд, с каким-то болезненным восторгом увидел, как аль-Хайтам свободной рукой ласкает себя, подстраиваясь под ритм движений своей головы. — Я сейчас... — выдохнул Кавех в пустоту, но аль-Хайтам только ускорил темп, и через несколько секунд Кавех почувствовал, как его накрывает волной оргазма — звёздный ливень перед глазами, вакуум вместо воздуха, полное растворение мыслей — потому что разум его рассыпался, вытек вместе со спермой в глотку аль-Хайтама. На самой кромке сознания Кавех успел лишь понадеяться, что любовник тоже достиг своего предела. Несколько бесконечно долгих мгновений они пребывали в оцепенении — Кавех, прильнувший к стене и пытающийся вернуть себе способность дышать, и аль-Хайтам, всё ещё коленопреклонённый, с опущенной головой. Кавех бездумно провёл пальцами по коже его головы, мягко погладил в знак одобрения. Затем аль-Хайтам медленно поднялся, слегка поморщившись, и встретился с ним взглядом. — Прости, — пробормотал Кавех, алея щеками. — Человеческая похоть — удивительна, —  заметил секретарь с такой неожиданной будничностью, и совершенно обыденным, почти механическим движением вытер руки о свои же штаны. — Это был своего рода эксперимент, и я не предполагал, что чужой член во рту способен вызвать во мне столь сильное возбуждение. Кавех не мог подавить рваный смешок. — Ты даже не представляешь многообразие существующих сексуальных практик. Могу преподать тебе несколько уроков… в следующий раз. Боги, флиртовать с аль-Хайтамом было невероятно странно. И странно видеть, что в ответном взгляде аль-Хайтама появилось что-то оценивающее — с оттенком задумчивой, томительной жажды. — Как насчет — прямо сейчас?  Кавех снова усмехнулся — трепетно и возбуждённо, очарованный прямолинейностью. Он протянул руку и коснулся щеки — слишком нежно для того грязного контекста, о котором они говорили. — Да, я хочу, — просто ответил он. — Очень хочу. И добавил, прежде чем аль-Хайтам совершит что-то, что в очередной раз выбьет из него последние мозги: — Только, я, всё же, перед всеми экспериментами предпочёл бы сходить в душ. — Предлагаю совместить эффективность с удовольствием, — о да, аль-Хайтам был всегда на шаг впереди, проклятый гений даже в этом. *** Спустя несколько часов, когда они лежали в постели, совершенно изнуренные, но пьяные от блаженства, Кавех задумчиво разглядывал потолок, размышляя, почему балки в комнате аль-Хайтама расположены иначе, чем в его собственной.  И по всем законам логики аль-Хайтам, обладавший ленивой натурой и никогда не упускавший возможности отдохнуть, должен был давно погрузиться в сон после столь изнурительных физических упражнений. Но именно он неожиданно нарушил тишину: — Завтра в Академии проводится симпозиум по интегративной биоалхимии. Будут обсуждать новые методы синтеза органических соединений с использованием элементальных сил. Особенно мне интересна секция по применению дендро-элемента в стабилизации соединений. Кавех оторвал взгляд от древесных ребер потолка и перевел его на лицо своего новоприобретенного любовника. — Тебя всегда после секса тянет поговорить о науке? — усмехнулся он беззлобно. Аль-Хайтам перетек на бок, нырнул рукой под подушку — его челка причудливо закручивалась на концах после душа, влажная и своевольная, и вообще, в этой позе он выглядел невероятно трогательно, почти уязвимо, совсем не похожий на того холодного учёного, которого знал весь Сумеру. — Я хочу, чтобы ты пошел со мной, — произнес он с обезоруживающей прямотой. Кавех моргнул и тоже развернулся к нему. — Ты приглашаешь меня на свидание? — уточнил он. — На научный симпозиум? — Тебе же такое нравится. Кавех мог бы рассказать, что с избранниками сердца он предпочитает проводить время по-другому: когда ночь раскрывает свои объятия, а луна становится единственным свидетелем их шагов по сонным улочкам. Когда их силуэты сливаются с тенями зданий, хранящих в себе истории сотен таких же влюбленных. Мог бы рассказать, что любит импровизированные пикники, когда наспех собранные бутерброды с размокшим хлебом и подсохшим терпким сыром кажутся вкуснее изысканных блюд, потому что разделены на двоих под кроной древней кармафалы. О том, что не меньше пикников любит полумраки ресторанов, где он больше смотрит не на блюда, а на то, как играет свет ламп в глазах напротив, как вино оставляет едва заметный след на губах, которые хочется целовать. Мог бы рассказать о том, как сладко путешествовать по чужим землям, где любовь расцветает, впитывая новые оттенки под влиянием иных культур... Но вместо этого многословия Кавех просто поддался вперёд с той особенной, чуть застенчивой улыбкой, которая теперь будет расцветать только для аль-Хайтама, и прикоснулся к его губам своими, ощущая их сухость и живое тепло. — Это самое милое приглашение на свидание, которое только можно представить, — сказал он с нежностью. — И я с удовольствием пойду с тобой. Хотя ты же в курсе, что биоалхимия не совсем моя специальность. — На время симпозиума запланирован фуршет, — продолжил аль-Хайтам, будто это было идеальным продолжением разговора. — Профессор Фарузан сказала, организаторы специально заказали вино из Мондштадта. То самое, с нотками горного вереска, которое ты так хотел попробовать. — О, так ты заманиваешь меня вином? — рассмеялся Кавех. — Именно. Ты ведь любишь вино. Сказал так, будто Кавех — заядлый алкоголик с историей. Однако вместо уколов обиды Кавех ощутил лишь разливающейся в груди медовый жар. Поддавшись этому пронзительному чувству, он порывисто нашел ладонь аль-Хайтама и сжал её: — А еще я люблю тебя. Поэтому я точно иду, — потом развернулся на спину, ускользая от вдруг заискрившей неловкости. — Хотя не обещаю не заснуть во время докладов. — Если какой-то доклад будет вести занудный Малик — я сам разбужу тебя только к заключению. Кавех расхохотался — Архонты, как же давно он не смеялся так искренне рядом с аль-Хайтамом. Впрочем, как бы ни пьянило его нынешнее блаженство — в черепе его засела мысль, вонзившаяся подобно занозе после изнурительной работы с деревом: когда аль-Хайтам вернёт себе память — всё рухнет, обратится в прах, как некогда обратился в руины величественный Алькасар-сарай, когда проклятая зона увядания пожрала шедевр, оставив Кавеха обнаженным и беззащитным среди руин своего шедевра. Так и теперь — загадочный недуг, поразивший разум аль-Хайтама, возможно, создал иллюзию любви там, где её никогда не было. И грозил не просто разрушить счастье Кавеха, но уничтожить его самого. Что останется от него самого, если аль-Хайтам, прозрев после всего пережитого... отвергнет его?