Часть 2. Глава 2.
8 июля 2026 г., 17:17
Примечания:
Эта глава отняла у меня безумное количество сил и времени, уж простите за долгое ожидание. Работа и учёба сильно помешали. Надеюсь, что эта часть не разочарует и буду очень рада отзывам, ещё лучше, если с вашими предположениями, теориями, подмечанием всех тех деталей, что я раскидываю по тексту — это невероятно сильно мотивирует ускорить работу над продой.
Приятного прочтения!
Знакомые лица в Приюте стремительно редели.
Отныне Сойер перестал пытаться запомнить новичков из списков на эксперименты или пришедших на смену сотрудников. За все сорок лет своей жизни он ни разу не жаловался на проблемы с памятью, однако… Либо усталость брала верх, либо он потерял желание забивать память лицами и именами, что исчезнут по щелчку пальцев одного из руководителей, либо, — и этот вариант вызывал наибольшую степень глубокого экзистенциального ужаса — он начинал терять хватку. Становился вялым и пассивным. Вещи сливались в его голове в вязкую кашу. Он утрачивал энтузиазм перед задачами, что раньше заставляли его глаза загораться азартом.
Он часами держал ручку над пустым листом и не знал, не понимал, с чего начать вступление к статье. Молча пялился на разноцветного Карнозавра, — да, он не поленился выяснить, кого конкретно ему подарили — на Эллиота за стеклом, на хирургические тренажеры, валяющиеся на краю стола и едва напоминающие свой изначальный облик из-за тысяч завязанных узлов и сотен разрезов. Снова на пустую бумагу. Неуклюже, хриплым от долгого молчания голосом, пробовал спросить, как, по мнению Людвига, стоило начать текст, или какую формулировку использовать, будто на его счету не было десятков таких же публикаций, одна лучше предыдущей.
Он оставлял стопку белоснежно чистой.
Ему удалось узнать, куда исчез доктор Кларке. О да.
В список волонтёров на роль подопытных из-за обнаруженного во время планового обследования неоперабельного рака.
Харли оцепенел, когда увидел это имя среди сотрудников, по тем или иным причинам списанных с предприятия. Это не желало укладываться у него в голове. Это, должно быть, какая-то ошибка, думал он, но воспоминания о постоянном кашле и болезненной слабости говорили об обратном.
Это был первый раз в его карьере, когда он испытал отвращение от мысли о предстоящей операции.
Он нашёл Томаса в предоперационной палате, но слишком долго не мог заставить себя войти. Читал анамнез, вглядывался в смутные очертания в матовом стекле, теребил маску, и очнулся только после того как доктор Руш осторожно коснулась его плеча. Спросила, не хочет ли он отказаться от консультации. Что ему не обязательно взваливать это на себя. Они найдут кого-то другого для проведения операции. Бруно или Энтони, к примеру.
Харли взъелся от одного только упоминания их имён. Они всё испортят! Выполнят работу спустя рукава, так ещё и навсегда запомнят этот момент слабости Сойера и будут скрыто насмехаться при любом удобном случае.
К тому же… Харли хотел уговорить Томаса на одну идею.
Раздражённо оттолкнув руку Камиллы со своего плеча, он без стука вошёл в комнату, и только появившаяся уверенность растворилась без следа, когда болезненно осунувшийся, лежащий под капельницей доктор Кларке попытался улыбнуться ему и сразу сдался. Он выглядел на двадцать лет старше своего возраста. Лишился большей части волос. Хрипло и с усилием дышал с помощью дыхательных трубок.
И при этом в его потускневших глазах появилось облегчение, стоило ему увидеть Харли.
— Я рад, что это будешь именно ты. — выдавил он после нескольких бесконечных минут сухого кашля, и это признание оборвало последние ходы к отступлению. Даже если бы он хотел отказаться, то теперь уже слишком поздно. Ему внезапно стало мало места, мало воздуха, мало земли под ногами. Харли сделал первое, что пришло ему в голову, и потянулся за стаканом с водой на прикроватной тумбочке.
— Как Вы… себя чувствуете?
Глаза доктора Кларке чуть округлились.
— Не стоит. Я не… — он прервался, кивнул в знак признательности и отпил воды, после чего продолжил, и что-то в его тоне неприятно кольнуло. Будто ему снова делают нравоучения. — Я не хочу, чтобы в нашу последнюю встречу ты пытался вести себя неприятным тебе образом. Я же знаю… кха!… что для тебя это работа, и ничего большего.
Укол тошнотворного отторжения оттолкнул его назад, потащил прочь из палаты, но Сойер заставил себя остановиться, сжав кулаки на анализах.
«Ты был единственным, кто настолько хорошо нашел с ним общий язык, кто разделял его страсть к науке, но твои… тенденции напугают кого угодно.»
Горькое послевкусие осело на языке. Насколько бы легче ему было правда ничего не чувствовать. Быть таким, как о нём думают. А ведь он… последовал совету Поппи. Смягчился, проявил человечность, договорился вместо обычной жесткости. Был понимающим к чужим страданиям.
Какая ирония, если это наоборот вызвало эффект зловещей долины.
— Хорошо. — он отвернулся к бумагам и суетливо принялся листать, путаясь в слипающихся воедино, не поддающихся подёргивающимся пальцам документах, в поисках нужной страницы, тщательно избегая взглядом койку. — Перед началом процедуры я хотел предложить другой вариант. Во время подготовки к эксперименту 1170 я работал над технологией изоляции раковых клеток и трансплантации очищенных от их влияния органов в новое тело. В Вашем случае процесс может оказаться ещё проще за счёт значительно меньшей площади поражения, даже учитывая неотработанность…
Рука, на удивление сильная, схватила его за запястье и в этот раз рвение дёрнуться в сторону стало непреодолимым — Харли окаменел, все мышцы тела напряглись, готовые остервенело отцепить от себя ненавистное, непрошенное прикосновение, и остановила его от необдуманных действий исключительно непрестанно пульсирующая в затылке мысль, что было бы совершенно жалким повести себя так с смертельно больным человеком.
— Если это то самое, о чём ты… кха!… пишешь научную работу, то не нужно напрягаться ради меня. Оно же ещё не готово.
— Именно поэтому мне и нужна бóльшая база примеров применения этой технологии! — вспылил Харли, но тут же осёкся, когда показатели пищащего у стены кардиографа опасно искривились. — Неужели Вам самим не хочется попробовать? Это может стать прорывом в лечении тяжёлых заболеваний лёгких при противопоказаниях к обычной трансплантации.
— А кто тебе сказал, что мне хочется выжить?
Пальцы медленно разжались. Харли с нарастающим недоумением проследил как ладонь падает на постель, а услышанное отказывается укладываться в его сознании.
— Что? — тупо переспросил он. Голос предательски дрогнул. Доктор Кларке тяжело вздохнул.
— Посмотри на меня. — отрешённо хмыкнул он, взмахнув рукой с капельницей. — Что дадут этому дряхлому телу лишние два, три, четыре года. Мне не станет легче. Наоборот, обнаружат рак ещё чего-то. Или ухудшение артрита. Или прогрессирующую деменцию. Что угодно. А кто позволит мне сделать эвтаназию? Это было бы лучше эвтаназии. Я не хочу никаких «инновационных лечений». Я хочу уйти с миром и по возможности помочь вашей ежедневной работе, а не всяким вычурным выдумкам. Прости, что отзываюсь вот так, но многие так считают.
Нет, он не простит.
И это признание выбило из Харли остатки желания проявить хоть каплю сочувствия.
С оглушающим хлопком он вернул на место ознакомительную брошюру с описанием процедуры и развернулся к выходу.
— О, всё отлично. Просто прекрасно. Я Вас понял. В таком случае встретимся в операционной.
Дверь захлопнулась за его спиной до того, как Сойер услышал бы ответ. Любой ответ. Он запомнил только путь в гардероб и подготовку перед операцией — да и те прошли в тумане, за дымкой, не желающей покинуть линзы его очков, за ощущением, будто конечности на восемь часов одолжил кто-то другой, оставив его среди пульсирующих болью слов и взглядов. Что насколько бы успешным и востребованным специалистом он не стал, но для большинства он навсегда останется выскочкой с чушью вместо дельных идей. Что его никогда не примут, ведь он высокомерный, и заносчивый, и нелюдимый, и ему не стоит даже пытаться быть кем-то другим, чтобы в этот список не попало ещё с десяток антисоциальных черт. Что его считают психом одни и маньяком другие.
И что доктор Кларке был прав — его проект не просто не готов, но и, скорее всего, никогда не будет. Ведь никто так и не согласился помочь ему с Эллиотом. А значит, что на публикации уже можно ставить крест. Кэтнап злорадствовал пуще прежнего, Хагги, пусть и кажется размышляющим над предложением, на деле так ни разу больше на диалог и не вышел. Остальные, поддавшись «благотворному» влиянию своих негласных лидеров переняли идентичный паттерн. Единственной надеждой Харли была запланированная на следующую неделю операция для Мамочки. Мэри Пейн была… специфичным ребенком. Если Сойеру удастся на этом сыграть и не позволить отправить её под влияние мисс Грейси после превращения, и если им удастся спокойно поговорить, то шанс ещё теплился.
Если. Слишком много если и слишком мало времени.
Меньше месяца до конференции.
Никакого плана действий.
Операция непостижимым образом высосала досуха все его силы, потому, устало приказав доктору Ньюман завершить за него отчётность и доставить Томаса Кларке, его имя Томас Кларке эксперимент 1199 в камеру после… неудачного знакомства с другими, Харли неторопливо поплёлся восвояси. Поздняя ночь перетекла в раннее утро пока он едва не отодрал кожу с рук, мыля и смывая, мыля и смывая, остановившись только когда пульсация в ладонях перебила клубок мыслей. Несвойственно проигнорировал всех шляющихся без дела на его пути подчинённых. Столовая превратилась в пустыню, стоило ему переступить порог. Рассеянным жестом Харли пригладил растрёпанные волосы и попросил достать ему с витрины несколько булочек. С минуту недвижимо пялился на каждую. Затем принялся тщательно проверять упаковки, в сонном, но всё же нервном ожидании, что какая-то точно окажется повреждена и тогда у него появится повод выйти из себя, стряхнуть странную и пугающую пелену, но не обнаружил никаких разрывов или вмятин. Хорошо. Отлично. Значит, они безопасны. Зачем он вообще выдумывает себе поводы для нервотрёпки?
И почему эта привычка вернулась настолько не вовремя?
За размышлениями о том, какую оставить на потом для Квинна, он снова очутился перед стальными дверьми камеры Прототипа. Харли невесело усмехнулся и начал вводить код доступа.
Пора бы уже создать свою пословицу — все дороги ведут к Эллиоту Людвигу.
Спираль титанового хвоста сплелась вокруг паучьих лап в углу, но, к своему огорчению, Сойер не увидел, чтобы хоть одно пёстрое одеяло торчало среди этого переплетения конечностей. Разбросанные горки лежали на своих местах. Узелок из халата также даже не развязали, чтобы посмотреть на содержимое. Странная металлическая крошка поясом растянулась по полу, но он не сумел определить её происхождение. Только камера недвижимо смотрела перед собой под потолком.
Харли грузно упал на стул, тут же сгорбившись, когда спину прострелил болезненный спазм, и положил на стол перед собой упаковки с едой.
— Зачем я вообще пришёл. — с тихим вздохом он подпёр щёку и подтянул к себе одну из обёрток, ту, что показалась ему изначально самой привлекательной, переведя тем временем взгляд на стекло. — Я надеюсь, ты не против, если я тут поем. В столовой ужасно шумно.
Интересно, как долго ему удастся врать в первую очередь самому себе, отпуская такие комментарии? И в какой момент Эллиот не выдержит первым и спросит, почему теперь Харли не ест нигде кроме его комнаты наблюдений.
Внезапная мысль ударила в голову как раз когда он распаковывал сэндвич — за все эти пару месяцев ему ещё ни разу не довелось увидеть как Эллиот ел. Вообще что-либо. Все эксперименты постоянно нуждались в еде, а некоторые даже слишком сильно из-за их большей схожести с животными, чем людьми, как например Бокси Бу, однако Прототип являлся совершенно автономным. Эта, казалось бы, банальная мысль не посетила его за всё это время. На самом деле… к своему стыду Харли медленно осознал, что он в целом интересовался у Эллиота чем угодно, но не такими бытовыми вещами. Его никогда не заботило какая у него рутина, чем тот занят пока Сойер отсутствует или что из обычных человеческих вещей он способен делать.
Странное, неуютное чувство вспыхнуло у него в груди и он отложил еду в сторону.
— Эй! — позвал он. Груда металла в углу камеры даже не дрогнула. — Мне стало интересно, а тебе самому нужно есть? Если нет, выяснив причину я бы сильно облегчил существование для новых экспериментов.
Ожидаемо, Эллиот снова никак на него не отреагировал.
— И нужен ли тебе сон? — не унимался Харли, поднявшись со своего места и сделав шаг к стеклу.
Вопросы стали подниматься из глубин, о существовании которых Сойер прежде и не догадывался. Видит ли Эллиот сны? Насколько изменилось его самовосприятие после возвращения воспоминаний? До сих пор ли это тело для него инородное или спустя два года вспомнить и сравнить с ощущениями человеческого он уже не в состоянии? Чувствует ли боль или фантомный её эквивалент?
Что он вообще чувствует?
Нервным движением он схватил со стола сэндвич и, пусть аппетит пропал окончательно, заставил себя откусить небольшой кусочек, монотонно пережёвывая дабы отвлечься от роящихся в голове мыслей. Больше всего на свете ему бы хотелось сейчас попасть в чужую — попасть и покопошиться там, перерыть каждую полку и каждый шкаф, разворошить, развернуть к себе, чтобы посмотрел, или выслушал, или ответил.
Желание быть выслушанным ощущалось самым значимым. Особенно сейчас. Особенно после…
Рак. Рак. Этот чёртов рак. После опыта с Оливером у него практически получилось разработать похожую технологию, но без необходимости полностью заменять тело на новое. Практически. И ради чего?
Еда больше не лезла в рот. Сойер отложил сэндвич и уставился на стоящего на столе динозавра. Перед его глазами против воли вставали образы того, как экспе… нет, Томас едва не оказался разорван на куски другими игрушками. Как пришлось потратить множество часов, чтобы снова сшить его воедино, кусок к куску, орган к органу, но даже это не помогло, потому что его и без того ужасное состояние ухудшилось, не смотря на то, что никаких просочившихся в новое тело раковых клеток они не обнаружили. Жалел ли он о своем решении? Переосмыслил ли он своё отношение к проводимым экспериментам, став одним из них? Испытывал ли он постоянную боль или его дезориентация была признаком блаженного неведения и отсутствия чувств?
Взять и избавиться от бывшего коллеги таким образом было внезапно значительно тяжелее, чем Харли себя уверял. Они едва ли общались помимо важных рабочих вопросов, максимум когда старший коллега встревал чтобы заступиться за своих подчиненных, снова перепутавших тесты для детей, или когда видел как Харли посылает кого-то в отдел Ловитца и просил напомнить разгильдяю о том, что нужно поторопиться с отгрузкой приехавшего товара. В остальном их едва можно было назвать знакомыми. Когда пару месяцев назад Риттерман притащил ему несколько трупов для проведения экспериментов, чтобы после допроса незаметно избавиться от изувеченных остатков тел, это уж точно не сказалось на нём так, как сейчас. Почему-то видеть на операционном столе знакомое лицо отличалось от всего этого, отличалось от тех детей, пусть даже он знал и их, но дистанцироваться от них на порядок проще, чем от собственного коллеги. Наверное, именно поэтому в университете им неустанно повторяли, что хирургам запрещено оперировать близких. Что это может оказать серьёзное психологическое влияние. Что любая неудача в процессе потом будет восприниматься на личный счёт. Раньше Харли считал это всё сентиментальной глупостью. Сейчас же он перестал быть так уверен.
Он медленно оторвал взгляд от игрушки, переведя его на огромное металлическое тело за стеклом.
Интересно, каково бы ему было, если бы пришлось смотреть на лицо Эллиота под своим скальпелем?
Успеть отреагировать на судорожные спазмы желудка у него не было ни единого шанса — в следующую секунду все те крохи еды, что Харли успел в себя запихнуть, вновь оказались на столе, в перемешку с язвенно-зелёной жёлчью и тёмно-бордовыми комками, болезненно напоминающими свернувшуюся кровь. Горло прожгло омерзительным привкусом, а глаза мгновенно заслезились, когда его перегнуло пополам неожиданным приступом. Продлился тот не долго, — впервые за эти месяцы он не жалел о том, что так мало ел в последнее время, а наоборот был этому рад — но едкий кашель с примесью кислоты не отпускал Харли ещё несколько минут, перед тем как наконец стихнул окончательно.
— Чёрт. — прохрипел он, отчаянно хватаясь за еще не выпачканный край стола, теряя и безуспешно ища потерянное равновесие. Ему хотелось рассмеяться над собственной слабостью и сентиментальностью, но одна только попытка открыть рот снова заставляла его ощущать спазмы в животе. Лучше не рисковать.
Наверное, не смотря на его состояние, стоило хоть как-то это прокомментировать. Вряд ли Эллиот сам догадается о причине этого… инцидента.
Харли поднял усталый взгляд — ни одна часть металлического экзоскелета не шевельнулась ни на миллиметр. Ну конечно. Чего он вообще ждал. Зачем отпускать свои комментарии, когда никто не собирается их слушать.
Не важно. Ничего из этого не важно.
Он справится и сам.
Наниматься местной уборщицей в его планы не входило, но и оставлять после себя грязь он считал выше своего достоинства, потому, приложив усилия, Харли медленно выпрямил неустойчиво подгибающиеся ноги, оглядываясь в поисках кладовки, которую он точно замечал в каком-то из углов. Оная нашлась довольно быстро, и, пошатываясь и продолжая на всякий случай прикрывать рот, он сделал несколько несмелых шагов в её направлении. Не хватало еще начать терять сознание прямо в комнате, куда почти никто никогда не заходит и не найдет его вовремя, если ему понадобится экстренная помощь.
Последнее опасение зацепило его, заставило резко затормозить посреди комнаты наблюдений, уставившись в пустоту перед собой.
Если с ним в самом деле что-то случится, поможет ли кто-нибудь?
Если… если он станет таким же бесполезным, от него тоже так избавятся?…
Нет.
Нет.
Тошнота подступила с новой силой. Харли прижал дрожащий кулак к лицу, настолько плотно, насколько была способна его ослабевшая рука, не заметив, как начал качать головой из стороны в сторону.
Нет, они никогда так не поступят. Он важен. Он нужен им. Без него всё на этом треклятом заводе окончательно развалится на куски.
Но… Дыхание перестало его слушаться, и Харли пришлось убрать ладонь, хрипло втягивая ртом воздух, заставляя себя не останавливаться до тех пор, пока слабость в теле не пошла на спад. Было слишком опасно думать о таких вещах в его нынешнем состоянии. Нужно было что-то съесть, или хотя бы попытаться дойти до аптечки и достать таблетки от тошноты, но даже такой простенький план действий уже пробуждал первые признаки нового приступа. Он не знал, что хуже — это, или царапающий где-то на краю сознания страх, что он уже стал бесполезным. На протяжении нескольких последних месяцев Харли отрицал это как мог, но теперь… Избегать этих мыслей стало почти невозможно.
Ему позволили заниматься любыми исследованиями только если он будет передавать полезную информацию, полученную от Эллиота.
Полезной информации больше нет.
Никакой информации больше нет.
И никакой свободы действий, соответственно, тоже.
Признаваться в этом самому себе было неприятно, но рано или поздно это обязано было случиться. Харли долго пытался убеждать себя, что оказываемое на него давление не играет никакой роли, что он продолжает держать всё под контролем, что ему не приходится отодвигать в долгий ящик по-настоящему важные для него проекты в угоду того, что будет полезно для компании. Но пора было принять, что он уже потерял как минимум половину собственной ценности в глазах Лэйта, когда стало понятно, что больше он не способен заставить Эллиота вспомнить что-либо полезное.
Точнее, не вспомнить — рассказать об этом вслух. Гораздо более сложная задача.
Харли ткнул рукой в панель управления с гораздо большей силой и злостью, чем того требовалось. Дверь подсобки послушно отворилась, словно испугавшись, что он вовсе проломит её, если она будет стоять у него на пути еще хоть секунду. С не меньшим остервенением он схватился за первую попавшуюся тряпку, а затем резко развернулся на пятках, — Харли пожалел об этом, когда мир вокруг потух и перестал ощущаться как положено, вернувшись в норму только через добрые несколько минут — и направился обратно, невольно проклиная свою привитую чистоплотность. Самый худший вид профессиональной деформации из возможных. В последнее время Сойер невольно обратил внимание, как следовать этим привычкам становится всё сложнее. Всё тяжелее заставлять себя не игнорировать собственный небрежный внешний вид. Всё тяжелее придерживаться расписаний, планов, графиков. Всё тяжелее не засиживаться допоздна за любой работой, обеспечивая себя первыми признаками хронической бессонницы, и вернуться в свою квартиру для поддержания подобия рутины, а попав туда — силой вытаскивать себя из кровати по утрам, когда тело ныло и отказывалось шевелиться, а мозг упорно нашёптывал остаться и никуда не идти.
Недавно Харли всерьёз начал воспринимать это не как раздражающий бред, а заманчивое предложение.
Но ему нужно было приходить на работу. Нужно было проводить эксперименты и исследования. Нужно было ломать голову над медицинскими атласами, научными статьями и анализами, в попытках скомпилировать это вместе. Нужно было садиться и работать над созданием новых, прорывных методов лечения.
Если он поддастся сомнениям и хандре, кто тогда завершит всё это?
Он не заметил как вернулся обратно. Как остановился у стола, однако вместо того, чтобы оглядеть фронт работ, его взгляд намертво прилип к точке на полу. К месту у стекла. Обрывкам фотографии. Его вторая рука рефлекторно дёрнулась к нагрудному карману, и Харли хмыкнул, заметив за собой эту, как оказалось, привычку. Теперь он едва ли был способен вспомнить, каково было ощутить тот кратковременный триумф, учитывая, насколько незначительным теперь казался тот фарс. Не то чтобы Харли правда жалел… Больше о своей тогдашней недалёкости и поспешности, что стоили ему всего прогресса ценой мимолётного удовлетворения. А Теодор так до сих пор и не согласился принести хоть какую-то пользу. Подстать своему кумиру.
На какие ещё уступки придётся пойти, чтобы они оба прекратили упрямиться?
— Какая дурость. — Харли перемнулся с ноги на ногу, взвешивая решение. В голове крутились десятки язвительных колкостей, что так и просились на язык от этой непрошеной сентиментальности, но Сойер попридержал их на потом; вместо этого он наклонился и подхватил все ошмётки бумаги, сжимая пальцы плотно, но осторожно. По какой-то причине он даже не был удивлён, что они не пропали за такой длительный период времени — казалось вполне ожидаемым, что никто кроме него в здравом уме не станет соваться к самому опасному эксперименту на всём заводе. Уборщики явно не исключение.
Лицо Харли само собой скривило гримасу отвращения и безнадёжности. Ну конечно. Уборщики. Сегодня ему придётся сыграть их роль.
Быстрым движением засунув кусочки в халат, он наконец добрался до пункта назначения. Деревянная поверхность даже успела чуть подсохнуть, но липкая субстанция на ней вызывала только безысходный выдох и желание опустить руки, даже не начав. Сколько бы лет ни прошло, но Харли никогда не сможет привыкнуть. Не после того, как всё детство напролёт он был вынужден оттирать алкоголь и рвоту со всех поверхностей в родительском доме, только потому что отец был свято уверен, что умрёт без ежедневного прикладывания к бутылке.
Злость окутала его. Нет. Только этого не хватало. Харли сделал несколько круговых движений по столу, стараясь не задеть окружающие предметы, но при этом поскорее закончить с этим ставшим внезапно стократ более мерзким делом. Подумать только, а ему казалось, что хуже настроение стать уже не сможет.
Если он не отвлечётся прямо сейчас, то точно перевернёт этот стол быстрее, чем успеет снова взять себя в руки.
— Ты мог бы… хотя бы просто поговорить со мной. — Харли медленно отбросил в сторону уже ненужную тряпку. — Что-угодно. Мне всё равно. Неужели тебе самому этого не хочется?
Взгляд сам собой метнулся в сторону горы одеял у входа в камеру. Она по прежнему не сдвинулась с места, как и остальные вещи. Кроме, — и это он заметил только сейчас, устало переходя от одного пёстрого островка к другому — нескольких механических безделушек, что Харли принёс два дня назад — те отсутствовали на своих положенных местах, однако детали от них валялись на полу. Ах, так вот откуда взялся странный мусор. Интересно, почему именно они так сильно не понравились Эллиоту, что он решил их разбить? Во всяком случае это было показателем того, что он двигается по камере, а не лежит всё время неподвижно. Вполне возможно, что похожими методами удастся заставить его разговориться. Со временем. Рано или поздно это точно случится, нужно просто быть терпеливым и подождать. Даже если у него в груди каждый раз усиливалось тянущее чувство тоски, что Харли упорно душил в зародыше с попеременным успехом, но он обязан быть терпеливым и первым проявлять инициативу.
Терпение и терпимость, да?
Да, он сделает всё сам.
— Знаешь, — его губы прорезала непрошенная, кривая улыбка. — Вчера я оперировал Томаса Кларке. Думаю, ты даже помнишь его. Тридцать шесть лет опыта работы. — Харли хмыкнул, поведя бровью, но некому было смотреть на него сейчас, чтобы понять, что он имеет ввиду, потому он продолжил, тихо и задумчиво: — Внушительный срок, и всё только для того, чтобы обнаружить у себя неизлечимый рак лёгких. Я… предложил ему другие варианты. Как-никак, именно ради этого я и планировал создание моего проекта. Многие мои теории уже практически удалось реализовать, однако… Он отказался.
Холодное стекло приятно остужало, когда Харли медленно наклонился и прижался к нему лбом, безразлично наблюдая, как его дыхание образует пар.
— Сказал, что ничего ещё не готово. Что я просто потрачу на него силы и время, и всё будет впустую. И что он не желает спасения. Даже если бы оно уже было рабочим.
Вкус горечи во рту упорно не желал уходить. Казалось, будто он только нарастает вновь, по мере того, как Харли волей неволей окунается в события предыдущего дня.
— Но я уверен, что в новом теле долго он не протянет. Мне удалось полностью избавить его от рака, однако что-то убивает его изнутри. И из-за чего-то остальные не желают принимать его. Мы оставили его в одиночной камере после экстренной операции из-за… нападения других игрушек, но я сомневаюсь, что он долго протянет.
Это было несправедливо. Почему он не согласился на идею Харли? Его всё ещё можно было спасти не смотря ни на что. Зачем Сойер вообще занимается всем этим, если никто не хочет принимать его идеи? Если они так и останутся заброшенными навсегда? Если он так и не сможет спасти ими хоть кого-то? Если этот прогресс никому не нужен?
Кривая улыбка померкла, и Харли дёрнул углом рта, издав смешок, лишённый всякого веселья.
— Хах. Забавно. Тебе наверняка будет всё равно, если со мной случится то же самое.
Холод, пугающий своей реальностью, пробил тело насквозь и пальцы Харли сжались на стекле в ужасной судороге. Дыхание застряло где-то в диафрагме. Он отпрянул. Ноги онемели, отказавшись унести его отсюда. Внезапно, желание оказаться где-угодно ещё пересилило здравый смысл. Пересилило жажду получить ответ. Любой.
Что, если Эллиот подтвердит, что это правда?
Что, если он ответит?
Харли не знал, не хотел знать. Почему-то сама мысль об этом теперь начала казаться самым ужасающим кошмаром на свете, от которого не проснуться, которому невозможно сопротивляться, который неминуемо утащит его на дно. Куда он и так начал падать, раз вообще позволяет себе подобные размышления.
Но Харли не мог допустить, чтобы слова Эллиота, жгучие, режущие в самое нутро, в очередной раз лишили его опоры под ногами, отняли у него всё, ради чего он так упорно трудился десятилетиями.
Потому он развернулся и пошёл прочь.
Ничто не доставляет мне больше радости, чем дарить детям улыбки. Я счастлив быть тем, кто пробуждает в них надежды и мечты. Ведь только надежды и мечты помогут нам создать лучшую версию мира, — и методично комкать в руках сфабрикованные бумаги о удочерении, пока Мэри оглядывалась по сторонам и с нетерпением ёрзала на сидении.
А ведь Сойер ещё собирался попросить её о помощи после превращения. Насколько же легко было думать об этом в теории, хах. И насколько жалким обернулось на практике.
Но, к его вящему изумлению, она согласилась. Где-то посередине пути к операционной у Харли всё-таки хватило смелости прекратить игнорировать её пугающе-оптимистичные вопросы и задать в ответ свои, и только после того, как они сорвались с его языка, Харли в полной мере понял их меркантильную расчетливость и гнусность по отношению к обычному ребёнку.
Он готовился превратить её в пластиковую химеру и при этом интересовался, сможет ли она не принимать этот факт слишком близко к сердцу и стать его глазами и ушами среди других игрушек.
А после опыта с Джереми Харли даже позволил себе поверить, что ниже падать ему уже некуда. Какой же он лицемерный ублюдок.
Эллиот был прав во всём насчёт него.
Осознание медленно осело где-то в гиппокампе и впервые в жизни Харли пожалел, что не в состоянии прооперировать самого себя. Что он не может вырезать собственную память. Собственные эмоции. Он тупо уставился на новую игрушку, и больше не был в состоянии слить в голове воедино слова «эксперимент 1222» и «Мэри Пейн». Не после того как, очнувшись, она тут же принялась выискивать его взглядом за стеклом, а на гибком пластиковом лице отразилось облегчение, и Харли едва удалось заставить её притихнуть, остановить поток нескончаемых вопросов, чтобы она послушала его просьбу. Уговорить её притвориться, будто те убогие записи с мисс Грейси на ней сработали, чтобы её как можно скорее отпустили к другим игрушкам и она могла рассказать ему хоть что-то. Хотя бы какую-то мелочь. Или попытаться передать Эллиоту, — и на упоминании этого имени Мэри пришлось утихомиривать повторно — что Харли пытается, честно пытается придумать как стать лучше, но ему не удается придумать ничего, чтобы это доказать. Что все потуги неминуемо упираются в глухую стену отчуждения руководителей и ещё более жестокое молчание Людвига. Пусть он подаст знак. Любой. Что Харли на правильном пути или стремится к этому. Что ему сделать. Как не сойти с ума от нарастающей обволакивающей безнадеги.
Что ему сделать, чтобы всё это наконец закончилось.
Он больше не может так продолжать. Он обязан предпринять хоть что-то. Доказать самому себе, что он способен быть не только тем монстром, которым его видят.
Мэри забрали, и дни слиплись в сгусток алого от крови, белого от коридоров и чёрного от металла тела Прототипа. Они неумолимо приближались к концу марта. Ко дню собрания клинического конгресса в Орландо. Ко дню, который Харли должен был ждать с благоговейным трепетом. Но вместо трепета в него с каждым ушедшим днём только сильнее впивало клыки бессилие, и Харли снова и снова обнаруживал себя в кабинетах наблюдения за разными… сиротами, в Тюрьме, в Приюте — где угодно, но только не за рабочим столом в кабинете, там, где лежала нетронутой начатая статья.
И, скорее всего, она останется только начатой уже навсегда.
Чтобы занять себя он всё-таки нашел тех учёных, кого назначили проводить тестирование над Поппи. И договориться с ними оказалось задачей посложнее, чем разговорить Теодора и Оливера вместе взятых. Но всё-таки не настолько, как разговорить Эллиота — в случае оного не сработали бы деньги, в отличие от этих троих. Очень много денег, но тем не менее.
Иногда, — и по мере течения времени Харли стало казаться, что «иногда» превращается в «очень часто» — Сойер задавался вопросом, неужели он единственный на всей этой жалкой фабрике, кто работает не ради зарплаты, премии, повышения, материального вознаграждения. Пусть в данном случае это и облегчило ему задачу. И позволило выполнить всего лишь одно обещание. Даже если ценой нескольких сотен тысяч за каждого.
Оставалось только надеяться, что Лэйт прав один единственный раз в жизни и деньги в самом деле будут значительно более весомой мотивацией, чем любые убеждения, совесть или угрозы.
Надежда получить от Эллиота что угодно истончалась в ничто с каждым уходящим днём. Крохотная часть Харли, ещё не сдавшаяся, готовая на инициативу, верила, что неким магическим образом всё образуется, если Людвиг узнает, что Харли из кожи вон вылез, чтобы вновь нарушить правила руководителей, но не чтобы отомстить, а ради него. Ради его дочери.
Однако его встречает исключительно тишина и безучастная спина Прототипа.
Теперь на столе перед камерой стоял не только подаренный динозавр, но и миниатюрная моделька самолёта из металлических пластин, два резных деревянных человечка и сваренный из стальной стружки цветок мака. Прокручивая их в руках, Харли безуспешно спрашивал о каждом, и ностальгия сжимала его болезненными тисками — ведь раньше он с таким упоением копошился среди проводов, и шестерней, и остатков мышц под титановыми пластинами, восторгаясь каждой скрупулёзно подобранной мелочью, впиваясь взглядом в это инженерное произведение искусства, слушая переменчивый гул множества голосов и отвечая всякими пустяками. Какова же ирония. Ему было интересно именно из-за самого Эллиота. Ему хотелось прикоснуться, нырнуть руками вглубь и не отпускать, потому что это Эллиот. Ему хотелось часами не сводить глаз с шевелящихся паучьих жвал и поблескивающих алых зрачков, отображающих гораздо больше эмоций, чем можно было бы себе вообразить, потому что это глаза Эллиота. Ему хотелось изучить то, что в обычных условиях даже не привлекло бы его внимание, исключительно потому что это было связано с Эллиотом.
Потому что этого захотел Эллиот.
Он так чертовски скучает.
Правда выжигала его лёгкие и глаза, но сил на крики у него нет уже очень давно. Наверное, горит сам его мозг. От ужаса, безысходности ситуации, в которую он загнал не только себя, но и… но и стольких людей. Ему неимоверно повезёт, если никто не узнает о его махинациях с Поппи, иначе те коллеги сначала сами окажутся на его операционном столе, а следом за ними оправится и Харли. И ему повезёт ещё больше, если удастся отстоять перед мисс Гринн его эксперименты.
Нет. Довольно.
Больше он не способен называть их так.
Его подопечных.
Некстати вспомнились слова доктора Вилларда. Харли медленно отложил в сторону деревянную игрушку и накрыл лицо ладонями. Глубоко выдохнул, детальнее вспоминая тот их разговор. Он… мог быть прав. Значительно проще воспринимать эксперименты как кого-угодно, но не как детей, как сирот, однако убегать от этой истины больше некуда.
Это же правда… бесчеловечно.
Эллиот как всегда оказался прав на его счёт.
И вряд ли настолько маленькие подвижки со стороны Сойера имеют малейшее значение.
Он обязан совершить настоящий поступок.
Его ладони упали на поверхность стола. Одна зацепилась за аккуратно сцепленный прищепкой прозрачный файлик и Харли потянулся, чтобы вскрыть его содержимое. Кусочки фотографии один за другим высыпались наружу, заставляя сердце Харли сжаться с новой силой. Он отдал красивую, душевную рамку Эллиоту, а тот даже не желает на неё взглянуть, в то время как он сам судорожно носится с дюжиной бумажек, будто они созданы из тончайшего кружева. Насколько же это жалко. Но конкретно сейчас может помочь ему собраться с мыслями. Придумать очерк плана.
Простенькая мозайка потихоньку складывалась под его руками, когда он начал двигать обрывки то туда, то сюда, в поисках правильного положения в портрете, и первым, как Харли и ожидал, собралась именно улыбка. Эта ужасная улыбка. Мучительная и безжалостная. Он смотрел на неё, лежащую посреди стола, отделённую от тела, будто она принадлежала Чеширскому Коту, и чувствовал только стыд и разочарование, полное истощение того самообмана, что питал Харли силами десятилетия до этого момента, и который подло покинул его сейчас. На завтрашнем конгрессе он уже не сумел бы с такой уверенностью говорить о пользе его изобретений для всеобщего блага ценой небольших жертв, даже если бы его чудом туда пустили с этой речью, просто потому что… он больше в это не верил. Загубил сотни жизней ради ничего. Чтобы теперь не суметь превратить свои теории в настоящую всеобщую хирургическую практику, банально потому что ему не позволяют этого сделать.
Ведь секреты компании обязаны оставаться внутри компании.
И как только он мог быть настолько глупым!
Харли очнулся, сжимая в руке скотч, и оторвал длинный кусок, затем осторожно поднося его к уже готовому ряду из обрывков. Его потряхивало изнутри, но руки, повинуясь этому глубинному, уже навсегда засевшему в мозгу выработанному рефлексу, оставались каменно-неподвижными, продолжая опускаться по чёткой и аккуратной линии, пока не закрепили полосу на месте. Он выдохнул, не осознавая, что задержал дыхание. На секунду осмотрел результат, продолжил заново.
Мысли вернули его к детям, ко всем, кто его возненавидел, с кем он так глупо пытался восстановить и без того изначально ужасные отношения не менее глупыми методами.
Если бы он только мог помочь кому-то из них по-настоящему.
А Мэри? С какой пугающей верой она была уверена, что всё произошедшее с ней это обычный пустяк, забава, в которой она с радостью отыграет разведчика на вражеской территории, где они с Харли на одной стороне просто потому что в её понимании они подружились за то недолгое общение в Приюте.
До неё Харли безуспешно пытался договориться с Теодором и Оливером. Но если… если не вышло договориться, то он может… он может…
Что, если он поможет им сбежать?
Безумная, по-настоящему сюрреалистическая мысль. Настолько, что Харли застыл на месте, доклеив последнюю полосу скотча и теперь уставившись в шокированном ступоре от собственной идеи в радостное лицо на фотографии. Оно подначивало. Уверяло, что так было бы правильно.
Что он был бы способен на такое.
Но он не может! Это же бред! И тут же новая мысль захлестнула его — не может, или же не хочет?
Не хочет снова рисковать, после стольких попыток, обернувшихся против него?
Оторопело, Харли попеременно поднимал взгляд на тушу Прототипа за бронированным стеклом и снова опускал на собранную фотографию. Искал если не ответа, то хотя бы здравого опровержения этой по-настоящему дикой мысли, но с каждой секундой она только сильнее обрастала в его голове деталями, догадками, надеждой.
Разумеется, помочь сразу обоим не получилось бы никогда, но даже один из них — это уже успех. Кэтнапа, — Теодора, Теодора, Теодора, привыкай наконец называть их всех по именам, если хочешь когда-либо наладить с ними отношения — наверняка уже отправили на дежурство в Приют, но Харли ещё мог успеть застать Оливера в лабораториях, до того как он отправится в лобби на ночь. Он понятия не имел, что сделает, что скажет, как собирается объясняться на неминуемо последующие подозрительные вопросы, но это всё сейчас стало абсолютно не важным, впервые за долгие, долгие месяцы он ощутил подобие надежды, подобие стратегии будущих действий, цель, чего ему так мучительно не хватало.
Харли подскочил со стула и лихорадочно заозирался по сторонам. В такой час вряд ли кто-то мог оказаться рядом. Не говоря уже о том, чтобы зайти в комнату наблюдения самого Прототипа. Однако страх быть обнаруженным за такие сумасбродные мысли вспыхнул так же резко, как и погас, когда он с облегчением стёр тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот.
Никто не помешает ему попытаться.
Быстро, но бережно уложив заново собранную фотографию на прежнее место в карман, Харли бросил последний взгляд на Эллиота, а затем решительно направился на выход, по коридорам к нужной камере. Он с трудом представлял за что хвататься первым, идти ли напрямую к камере или может сначала подготовиться — но к чему? Где? Как? Мозг бурлил в попытке переварить всё разом, идеи накладывались друг на друга, сливались воедино, и первые уколы острой мигрени вспыхнули в висках, когда он приложил карту к двери камеры содержания и времени, чтобы найти ответы, не осталось вовсе.
Оливер, бродивший в этот момент у противоположной стены, дёрнул головой в его сторону и оскалился, стоило ему опознать Харли. Шагнул назад, отвернулся, сложил длинные пушистые лапы на груди. Скорее всего уже готовился к очередным уговорам. Не то чтобы Харли мог его винить за такие предрассудки — за прошедшие три недели он приходил больше двадцати раз. Не удивительно, что это осточертело бы запертому в новом теле и вынужденному безропотно выполнять поручения ребёнку. Доводилось ли ему уже убивать? Сотрудников или настоящих нарушителей, что якобы могут ошиваться на фабрике по ночам? Каково вообще… Каково ребёнку не просто столкнуться с этим, но совершить убийство собственными руками?
Если посмотреть на это с такой стороны то звучит в самом деле ужасно.
Харли неуютно поёжился, опуская взгляд на стол, и рефлекторно раздвинул пальцами искаляканные чернильными узорами листы. На деревянной поверхности отчётливо виднелись ровные отверстия от острия скальпеля. Самого скальпеля нигде не было видно.
Нервный смешок сорвался с его губ. Отлично, просто прекрасно. Теперь он начал забывать свои инструменты. Одного диктофона ему было мало. И когда он вообще успел оставить здесь скальпель? И где ещё он мог забыть такие же инструменты? Что он делал скальпелем? Зачем протыкал стол?
Вопросов накопилось так много, что они грозились разорвать его голову на части. Харли медленно вдохнул и выдохнул. Тряхнул головой. Одёрнул руку. Попытки на время выкинуть всё лишнее на задворки сознания едва ли работали, однако, видимо, именно ему придётся первым завязать разговор.
— Доброго вечера. — хрипло поздоровался он. В камере зашумели шаги. Ему снова не собирались отвечать. — Я знаю, что приходил… уже достаточно раз, но мне нужно обсудить кое-что важное.
Он сделал шаг от стола и наконец поднял голову — Оливер наполовину обернулся в его сторону, не опуская скрещенные на груди лапы.
С какого вопроса вообще начать? А ты правда ненавидишь здесь находиться? Я тебя раздражаю? Ты будешь продолжать пытаться выбраться на волю? Поверишь ли ты мне, если я скажу, что сам хочу тебе помочь?
Какая глупость.
И почему его так обделило социальными навыками?
— Ты в самом деле ненавидишь свою нынешнюю жизнь?
Харли понял, что задал неверный вопрос, ещё до того, как получил какую-либо реакцию. Это ужасный вопрос. И, что делало его ещё хуже, он заранее знал ответ. Догадывался так уж точно. Желание заполнить тишину так некстати вклинилось в и без того сумбурный комок в голове Сойера, и теперь он вздрогнул, интуитивно потянувшись, чтобы захлопнуть себе рот, когда пятиметровая тень накрыла его через стекло, а спустя секунду он услышал отчётливое яростное рычание.
— Разумеется, нет! Я так рад! Я в восторге! Мне же так не нравилось умирать в моём настоящем теле, но теперь всё точно просто потрясающе! Спасибо за сочувствие!
Ну молодец. Ты как всегда филигранно подбираешь слова, не так ли? Никак не научишься на опыте с Эллиотом?
Харли почти подошёл обратно к столу.
— Прости. — выпалил он, и всё-таки отступил, когда лапа в синем меху с грохотом врезалась в пуленепробиваемое стекло. Сглотнул. Заставил себя собраться. Его взгляд коротко дёрнулся к замершим камерам у потолка. — Я не это имел ввиду. Точнее, — Харли нервно махнул руками. Слова отказывались собираться в подобие связного предложения. — Это. Но я подразумевал другое. Я не хотел задеть. Я просто…
Куда он вообще ведёт этот диалог? Зачем. Каким образом это вообще подведёт его к нужной теме.
Но искренность же обязана помочь?
— Просто это моя работа. — наконец закончил Харли после нескольких напряжённых секунд тишины. — Ты — моя работа. Результат моих трудов. И я… не могу понять, почему тебе стало хуже, хоть я и вылечил твою болезнь. Почему ты ненавидишь жизнь в новом здоровом теле.
Оливер уставился на него сверху-вниз. Из тени его глаза, настоящие, человеческие глаза, блёкло застыли внутри искусственных бусин, и Харли впервые по-настоящему пожалел, что это настолько сильно мешает считать их эмоции. В отличие от глаз Эллиота, чьё выражение всегда было относительно легко прочитать по степени яркости или движениям лицевых пластин, — и когда он успел выучить такие подробности? — в случае с многими меховыми игрушками свет часто создавал блики на пластике глаз; крайне проблемная, пусть и решаемая условность. Конкретно сейчас отсутствие таковой оказалось бы очень кстати.
— Будь оно всё ещё моим, я был бы на седьмом небе от счастья. — внезапно выдохнул Оливер, и все пространные мысли Харли разом покинули его голову.
— Что?
— Это так не очевидно? Если существовать в виде монстра это так круто, почему тогда ты сам не превратил себя в такого?
— Что? — повторил Харли, и только теперь он почувствовал, как его рука мёртвой хваткой вцепилась в лист на столе. Его снова начинало потряхивать. — Как я могу превратить самого себя? Кто тогда будет руководить работой всех остальных? Это же не принесло бы мне никакой пользы, особенно учитывая, что нельзя выбрать, кем ты вообще ста…
Он запнулся на полуслове. Злость, уже начавшая подниматься в ответ на глупейший вопрос, мгновенно оказалась погребена под ледяной волной осознания.
Никто не дал бы ему выбирать.
Но и он сам никому не предоставлял права выбора. Не просто между вариантами игрушек — права выбора как такового. Хочет ли кто-либо оказаться на операционном столе.
Сверху раздался хмык.
— Сам ответил на свой вопрос.
И правда ответил. Ужасный ответ на ужасный вопрос. Не стоило даже начинать. Не стоило вовсе сюда приходить. Не стоило пытаться.
— Но теперь я тоже кое-что хочу спросить. Почему ты выбрал именно меня? Или это сделал мистер Пьер? Иначе почему он вечно шастает около меня?
— Он выбрал только твою будущую работу. А я всё остальное. — опустив голову, произнёс Харли. — Я просто упирался на списки и на… некоторую помощь со стороны авторитетного мнения, и в тот момент я посчитал тебя самым подходящим.
Его испепеляли взглядом — Сойер мог в этом поклясться. Наконец, он сумел собрать себя достаточно, чтобы разжать многострадальную бумагу из хватки, однако желание куда-то деть руки не пропало. Куда же запропастился скальпель? Сейчас он был бы как нельзя кстати. Или фотография. Нужно вытащить фотографию. Что-угодно, что сумеет немного его успокоить.
— Почему именно я? — нетерпеливо надавил Оливер.
Потому что я хотел впечатлить Эллиота.
— Ты… был лучшим кандидатом. Все тесты…
— Ты мне врёшь.
Два голоса, — настоящий, мальчишеский, и искажённая шумами низкая подделка звуковой коробки — прошипели это в унисон и Харли почти физически ощутил, как ему в спину впиваются ледяные иглы оторопи.
— Я уже спрашивал у мистера Людвига. — продолжил разнобой голосов. Тень увеличилась до таких размеров, что, казалось, перекрыла собой весь мир. Харли тупо уставился на огромного Хагги Вагги прямо за стеклом. Что-то внутри него с треском надкололось. — И он рассказал мне правду. И извинился. Потому что это его вина. Его и твоя! Как ты можешь лезть ко мне с разговорами, когда хочешь, чтобы все говорили тебе правду, а ты сам — врал в ответ?!
Это уже слишком. Почему он пришёл принять решение о организации побега, а в итоге вынужден стоять, будто провинившийся школьник у доски, и молча выслушивать как его отчитывает какой-то ребёнок? Что с ним происходит? Почему он позволяет подобное?
И почему от этого настолько нестерпимо больно?
Ужасно, нестерпимо больно, ведь он знает, из-за чего ненавидит делиться правдой о своих привязанностях и нуждах, а потому убьет себя скорее, чем признает, что эти несколько лет, — на самом деле гораздо, гораздо больше, и это он тоже понимает — Эллиот был движущей силой каждого его решения. Признать это равносильно смерти. Признать это — значит признать финальную, безоговорочную капитуляцию, которую, откровенно говоря, Харли обязан был признать ещё в момент, когда решил, что устроив побег он вернёт себе хоть пару атомов расположения. Харли подверг сомнению свою работу, своё призвание, свою мечту, и всё ради него. Даже если теперь его мутит от прорывающихся наружу ростков боли и сожаления за всех этих детей, но на самом деле он делает всё это не для них. Он делает это для Эллиота. Ради их отношений. Потому что не в состоянии отпустить. Перешагнуть. Оставить позади сорокалетнюю историю и просто идти вперёд напролом невзирая ни на что.
Он не может и именно потому его разрывает изнутри от боли.
Он не может… не может быть как нормальный человек. Не может чувствовать как обычный человек. Столько лет он одновременно проклинал и обожал эту особенность, и насколько был рад, что эти дети, эти несносные, ужасные существа, так похожие на его собственных обидчиков, получат по заслугам, и настолько же теперь ему мерзко от осознания, что он ничего не способен изменить. Он не может изменить, что пришёл сюда только потому что внезапно решил, что Эллиот наверняка обязан одобрить его попытки поступить правильно. Он не может изменить, что ему стало стыдно за расспросы только после того как он спроецировал ситуацию на самого себя. Он не может изменить, что так ужасно устал от постоянного непонимания, что творится в потёмках чужих сознаний, насколько бы много он не копался в человеческих мозгах.
Впервые, впервые за всю его чёртову жизнь он хочет встать на место другого и не может.
Зачем он борется и пытается что-либо доказать Эллиоту, если вот оно — ярчайшее доказательство, что искоренить ненавистную ему в Харли бесчеловечность просто невозможно?
Зачем.
Не проще ли сдаться окончательно.
Поставить точку на сорока годах непрестанной борьбы против течения, против сотен возникающих перед лицом преград.
Или может всё-таки ещё не время?
Он поднял взгляд вверх, к потолку, к чёртовым камерам. Сомнения вновь улеглись до следующего раза. Шестерни в его голове наконец сложились в чёткий узор, дополнили детали проявившегося плана, внезапного и сумбурного, и Харли искренне поразился насколько легко ему далась мысль убедить себя в его правильности.
Да, никуда он не поедет.
Но использует конференцию как прикрытие.
Медленно, он опустил голову, рефлекторно дотронулся до нагрудного кармана, а затем ещё медленней вытащил бережно склеенную фотографию.
— Кажется, я понял, почему тебе нестерпимо здесь оставаться. — произнёс он тихо; достаточно тихо, чтобы камера не отреагировала вновь на звук или не зафиксировала движение его губ, но достаточно громко, чтобы вопрос уловил чуткий слух Оливера.
Тот шевельнулся. Склонил голову к плечу. Ожидал ли он таких слов? Вполне возможно, но не с такой интонацией. Скорее всего нечто злобное, саркастическое, язвительное. Чтобы задеть побольнее. Харли коротко поджал губы, понимая, что, вероятно, последние годы от него в принципе тяжело было добиться какого-либо другого тона. Это уязвило.
— Я могу… — его пальцы плотнее сжались на краях фотографии, он нерешительно всматривался в улыбающееся, радостное лицо, которое так ненавидел прежде, и у которого теперь молчаливо спрашивал совета, правильно ли он поступает. Будет ли Эллиот доволен таким поступком? Этого ли он хотел от Харли? Получить бы ответ хоть на один из этих вопросов. Он мрачно выдохнул. — Я могу организовать побег. Сегодня вечером я обязан уехать на конференцию, но я не стану этого делать, однако алиби у меня появится на следующие несколько дней. В процессе транспортировки на верхние этажи тебя провозят лифтами со склада, у них наибольшая грузоподьемность, я же прав? Оттуда проще всего выбраться наружу. Я подстерегу там и… придумаю как тебя освободить. Дальше ты наверняка справишься сам. Затеряться в лесах вокруг фабрики легче легкого.
Тишина, заполнившая комнату после его тирады, обвалилась на Харли тяжёлой лавиной ледяных камней, накрывшей его с головой и мешающей вдохнуть. Мелкая дрожь начала бить его тело. Хотелось сдвинуться с места, сделать пару кругов перед стеклом, но он заставил себя примёрзнуть к полу, не позволить выдать разговора. То, что он задумал, невероятно опасно. Это может стоить ему жизни. Жизни всех, кто не безразличен ему хоть в какой-то степени. Если… если это вновь окажется ужасной идеей на эмоциях, за которую он поплатится не меньше, чем за выходку с Джереми, это положит конец всему.
Но продолжать жить в прогрессирующей стагнации Харли был не в состоянии.
Он не мог поднять голову, иначе на камере будет заметно, что они продолжают вести разговор, однако это не помешало Сойеру увидеть боковым зрением, как медленно, очень медленно игрушечное тело якобы случайно подходит чуть ближе к стеклу и становится аккурат спиной к той же камере.
— Зачем? — прошипел низкий, недоверчивый голос. Удивлённый.
Харли отдал бы всё, чтобы и самому понять, зачем настолько изворачивается. Зачем ему лезть из кожи вон, чтобы, он был уверен, никогда не получить ничего взамен.
Но… хорошие поступки совершают не ради вознаграждения, не так ли?
— Ты же сам до этого говорил, что я постоянно вру. Я мог бы сказать, что втираюсь в доверие, или хочу, чтобы взамен ты передал мне сведения от Эллиота, но на самом деле… — тихий выдох, и он бережно прячет фотографию в кармане. — Я уже понял, что вы всё равно мне не поможете. Наверное, это было самым глупым из всего, что я делал в своей жизни. Поздравь себя с тем, что сумел заставить меня это признать.
На секунду, он умолк, ожидая колкости в ответ. Так ничего и не получив Харли поёжился.
— Просто… я… Я понял, что не могу больше этим заниматься. Всем этим. Это потеряло всякий смысл. Я люблю науку, пусть многим никогда не понять моей к ней страсти, точно так же как не понять, чего я желал добиться, но я осознал, что это не нужно никому, кроме меня самого. И что никто никогда не позволит мне довести до конца мои научные труды. Сделать их знаменитыми на весь мир. Перевернуть научное сообщество. Что угодно. Я… теперь я бы согласился на что угодно. Но этого больше не произойдёт.
Его пальцы сами собой переплелись и принялись лихорадочно стучать подушечками друг о друга, будто отбивая дикий ритм по клавишам фортепиано. Дрожь не просто потряхивала его — она крупно сотрясала всё его тело, и Харли рвано повернулся, прикладываясь спиной к облегчающей прохладе стекла. Честно говоря, ему было плевать, насколько жалко он выглядит в глазах Оливера. Признание тщетной ненужности его кропотливого труда выжало из него последние соки.
— Так что пока я могу сделать ещё хоть что-то, — всё-таки выдавил Харли из своего удушливо саднящего горла. — Я попытаюсь это сделать.
Это так напоминало его разговор с Поппи. То же недоверие, те же внутренние колебания, то же желание и невозможность полноценно понять. И тоже никакой гарантии, что план не развалится у него под ногами. Харли правда мог наобещать что угодно, вот только толку то? Вновь станет хуже, чем было. И вновь он окажется перед выборами из двух ещё худших зол.
Уж что-что, а то, что всегда может стать в тысячу раз хуже, Харли усвоил сполна.
Сзади раздался несильный стук покрытой мехом лапы по стеклу.
— Если это правда, то я никуда не пойду без Джессики.
О боже, только не это.
Нервный смех пробился наружу сам собой, но стих так же быстро как и начался, когда до Харли полноценно дошёл смысл этого требования.
— А ты решил не мелочиться, я погляжу. — хмыкнул он. — Ты хоть понимаешь, что вытащить одного тебя уже почти невозможно?
— Тогда зачем предлагал?
— Ты заставляешь меня всерьез задуматься над тем, чтобы взять свои слова назад.
За спиной раздражённо фыркнули. Стук по стеклу повторился.
— Ну и забирай. Хуже для нас всё равно быть уже не может.
Насколько же ты заблуждаешься.
Но это тем не менее было неожиданно больно и неприятно. Насколько мало верили всем его словам, если Оливер так легко принял, что никакого спасения ему изначально и не светило? Никто из них не верил ему ни на грамм. Именно поэтому и не желали идти навстречу.
И именно поэтому сейчас он обязан любой ценой доказать им, что они ошибаются на его счёт.
Он не…
Он не такой монстр, которым все его видят.
— Хуже может быть всегда. — почти беззвучно выдохнул Харли, и наконец сумел оторвать себя от стекла, принимая окончательное решение. — Раз ты так хочешь, то будет тебе твоя Джессика. Я что-нибудь придумаю. У меня осталось около получаса.
Оливер буравил глазами его спину пока Харли начал медленно отходить, и ему даже не нужно было иметь глаз на затылке как у Эллиота чтобы ощутить этот оценивающий, неверящий, наполненный скептицизмом взгляд. Взгляд, который был направлен на Харли столько десятков раз за все сорок лет его жизни, что стал ощущаться совершенно естественным. Ожидаемым. Будто ничего другого и не может быть. Будто он всегда обязан кому-то что-то доказать. И даже за все эти годы привыкнуть у него не получилось. Внутри поднималась волна протеста, он в ярости принимал брошенный ему вызов, и каждый божий раз заставлял пожалеть о пренебрежительности, о том, что его снова недооценили, о том, что никто не ценит его заслуги и знания. Но неверие Оливера вызвало только печаль. Скупое жжение где-то под сердцем, на которое не осталось просто никаких сил. Харли молча ушёл под этим взглядом, а ожидаемый подъём энергии и сил так и не наступил, и он снова остался один, и снова без понятия, что делать дальше, и разговор не помог от слова совсем. Не подарил и крохи уверенности.
Не избавил от этой тупой, ноющей по всему телу усталости.
Желание вернуться обратно к камере Эллиота стало нестерпимым, но он не мог. Время нещадно утекал сквозь пальцы. Его нельзя тратить на глупости. А если он вернется, то, Харли был уверен, ему не хватит духу довести план до конца. Он трусливо подожмёт хвост и спрячется. Потеряет всякую волю на глупое и бессмысленное геройство.
И о чём он только думал, когда раздавал направо и налево обещания! Как он протащит огромного синего и розового монстра под камерами и под носом у сотрудников так, чтобы никто ничего не заметил? На что он надеется?!
Ноги сами вынесли его наверх, по лестницам и развилкам, ведущим к Приюту и на выход. Он мог кого-то поискать. Может в такой поздний час кто-то ещё остался. Настолько же помешанный на работе, как и он сам. Но даже так… какой безумец согласится помочь? Особенно когда у Харли нет чётко очерченного плана; только идея, но на складе может произойти абсолютно что угодно, а он явно не в подходящем состоянии, чтобы просчитать каждый возможный риск.
Как же сильно он ненавидел свою привычку во всём до последнего сопротивляться обстоятельствам даже в самом очевидно проигрышном сценарии. Насколько легче бы ему жилось без этой манеры.
Темнота сбоку от него внезапно шевельнулась и в ней вспыхнул небольшой огонёк. Харли вздрогнул. Вскинул голову, принявшись с опасением всматриваться. Огонёк вспыхнул вновь, сопровождаясь коротким щелчком. Послышались тихие скомканные маты. Неужели ему повезло наткнуться посреди огромной фабрики именно на уходящего домой Лэйта? На мгновение Харли был готов отступить, разом растеряв всё желание искать людей для помощи его плану, уже сделал шаг назад, вот только силуэт… Силуэт казался слишком низким для Лэйта. Слишком худощавым. Без обычно небрежно накинутого на плечи пиджака. И голос шептал совсем не по-мужски.
Внезапная догадка пронзила его и Харли изумлённо застыл, так и не начав свой побег.
Чарли! Это же была Чарли! Без белого медицинского халата узнать её на фоне тёмных коридоров было куда сложнее, но это была именно она. Через её плечо была перекинута тёмная спортивная сумка, в руке странный, небольшой блеснувший предмет, сильно напоминающий зажигалку, и в обычной ситуации Харли бы с крайним негодованием попросил её не курить мало того, что внутри здания, так к тому же прямо под знаками, предупреждающими о возможности создания пожароопасной ситуации, но сегодняшний день во всём отличался от других. И сегодня ему была нужна её помощь.
Он стремительно пошёл ей навстречу и доктор Мофф замерла, удивлённо выгнув брови, вытаскивая уже зажатую между зубов сигарету.
— Харли? — воскликнула она. В полутьме ему не удалось разглядеть, как именно изменилось выражение ее лица, но она юрко спрятала сигарету обратно в пачку. — Я уже иду на выход, не волнуйся, я не собиралась курить внут…
— Я хотел поговорить о конференции. — перебил её Харли, и остановился, переводя дыхание.
— О! А почему ты ещё не собрался? Нам всем нужно в отель к восьми, иначе пропустим заселение и…
Руки Харли вцепились в её плечи ещё до того, как он сумел бы остановить этот отчаянный жест.
— Послушай. — сбивчиво зашептал он, и Чарли, извечно шутливая и жизнерадостная, наконец восприняла его всерьез. — Меня не будет на конференции. Я останусь здесь. Передай… Передай, что произошла ошибка, и выступать с речью о знаменательных научных открытиях этого года будешь именно ты, а не я. Да, именно ты! — чуть прикрикнул он, когда её глаза округлились как блюдца и она уже открыла было рот, чтобы ошалело возмутиться. — Мне всё равно… всё равно не удалось добиться разрешения на публичное распространение… моих исследований. Зато ты! У тебя будет шанс показать всему континенту свои таланты и ты прекрасно знаешь, что мои слова это не пустой звук! Придумай что-нибудь о том, что я там был, но меня не заметили. Затерялся в толпе. Что-угодно!
На секунду, его руки сжались сильнее, но затем обмякли и опали, и спустя несколько секунд он тихо добавил:
— Пожалуйста.
Тирада окончательно его опустошила и Харли понуро выжидал окончательного вердикта. Он уже начал видеть перед глазами картинку, как доктор Мофф залепливает ему пощёчину и кричит о непрофессионализме, или обвиняет его в разрушении всех их планов, или с подозрением выпытывает, что настолько важного появилось в его жизни, что оно оказалось важнее этого монументального для любого врача события.
Но она не стала делать ничто из всех пронёсшихся в его сознании вариантов.
Вместо этого несколько минут кряду она таращилась на него, словно увидела впервые в жизни, а затем… Затем её взгляд смягчился и она плавно положила ладонь ему на плечо.
— Хорошо. — выдохнула она. — Я не знаю, зачем тебе это понадобилось, но я помогу. По дружбе. Но только в этот раз!
Сердце Харли ухнуло вниз, а затем рывком вернулось обратно и принялось судорожно колотить по рёбрам кувалдой.
По дружбе?..
Он отстранился, силясь осознать, переварить услышанное, и рука Чарли зависла в воздухе в том месте, где только что лежала на его плече, оставив призрачное прикосновение теплоты. Смятение и тревога, уже начавшие прорастать в первые признаки паники, отступили с такой лёгкостью, будто не из-за них Харли был готов лезть на стены и завыть под потолком от полнейшей пустоты на месте плана действий. Доктор Мофф закачала головой, внезапно улыбнувшись каким-то своим мыслям. Её рука медленно опустилась.
— Ты понял только сейчас? Если бы я не считала тебя своим другом, я бы не задерживалась в лабораториях часами после окончания рабочего дня целые полгода, только чтобы следить за твоим состоянием и в случае чего вовремя оказаться рядом. И не выгораживала бы тебя перед остальными. Даже сегодня я ждала тебя, потому что мы последние, кто ещё не отправился в город, но раз такое дело… Я сделаю всё возможное, чтобы никто не заподозрил твоё отсутствие.
…Настолько странно. Инородно. Харли почувствовал себя самым слепым и недалёким человеком во вселенной.
Как только он мог быть настолько уверен, что совершенно одинок на этой фабрике?
— …С-Спасибо. — выдавил он и пристыжено опустил взгляд в пол, уже который раз за день. Не заметил как заломил руки и повторил чуть увереннее: — Спасибо.
Чарли фыркнула.
— Прекращай уже, ты сам на себя не похож. Аж жутко.
— Из-за того, что я тебя поблагодарил, или потому что выгляжу… вот так?
— И то, и то. А выглядишь ты правда неважно. Тебе бы к доктору. — попыталась пошутить она, но её кривая улыбка быстро спала, когда Харли со вздохом поднял на неё полный усталости взгляд. Доктор Мофф неразборчиво заворчала себе под нос. Насупилась, потерла ладонью лоб. Посерьезнев и оглянувшись по сторонам в странном беспокойстве, она приблизилась к лицу Харли, резко понизив голос.
— Ты же знаешь, что за тобой следят?
Что?
Вопрос завис в воздухе между ними удушливым облаком сгущающейся темноты и напряжения. Харли тупо моргнул.
— Что значит «следить»? — спустя несколько минут упорных, но безуспешных попыток придумать более ёмкий вопрос. Чарли сложила руки перед собой и нервно застучала подушечками пальцев друг о друга.
— Ну, после случая с… Догдэем отношение к тебе со стороны мистера Пьера мягко говоря очень ухудшилось, а ты же знаешь, что он делает с теми, кто его выбешивает. Не могу быть уверена, но, знаешь ли, у меня серьёзные подозрения, что этот пронырливый Локехарт уже начал собирать компромат на любое твоё действие, а кто-то из команды в этом помогает, правда, мне не удаётся вычислить, кто именно. Во всяком случае кто-то уже вломился ко мне, Энтони, Камилле и Санджи, и что-то искал в отчётах и даже подбирал пароли на компьютере! Я из-за этого теперь прячу всё ещё усерднее обычного! Неужели ты не замечал у себя ничего подозрительного?
Заметил бы, если бы вообще возвращался в свой кабинет, пронеслась у Харли невесёлая мысль. Когда это случалось в последний раз? И обращал ли он в последнее время внимание хоть на что-то, кроме Приюта, Эллиота и забот в лабораториях?
— Наверное, замечал. — Сойер устало потёр виски. — Я и так понимал, что поступил с Джереми очень… импульсивно, и это ещё мягко сказано. Очень неправильно. Так что ожидал чего-то похуже обычных запретов и ужесточений графиков.
Лицо Чарли вытянулось в удивлении.
— О, так, значит, больше не обязательно называть их по номерам или названиям игрушек?
— О чём ты вообще?
— Эм… — она вновь застучала пальцами. — Ты же сам примерно месяц назад влетел в переговорную и наорал на всех, чтобы больше никто не называл подопытных по их настоящим именам. Разве ты не помнишь?
Проклятье. Разумеется, нет. Что с ним происходит? Почему он перестаёт помнить, что и когда делал или говорил? Забывает вещи?
Почему это началось именно сейчас? Почему так не вовремя?
— Судя по твоему выражению лица, больше это правило нерелевантно. Ладно, так какой у тебя всё-таки план?
— Ты слишком высокого о мне мнения, если даже после этого уверена, что сейчас я действую согласно плану.
— Ну, у тебя всегда есть план! По крайней мере мне так всегда казалось со стороны. Пока я здесь, я могу помочь что-то придумать. На крайняк. Давай, напряги эти гениальные мозги!
Харли медленно моргнул, снова потянулся к вискам, но остановил руку на полпути, сосредотачиваясь. Времени оставалось всё меньше. Оливера скоро заберут. Окно, во время которого тот пробудет на центральном складе достаточно долго, чтобы успеть забрать сначала Кисси со Склада Б, а затем и его самого, зависело исключительно от продолжительности лодырстования тамошних сотрудников. Он не представлял себе, насколько серьёзны там меры защиты. Подойдёт ли его ключ допуска. Насколько там шумно. Не придётся ли прятаться за каждым чёртовым ящиком. Но нужно разбираться по порядку.
— Ты знаешь, как много и где чаще всего висят камеры на складе? — сформулировал он первый насущный вопрос. Чарли задумчиво почесала щёку.
— В коридорах они точно иногда висят, но вот на самих складах… не помню такого. Потому там и прохлаждаются постоянно. Может, разве что, в паре самых важных мест контроля типо загрузки товаров на поезд. Но если тебе нужно что-то забрать до этого момента, то проблемы возникнут скорее на самом пути туда и обратно.
— Понятно. А в Приюте?
Доктор Мофф прищурилась. Замолчала, и в её пристальном взгляде Харли был уверен, что отчётливо видит полное понимание, куда клонит его замысел. Однако она снова несвойственно деликатно промолчала.
— Только офисы учителей и другого руководящего персонала, и главные здания типо Школы, или Кафетерия, или подобной бурды.
— Отлично. Тогда сможешь… — Харли на мгновение замялся, не зная, уместна ли его просьба. Если он не доверится ей сейчас, то вряд ли предоставится лучший шанс. — Можешь по пути заскочить туда и попросить, чтобы Квинн был готов встретить меня у аварийного выхода примерно… через час или полтора? Но только так, чтобы никто не услышал вашего разговора и он сам вышел и ждал меня так, чтобы никто ничего не заметил?
Он замолчал, почти готовый зажмуриться или отступить, или броситься с места, если первое, что он услышит в ответ, будет насмешкой, пренебрежением или скепсисом. Если его криво собранную в кучку решимость растопчут привычным равнодушием…
— Могу. Куда ж я денусь.
Облегчение разом расслабило всё его тело. Харли не заметил, как задержал дыхание, как вцепился в ткань халата у груди, как рвано опустились его плечи.
— Спасибо. — повторил он снова. Такое простое слово. А ведь как редко кто-то удостаивался услышать это с уст Сойера.
— Я же говорила, даже если я без понятия, что ты задумал, то я всё равно помогу. А вот тебе стоило бы подумать, как ты незамеченным выберешься с фабрики после чего бы ты там не собрался учудить. Всё-таки я не смогу скрывать твоё отсутствие дольше одного дня.
— Да, да, точно, я совсем об этом забыл.
Надо что-то придумать. Что-то придумать. Что-то…
— Машина! — внезапно осенило его, но Чарли тут же зашипела, почти прижав ладонь к его лицу, и Харли мгновенно понизил тон голоса, судорожно затараторив: — Моя машина. Убери её со стоянки в другое место. Вне зоны видимости камер наблюдения. Может, в кювет трассы, куда-угодно, где её будет не заметно, но я в случае необходимости смогу незаметно на ней скрыться. Сделаю вид, что уехал в город как и должен был.
Подрагивающими пальцами он залез под халат и выковырял из заднего кармана брюк ключ, тут же всовывая его в ладонь опешившей доктора Мофф.
— Легко сказать. — кисло вздохнула она, но ладонь сжала. Перевернула к себе лицом и всмотрелась в брелок. — Спасибо хоть, что Шевроле на автомате. Ненавижу ездить на механике.
Теперь наступила очередь Харли опешить.
— Разница настолько большая?
— А, так ты из тех, кто сдавал на права только на автомат? Везунчик. — коротко хохотнув, она спрятала ключ в кармане сумки. — Но я бы послушала, как ты запоёшь, если бы тебя тоже всё детство заставляли подрабатывать в отцовской автомастерской и перебирать карбюраторы или чинить сдохнувшие тормоза у всех пикапов и грузовиков города, а потом еще и учиться кататься на каждом таком драндулете!
Её густой шотландский акцент настолько яро пробился наружу на этих словах, что мигрень Харли протестующе взвыла уже не только в висках, но и по всей оставшейся площади черепа. Он зажмурился, защитным жестом взмахнув руками.
— Понял я, понял. Бесспорно, это ужасно, но у нас нет на это времени. Мне уже нужно уходить. Придумаю остаток на ходу. Теперь сделать это во всяком случае куда проще, чем мне казалось изначально.
Вновь посерьезнев, она наполовину развернулась в противоположную сторону коридора, и её нерешительно, но мрачно застывший в полутьме профиль навеивал на Харли странные зловещие предчувствия всей его затеи.
Лишь бы с ней самой ничего не случилось за помощь ему.
— Ты уверен, что у меня не возникнет проблем за огласку информации про маковый экстракт?
— Твоя новая техника применения анестезии куда сложнее, чем просто маковый экстракт. Главное сделай упор на неё саму. Не на то, какие вещества ты использовала в процессе. Обычно лекторы именно так и делают, так что вопросов не возникнет, и Лэйту будет не в чем тебя обвинить, ведь ты не нарушишь договорённости.
Чарли открыла было рот, вопрос практически сорвался с её языка, но она тут же его захлопнула. Сойер мгновенно догадался, что именно её зацепило.
— Да. — с неприятной горечью подтвердил он. — Я рассчитывал, что мне разрешат выступить если я сам использую такую стратегию. Но увы. Уже ничего не поделаешь. Раз мне бессмысленно туда ехать, то хотя бы принесу пользу здесь.
Этот факт до сих пор болезненными иглами впивался в его самолюбие и гордость, но поздно поворачивать назад. Он не имеет права отступать. Если отступится вопреки своим обещаниям — никогда больше не сумеет посмотреть Эллиоту в глаза. Не сможет заставить себя забыть этот самый жалкий поступок за всю его жизнь. Это сожрёт его изнутри быстрее чувства вины, стыда и отчаяния вместе взятых.
Чарли кивнула. Сделала несколько шагов по направлению к выходу, нервно вцепилась руками в лямку сумки, но тут же остановилась и обернулась. Зажевала губу, будто не решаясь, стоит ли ей говорить пришедшую на ум мысль или лучше не надо. Наконец, она решилась.
— То, что ты задумал… Ты считаешь, что поступить так было бы правильно?
Вопрос застал его врасплох. Она же не могла догадаться? Не могла? Неужели она передумала или прямо сейчас взвешивает, сохранить ли ей секрет или нет?
Но… С другой стороны…
Если она считает его своим другом, то доверится ему.
Харли выдохнул.
— Да. Я должен был… должен был сделать это ещё давно, но лучше поздно, чем никогда. Мне бы хотелось сделать правильно хоть что-то в своей жизни.
Она кивнула вновь, взмахивая на прощание ладонью.
— Тогда хорошо. Удачи!
Харли проводил взглядом её удаляющуюся спину до тех пор, пока та не скрылась за темнотой контрольного пункта к Приюту, и только после этого, простояв столбом с минуту, сжимая-разжимая кулаки, он развернулся сам, начав с размеренного шага, но постепенно перейдя почти на бег по мере приближения к нижним этажам. Он перепрыгивал через ступеньки, на ходу вытащив и натянув сначала на одну, а затем и на вторую ладонь медицинские перчатки, и только после этого позволил себе цепляться руками за перила, чтобы не поскользнуться и не разложиться на очередном пролёте. Дыхание спирало. Перед глазами вспыхивали чёрные пятна протестующего против неожиданной нагрузки сердца. Надписи на стенах в глухом свете расплывались и Харли умудрился проскочить мимо нужного входа перед тем как со скрипом затормозить, и упираясь о стену вернуться обратно. Он силился остановить одышку. Линзы очков запотели. Ещё несколько секунд спустя подрагивающий взгляд Харли опустился на помятый халат и неприятная догадка въелась в его мозг — а ведь если он всё-таки попадется на камерах, то по халату будет в разы легче догадаться о его предполагаемой личности. Учитывая, что он практически никогда его не снимает.
Он рывком сорвал халат с плеч. Сложил несколько раз. Не забыл перепроверить, чтобы ничего, — фотография — не выпало из карманов, и плотно сжал подмышкой.
Последний раз шагнул вперёд.
Сделав глубокий вдох, а затем и выдох, он толкнул дверь на Склад Б.
Одинокая лампа в дальнем углу освещала высокую фигуру Кисси, раскладывающую ящики на самых верхних полках. Она коротко замерла и дёрнула головой на звук захлопнувшейся двери, но, казалось, стоило ей понять, кто зашёл в помещение, как она мгновенно потеряла всякий интерес. Харли торопливо провёл рукой по отросшим волосам, рубашке, только сейчас задумавшись, насколько растрёпанно должен был выглядеть после забега по лестницам. Захотел несильно ударить себя по щекам, но сдержался — быстро зашагал к той стороне склада, пока уверенность не успела испариться.
— Привет, Джессика. Я не хотел тревожить тебя так поздно, но мне нужно, чтобы ты пошла со мной. Это неотложно. Я объясню всё по пути…
— А я не верила, что Олли мне не соврал.
Сойер с хрустом остановился прямо на вывалившихся из контейнера пластиковых игрушках.
Что за…
— Про побег. — продолжила она. Закинула наверх последнюю оставшуюся в охапке коробку и повернулась к Харли лицом. Приклеенная ко рту улыбка исказилась от попыток опустить её уголки. — Я думала, это его шутки. Или несмешной способ поддержать.
— Как он… Как он сумел тебе обо всём рассказать? — от изумления голос Харли сел на пару тонов. У них, что… всё это время была возможность общаться между камерами?
Розовая лапа поднялась и накрыла нижнюю половину лица. Что бы это ни значило, но, Харли был готов поклясться, правда ему точно не светит. Он плотно сжал кулаки. Поверхность перчаток скрипнула.
— Хорошо. Ладно. Я не буду об этом спрашивать. Идёт? — лапа неспешно упала обратно. Улыбка стала выглядеть чуть более искренней. — В любом случае я не буду забирать свои слова назад. В конце концов я уже сюда пришёл. И Оливер отказался уходить без тебя, так что я не собираюсь оставлять тебя здесь. Пойдём.
Харли первым шагнул вперёд, к переходу к основным складам заброшенных проектов, ненужных игрушек и остального мусора. Махнул рукой. Огромная игрушечная голова чуть склонилась набор, оценивая искренность его намерений. Наверное, стоило бы научиться нормально убеждать людей, а не надеяться, что таких минимальски похожих на уговоры жестов уже будет достаточно.
Но на это сейчас уж точно недостаточно времени.
Научится как-нибудь потом.
Новый шаг. И ещё. И ещё. Харли всё быстрее отлалялся, проходя мимо полупустых стеллажей, и с замиранием сердца ожидал судьбоносного момента. Который наступил только на двадцать шестом его шагу — наконец, позади раздался глухой стук, а потом снова, и тихие, шебурщащие искусственной шерстью шлепки по полу засеменили следом за ним. Длинная тень накрывала его, когда они преодолевали поворот или очередную лампу, и на жалкое мгновение Харли казалось, что эта тень приближается слишком быстро, слишком сильно, и что сейчас она накроет его с головой и перекусит пополам, однако каждый раз она отдалялась, рассыпаясь от света новой лампы. Его сердце начинало бить набатом где-то в глотке. Ему хотелось обернуться. Что-то сказать. Немного разрядить обстановку.
Но каждый раз он останавливал себя.
Нельзя. Ведь если она поймёт, что нет у тебя никакого чёткого плана спасения, то уж точно перекусит пополам.
Они и так узнали о слишком многих его слабостях.
Тень позади остановилась до того, как Харли расслышал голоса в коридоре за стеной, и они оба одновременно вжались в полки спинами, силясь слиться с ними, если звуки продолжат приближаться, а затем и вовсе войдут в помещение и обнаружат их обоих.
Эхо усиливалось.
Затылком Сойер почувствовал как полки сотрясает низкий и тихий гул — и только когда почти напротив дверей в коридор разразилась вспышка смеха до него дошло, что это утробный предупреждающий рык.
Он затаил дыхание.
Руки вцепились в поломанные края старых коробок, врезающихся в его спину.
Шаги. Шаги. Смех. Шаги. А затем…
Скрип колёс платформы для транспортировки экспериментов.
Пальцы Харли непроизвольно сжались плотнее. Такая неожиданная близость цели его плана разом выбила весь воздух из лёгких, вызвала неприятные иголки страха и потерянности, оцепенения. Харли намертво впился в картон. Инструменты в скомканном халате мелко зазвенели друг о друга. Рубашка прилипла к спине. Он вслушивался в теперь уже удаляющийся шум, и шаги, и разговоры, и скрипы, и это не приносило ожидаемого облегчения — только наоборот. Расползающееся хуже болота осознание, что им придётся пойти следом. Что ему придётся делать вид, что он знает, куда идти, знает, что делать, знает, как всех обмануть.
Но ни черта он не знает.
И не представляет себе, что будет, когда если их поймают.
Нечто тёплое и мягкое коснулось его плеча и истерический визг не сорвался с губ Сойера исключительно потому что всё его тело сковал панический паралич. Крик вышел из напряжённого горла сиплым выдохом. Повинуясь внутреннему чутью, глубинному инстинкту бежать, бежать сейчас же, он дёрнулся вперёд, но лапа сжалась на его плече и рванула обратно. Спину прорезало острой вспышкой боли, когда он врезался ею в железные перекладины.
— Куда собрался?
Где-то вдалеке всё ещё затихал шум удаляющейся толпы.
Харли зашипел, щурясь, чудом не выронив халат из своей хватки.
— Никуда. — зарычал он в ответ, но лапа сжалась крепче, и злобное рычание почти мгновенно превратилось в стон боли, когда ему не дали вырваться из хватки. — Я ненавижу, когда меня трогают, а особенно, когда трогают в таких неподходящих ситуациях, вот и всё.
Несколько секунд они не мигая пялились друг на друга, но вот Кисси выдыхает и расслабляет руку; Харли выдыхает следом за ней, и сразу же, шатаясь, пятится к противоположному в проходе стеллажу. Поближе к выходу. Поближе к ушедшим шагам.
И подальше от неё.
— Так, ладно, забыли, — снова пытается он, и пусть голос и дрожит от напряжения, но не срывается на истерические нотки, а это уже неплохо. Сойер ступает к дверям и Кисси, нет, Джессика Кент, повторяет за ним, но он выставляет руку, заставляя её остановиться. — Мне нужно пойти за ними. Дальше остался только центральный склад и если они успеют увести его оттуда до того, как я что-то предприниму, то всё кончено.
Недостаточно. Её лицо, — подобие лица — застыло в недоверчивой гримасе настороженности, глаза блестели в свете тусклых ламп, и Харли отдал бы всё, чтобы ему не пришлось идти на следующий шаг, чтобы ему не пришлось признаваться в том, что, прося доверия у неё и у Оливера, он сам не способен дать того же в ответ. Что ему необходимо убедиться, что ему снова не воткнут в спину нож. Что она позволит ему пойти более лёгким путём и не помешает.
Однако этому, по воле его феноменальной неудачливости, не суждено было сбыться — она не выказала ни единой эмоцией или жестом, что воспринимает его слова. Её розовая лапа аккуратно обвилась вокруг верха полок, будто для равновесия, но от Сойера не могло скрыться, что она сдерживается. Она держит себя на месте исключительно чтобы не наброситься на него при первом подозрительном намёке.
Она ждёт от него честности.
— Ты сможешь прикрыть мне тут спину, чтобы я знал, что, когда вернусь с Оливером, мы сможем сразу же незаметно скрыться?
Секунда. Вторая. Третья.
Медленно, она опускается и присаживается прямо на пол, обхватывает колени пушистыми лапами и кивает.
Господи, неужели у него получилось.
Желание ретироваться как можно скорее постоянно зудит и невольно пробуждённое этим воспоминание о разговоре с Чарли проносится перед его глазами, потому он нервно переминается прежде чем выпалить напоследок:
— Спасибо.
И выбегает за дверь по следу ушедших сотрудников до того, как его удостоят реакцией или ответом, хоть каким-то внешним изменением, давшим понять, что он правда это сделал.
Поблагодарил её.
Его всё ещё мутит от такого постыдного признания и нарастающего страха обнаружения пока он крадётся по чужому следу, плутает по извивающемуся лабиринту поворотов и старательно пытается не поднимать головы, даже если абсолютно не представляет, миновал ли он хотя бы одну камеру видеонаблюдения или предупреждения Чарли были беспочвенны. Два раза ему приходится вводить свой код доступа на панелях управления перегораживающих дорогу решёток. Оба раза проскакивает облегчение, что пробраться под ней до того, как она вновь начнёт падать, без участия огромного розового монстра значительно легче, однако облегчение мгновенно превращалось в сдавливающую тисками тревогу, стоило только вспомнить, что, вообще-то, возвращаться он будет с точно таким же синим огромным монстром. Если, конечно, сумеет вернуться. Но последнюю ветку размышлений Харли пресекал на корню.
Голоса снова стали слышны вдалеке. Вперемешку с эхом щёлкающих и лязгающих звуков, которые, как предполагал Сойер, принадлежали погрузочному оборудованию. Значит, они уже должны были готовиться к транспортировке Хагги на поезд.
Дело дрянь.
Прижавшись к углу последнего поворота он судорожно выдыхает, царапая пальцами сквозь латекс перчаток неровную штукатурку стен. У него всё ещё оставался шанс. Всё ещё оставалось одно знание, одна надежда, что охранники поведут себя так, как он ожидает, и это подарит ему необходимую возможность не просто подобраться ближе незамеченным, но и увести Оливера с собой. Он помнил. Он помнил, как давным-давно Эллиот упомянул, что складские помещения часто используются сотрудниками для перекуров и сплетен. Потому он вжимался в стену и отсчитывал удары сердца, пока шум крана не остановился, а разговоры не усилились, не стали громче. Снова раздался смех. Эхо шагов начало перемещаться вглубь помещения.
Да. Да. Произошло именно то, в чём он так нуждался.
Из своего укрытия Харли осторожно наклонился и выглянул за угол: трое сотрудников направились вглубь склада, а ещё двое задержались, но лишь незначительно — перепроверили крепления и ремни, после чего поплелись следом, совершенно не заботясь о графике, расписании, которого они должны придерживаться, или технике безопасности. Первые уже закурили и тонкие струйки дыма показались вдалеке, за горами наваленных поверх друг друга ящиков.
Вот он, его шанс.
Харли высунулся ещё дальше, и сделал первый нерешительный шаг в сторону платформы. Следующий. Его взгляд неотрывно следил за тенями в дальнем углу и струящимся вверх дымом. Халат так и норовил выпасть из хватки и привлечь внимание всего завода громким звоном, что неминуемо последовал бы от ударов металлических инструментов. И почему только Харли не додумался оставить его с Джессикой? Теперь это уже не важно. Поплотнее сжав халат, он затрусил к платформе, где в щелях пустоты среди стеллажей уже виднелся синий мех. Какое облегчение, что хоть где-то он не прогадал — охранники в самом деле решили, что работа может подождать, ведь после отправки Хагги на поезде им всем пришлось бы надолго остаться без внепланового перерыва. А подкупить их точно так же, как тех учёных, явно тщетная затея.
Две чёрные точки жадно впились в него, стоило Харли сделать шаг из-за последней полки к открытому пространству у самых рельсов. Лапы, плотно зафиксированные на месте, сжались в кулаки. Оливер повернул голову насколько мог далеко, и его глаза, человеческие глаза, блестели изнутри черных бусин. Если бы Сойер не был так уверен в невозможности подобного, то он бы даже сказал, что они блестят почти… почти в изумлении.
Зубастая пасть внезапно начала открываться и паника вспыхнула в Харли силой — до того как осознал, он дёрнулся вперёд и замахал свободной рукой, призывая к тишине.
Тишину разрезала новая вспышка гогота. Щелчок зажигалки.
Они оба застыли недвижимыми статуями на долгие секунды. Харли не моргая сверлил взглядом Оливера. Тот медленно, преступно медленно захлопнул пасть и легонько кивнул, разжимая кулаки.
Ладно, теперь просто подойди и развяжи его. Просто подойди и развяжи. Ничего плохого же не может случиться?
Их стычка несколько месячной давности услужливо постучалась в памяти и Харли остановился, уже готовый приблизиться. До сих пор у него не было уверенности, пытался ли тогда Оливер вырваться и сожрать его живьём, или издевался, запугав до той степени, когда Харли сам был готов поверить в опасность своей жизни. И сейчас он собрался своими руками освободить его? Освободить, позволить просто стоять рядом с собой безо всякого метода контроля или сдерживания? Ждать, точно так же как до этого с Джессикой, каждую секунду, что, стоит ему отвернуться, как он лишится головы?
Он плотно сжимает челюсти и продолжает идти вперёд. Останавливается у самой платформы, осматривает крепления. Обычные ремни, ничего серьёзного. Запястья закреплены в специальных железных наручниках, но код доступа Харли обязан помочь с этим.
Он аккуратно кладёт свёрток халата на пол.
Выжидает нового шума со стороны курящих сотрудников.
Кто-то из них оживлённо кроет матом менеджера, что поставил ему четыре ночные смены подряд.
Харли решает действовать.
Он присаживается и тянется вниз, к спрятанным под тележкой пряжкам. Плотная и тяжёлая ткань поддаётся с трудом, но он рвёт её на себя снова и снова и, наконец, выдёргивает из крепления. Ждёт, пытается вслушаться, не притихли ли как-то неестественно звуки на складе, но его действия, похоже, продолжали оставаться незамеченными. Харли выдыхает и бережно закидывает ремень наверх, переходя от места, где были закреплены плечи, к животу. Чёрные глаза неотрывно следят за каждым его шорохом. Пальцы начинают подрагивать и Харли на мгновение закрывает глаза, вспоминая как готовится к сложным операциям — он сжимает-разжимает пальцы пока про себя считает от одного до десяти и обратно, и только после этого продолжает работу, без проблем снимая и это крепление.
Что ты творишь?
Он перекидывает очередной ремень на тело Оливера и тот, больше практически не сдерживаемый, приподнимается корпусом.
Что ты творишь?
Тяжело выдохнув, Харли продолжил отстёгивать те, что удерживали ноги.
Остановись сейчас же.
Он не остановился. Сцепил зубы и заставил себя работать быстрее, не зная, какая секунда может обернуться последней. Стянув оставшийся ремень, Харли не тратя время перебегает на другую сторону платформы и быстро набирает код на панели, молясь всем существующим богам, чтобы она была в беззвучном режиме.
Тихий щелчок.
Харли выпускает вздох облегчения, сам не заметив, как вообще задержал его. Оливер в последний раз бросает на него полный смятения и шока взгляд, а после резво вытаскивает руки и садится. Не давая себе сделать даже малейшую передышку, Харли тотчас возвращается обратно к халату, хватает его и сразу же машет рукой, указывая, куда им нужно идти. Оливер кивает. Перекидывает ноги на другую сторону транспортировочной платформы и становится на пол, выпрямляется, но, ещё до того как Харли успевает показать жестами свою просьбу, пригибается, чтобы стать более незаметным, если кто-то всё-таки бросит в их сторону взгляд. Кривит зубастую пасть, будто хочет что-то сказать, — и явно язвительное — но сдерживается. Сойер собирается с духом, а затем заставляет себя довериться и разворачивается спиной, по направлению к спасительной решётке, одной из немногих оставшихся препятствий на пути к свободе.
Свободе для них, услужливо ехидничает подсознание, и он силится прогнать эти мысли, но безуспешно. Свободе для них, но не для тебя. Тебе отсюда никогда не сбежать.
Они крадутся к выходу со склада под всё удаляющийся аккомпанемент из болтовни охранников, что перешли к перемыванию костей своего начальства; коробки, полные барахла, поломанных игрушек или отвергнутых проектов густо нависают над ними со всех сторон, пряча в своей тени. И вот они уже перед решётчатой створкой, и Харли готовится ввести код, но поворачивается и подзывает Оливера взмахом руки. Тот колеблется, однако становится на одно колено, и Сойер старательно шепчет ему в лицо как можно быстрее:
— Успей выйти до того, как она закроется. У тебя всего несколько секунд.
Оливер молча кивает и Харли вводит пароль. Четыре-Пять-Три-Один. Решётка начинает медленный подъём. Харли мерещится, что она над ним откровенно издевается — что чем дольше они ждут, тем медленнее она ползёт наверх, и тем скрипучее тарахтит. Щель внизу становится около полуметра и Оливер, не став тратить попусту время, всем телом припадает к полу и начинает пролезать вперёд, подтягиваясь длинными и сильными лапами. Он ползёт дальше, и дальше, и вот уже большая половина его туловища на другой стороне, но внезапно… внезапно Харли переводит взгляд с него обратно на экранчик на стене. Он прикидывает, насколько это препятствие остановит их преследователей, если таковые заметят неладное. И насколько… безумную вещь он сейчас способен совершить.
Харли смотрит на уже выпрямляющегося на другой стороне решетки Оливера. Оборачивается на экран с клавиатурой для набора кода. Снова на Оливера. И снова на экран. У него осталось около десяти секунд.
Но размышляет он не больше мгновения.
А затем резко отклоняется назад и вмазывает ботинком по панели управления.
Защитная крышка слетает, с гулким стуком падая на пол и оголяя проводку, микросхемы, и бесчестное количество механизмов, в которых Харли было интересно разбираться только когда они находились внутри тела Эллиота. Не позволяя себе сомнений и колебаний, бьет ещё раз. Искры летят во все стороны. В двери что-то на секунду заклинивает, он слышит судорожный скрип шестерней над собой, и решает не рисковать дальше — проскакивает в проход аккурат перед тем как решётка рвано падает вниз сначала на полметра, а затем вовсе захлопывается окончательно, отрезая их от склада непробиваемой стеной.
Их не могли не услышать. Сейчас охрана сорвётся с места и расстреляет их даже прежде, чем они успеют пикнуть. Он обрёк их обоих на смерть. Какой глупый…
Харли трясёт головой и срывается с места до того, как навязчивые панические мысли всё прочнее заседают в мозгу и парализуют его, внушают, что пора остановиться, что он опять поставил недостижимую цель, что он пожалеет, что он опять всё делает неправильно. Но он бежит и держит перед глазами образ Эллиота. Эллиота, который будет им гордиться. Эллиота, который заговорит с ним только если у него всё получится. Только если он докажет делом, что он способен и кому-то помочь.
Инерцией его швыряет на следующую панель, когда он едва успевает затормозить, и тотчас набирает новый пароль, зная, что Оливер не отстаёт, что он не будет задавать вопросы, и от этого чуточку легче, ведь наконец-то его решения не ставятся под сомнение. Решётка вновь плывёт вверх и они оба уже знают, что последует дальше. На этот раз Харли готовится заранее: он отступает чуть назад, чтобы удар получился более точным и сильным с первой попытки, и ждёт достаточно, после чего сносит ботинком панель вместе со всем ее механическим нутром. Он оглядывается только для того, чтобы убедиться, что пропажу Хагги ещё не обнаружили — с такого расстояния отчётливо расслышать уже невозможно, но, кажется, какое-то нервное напряжение уже началось.
Нужно спешить.
— Быстрее, на Склад Б, Джессика заждалась. — произносит он уже громче, чем в прошлый раз. Голова Оливера поворачивается к нему настолько резко, что, кажется, он должен был сломать себе шею.
— Ты правда забрал и её? — неверяще спрашивает тот. Они уже снова полуидут-полубегут по коридорам и Харли специально отворачивается, делая вид, что искать правильный путь ему важнее, чем видеть это искреннее удивление. — Я думал…
— Я же сказал, что мне всё равно, поверишь ты мне или нет, но я сдержу обещание. А я не хочу больше вам врать. Но вот что мне интересно, так это откуда она узнала, что я планирую сделать. Не поделишься со мной, м?
Оливер тут же отвернулся.
— Не поделюсь.
— Великолепно. Вот и поговорили.
Поворот налево, потом направо. Снова направо. Харли хотелось бы по привычке надавить, пригрозить, но он вынуждает себя не лезть, потому что обожжётся. Ему ничего не скажут. Во всяком случае не сейчас. Пусть его и колет обида со злостью, что он не заслужил хотя бы такого малого откровения в обмен на спасение, но новая, неприятная своей приземлённостью мысль насильно внедряется в общий поток — в сравнении со всем тем, что он с ними натворил, нынешний поступок меньше капли в море.
И они не обязаны прощать его за такую малость.
Харли заворачивает за следующий угол и недовольно выдыхает, поднимает взгляд и…
Едва не спотыкается на ровном месте, когда смотрит аккурат на подвешенную у самого потолка камеру.
Кровь отливает от его лица. Томящаяся среди внутренностей тревога вспыхивает настоящим испугом, когда он видит как она странно дёргается и вибрирует, упёршись объективом точно вперёд.
— Чёрт, я же забыл спрятать лицо от камер по пути сюда!
Оливер оборачивается, уже успев пройти вперёд на пару метров, и в его настоящем взгляде внутри пластиковых бусин такое пугающее спокойствие и понимание чего-то такого, недоступного для Сойера, что это только подстёгивает новую волну паники. Словно он сам того не понимая сейчас заведёт себя в ловушку, о которой знали все кроме него одного.
— Камеры ничего не покажут.
— Но…
— Камеры ничего не покажут. — надавил Оливер. Он уверенно продолжает идти дальше, и Харли опешивше замирает, совершенно сбитый с толку.
Нет, здесь точно творится нечто неладное.
Желание следовать за игрушкой испаряется. Харли не двигается с места даже не смотря на постоянно кричащее понимание, что в любой момент позади могут показаться разъяренные охранники. Он с прищуром пялится в голубую шерсть на спине шестиметрового монстра, и тот удосуживается остановиться только у последнего поворота перед входом на вторичный склад, странно сжав, а затем опустив плечи, будто он очень сдерживается, чтобы не сделать что-то, о чём пожалеет.
Например, убить тебя. Ты об этом не подумал, Харли?
— Тут нет никакого подвоха. Честно. Я тоже имею право ничего не объяснять, если захочу.
Однако Харли продолжает стоять столбом и нервозность проявляется даже сквозь игрушечные черты — Оливер явно не хотел продолжать говорить, и в то же время и сам осознавал, что если Харли откажется идти с ним дальше, то преодолеть последний отделяющий их от свободы рубеж не будет никакой возможности, а Харли никуда не пойдёт, пока не сумеет отчасти убедиться, что за чертовщина тут происходит. Каким образом игрушки вообще способны что-то тайно затевать? И ладно уж если это происходит в Тюрьме, где Сойер охотно верил, что охранники могли вопреки своим обязанностям не обращать особого внимания на игрушек где-то внизу на площадке, но здесь же всё иначе. Всё произошло не более чем в диапазоне одного часа. Уже после того, как любые встречи в Тюрьме давно закончились. И тем не менее Оливер сумел связаться с Джессикой, а сейчас… сейчас и вовсе утверждал, что кто-то сотрёт записи с камер. Либо среди подчинённых Сойера появился предатель, либо…
— Нам нужно спешить! — нетерпеливо выпалил Оливер, но и это не заставило Харли пошевелиться. Одна синяя лапа вцепилась в бетон стены с такой силой, что на пол осыпались радужные кусочки штукатурки. Другая приподнялась, и он шагнул вперёд, но Харли, в противовес, тут же шагнул назад. Оливер остановился. Лапа сжалась в кулак. Он медленно поднёс её к лицу, разжал и рвано пригладил шерсть. — Я правда не могу сказать, кто это делает! Мне сказали напомнить тебе, что случилось с мистером Столлом в похожей ситуации. Если бы дошло до того, что ты упрёшься и откажешься дальше помогать. — добавил он с некой язвительностью в голосе, но тревожные нотки всё равно преобладали в его набирающих скорость предъявах. — И если ты думаешь, что я начну извиняться или просить, то ты не прав! Когда те ублюдки сюда прибегут я разорву их на куски, а вот тебя застрелят на месте!
Громко топнув ногой, он издал раздражённый рык и, таки отодрав от стены остатки ещё не отвалившейся штукатурки, завернул за угол; Харли мог только слышать как ещё с полминуты его злые грохочущие шаги раздавались эхом, пока в какой-то момент не стихли. Его собственные руки тоже сжались в кулаки.
Да, он отлично помнил случай с Рованом. Бокси Бу остался доволен ним в качестве угощения. Если… если Оливер не врал, тогда тот, кто, вероятно, каким-то неведомым чудом помогал во время этого плана, подвергал себя худшему риску и имел все основания очень печься о своей жизни. И самому Харли тоже стоило бы. Ему бы повезло, если бы его просто расстреляли на месте. Если в итоге он попадёт в руки Риттермана…
Крупная дрожь пробежала по его позвоночнику и Харли резко крайне сильно расхотелось продолжать стоять столбом посреди опустевшего коридора. Нет, уж лучше он убьёт себя собственными руками, чем позволит такому случиться.
Оливер уже ждал его у последней двери, прислонившись к стене и обиженно сложив руки на груди, отвернувшись, когда Харли быстрым шагом преодолел всё разделяющее их расстояние, достал свою карту и приложил к сканеру. Небольшая стальная задвижка поехала наверх, пока они, продолжая молчать, оба не сговариваясь наблюдали за её движением.
— Не волнуйся, пролезу. — бросил Оливер, когда Харли окинул его высоченное тело скептическим взглядом, и оторвался от стены, сгибаясь в три погибели, чтобы наглядно доказать, что да, он в самом деле сумел пролезть в отверстие, при его габаритах больше похожее на щель. Харли закатил глаза. Уж слишком комфортно тому стало качать права, стоило только осознать, что Сойер больше ничего за это не сделает.
Сканер ломается и отключается с хрустом экрана, когда Харли впечатывает в него свою подошву и спешит зайти на склад.
Чтобы тут же замереть, уставившись на открывшуюся ему картину.
Джессика подскочила с пола и бросилась на Оливера ещё до того, как дверь за Сойером окончательно захлопнулась: она повисла на его шее, вжавшись в шерсть, крепко обхватив за спину лапами, и он обнял её в ответ, закружив на месте и рассмеявшись так звонко и радостно, словно они продолжали быть обычными детьми, словно не произошло никаких ужасов и смертей, словно всё было хорошо.
Это словно ужалило Харли своей неотвратимой реальностью.
Именно он отнял у них всё. Именно его вина в том, что всё только словно, но не по-настоящему.
— Олли! Это правда ты! Ты правда смог прийти!
— Ага. — улыбнулся тот, и поставил её обратно на пол, но не отпустил из объятий.
Харли громко прокашлялся. Двое крупно вздрогнули и одновременно обернулись в его сторону, но он уже опустил глаза и, неуютно сжав халат покрепче, двинулся мимо них, ощущая спиной их взгляды, но стараясь сосредоточиться исключительно на поиске пути меж стеллажами, горами мусора, огрызками игрушек, картона, пластика; чём-угодно, лишь бы это некомфортное чувство, что он застал нечто, что для него не предназначалось, чего у него самого никогда не было и не будет, притупилось и спряталось куда-то под рёбра, где и сидело, затаившись, большую часть времени. Все эти секреты, которые он не понимал и которые ему боялись рассказать. Что-то личное, во что его уж точно никогда не посвятят, потому что он сделал неправильно каждое возможное решение и в идеальном случае может рассчитывать разве что на нейтралитет.
А ведь наверняка Эллиот знает о них всё это. Их чувства и желания. Личное. Самое сокровенное.
Стало многократно хуже.
Ему не хочется продолжать об этом думать, но эти размышления уже вцепились в его череп и давят изнутри, и ему безумно хочется вернуться и попробовать расспросить о нём, но он знает, что ничего не добьётся, и у них уже не осталось времени на такие глупости, и ему должно быть наплевать, но он ненавидит, ненавидит, ненавидит тот факт, что от отчаяния пошёл на такое безумие и всё будет впустую. Ведь он уверен, что Эллиоту как всегда будет всё равно, и что он даже не сумеет больше попросить кого-то помочь, и никто не скажет, делает ли в этот раз он хоть что-либо верно, или вновь только ухудшает ситуацию, что отдалит их друг от друга теперь уже навсегда.
И он так, так сильно устал.
— Всё в порядке? — раздаётся за его макушкой и в этот раз Харли кричит, он пятится, спотыкается о почему-то валяющийся на полу халат и с грохотом врезается в ведущие со склада ворота. С нарастающим ужасом ощущает, насколько влажные у него глаза, и только в этот момент вспоминает, как сквозь пелену в полубеспамятстве наблюдал как рвёт ткань, чтобы дотянуться, прижать к груди единственно важное. Фотографию Эллиота.
— …Нет. — вырывается у него, и затянувшаяся пауза ощущается гораздо более неловкой, чем прежде.
Харли рвано трёт ладонью глаза, приподняв очки, и второй рукой слишком плотно сжимает фотографию, но ниже падать в чужих глазах ему всё равно уже некуда, а потому он шатко разворачивается и трясущимися пальцами отключает сначала сигнализацию, датчики движения, а затем активирует подъём механизма. Никто так и не переспрашивает его. Не пытается снова задать дежурный вопрос, что вообще всё это значило. Харли хочет горько улыбнуться, но лицо застыло опустевшей маской. Бережно прячет фотографию в нагрудный карман рубашки. Он наклоняется и заторможенно поднимает халат, игнорирует, как его накрывают две тени, а из-под двери уже повеяло прохладой ночного лесного воздуха. Только бездумно мнёт белую ткань, старается сосредоточиться на тихом цоканье инструментов друг о друга, но ему всё ещё так ужасно больно, что ничего не помогает. Эти двое шевелятся сбоку, тени движутся, будто от жестикуляции, и он слышит, но не слушает их перешептывания, и ворота наконец открываются настежь, а он отступает и взмахивает рукой.
— Теперь можете идти. — выдавливает он почти на пределе слышимости, поднимая голову, чтобы посмотреть на них в последний раз.
Оба нерешительно переглядываются, и выглядят при этом так растерянно, будто ожидали от него какой-угодно реакции, кроме такой. Джессика смотрит вперёд и первой пытается переступить порог, однако Оливер, крепко держащий её за руку, не позволяет. Его глаза бегают то по лицу Харли, то по полу, то по черноте ночи снаружи, но спустя несколько секунд он издаёт нечленораздельный звук и всё-таки признаётся:
— С-Спасибо. Это очень много значит для нас. И… отдельное спасибо, что помог не только мне, но и сестре. Я бы не позволил оставить её здесь.
У Харли уходит преступно много времени, чтобы сказанные слова закрепились и частично обработались мозгом. Его выражение лица наверняка теряет прежнюю пустоту, потому что Оливер растерянно переспрашивает:
— Ты… ты этого не знал?..
— …Мог забыть. — Харли ужасно хочется растереть разнывшиеся виски, и именно это он и делает, но только для того, чтобы скрыть стыд и ошеломлённость от свалившегося на него откровения.
Насколько же ему было на них всё равно, если он даже не запомнил одинаковые фамилии в их анкетах?
Ему, наверное, стоит что-то добавить, желательно вразумительное в своё оправдание, но у него уже совершенно не осталось никаких сил и нервов, а сейчас ему ещё идти в Приют за ждущим его Квинном, и он сильнее трёт виски и повторяет жестом указание в сторону выхода.
— Просто уходите. Пожалуйста.
Оливер, кажется, тоже хочет сказать что-то ещё, но сдерживается. Тянется к Харли рукой, но Джессика с силой одергивает его, качая головой, и он опускает ладонь и спустя растянувшиеся минуты они одновременно шагают за ворота. Делают ещё несколько шагов. Оборачиваются. Харли машет им снова, настойчивей.
И тогда они берутся за руки и начинают бежать. Их сине-розовые силуэты пропадают в давно наступивших сумерках резко, словно потухший разноцветный проектор, но Сойер каменной статуей примерзает к полу на долгие секунды, перетекающие в минуты, перетекающие, как ему казалось, в часы, даже если на самом деле он наверняка простоял ничтожно мало. Не слышится никаких сирен или криков и, наверное, ему стоит прекратить пытаться их услышать.
А взять себя в руки и сосредоточиться на том, что будет дальше. Может быть, так и не пришедшее ощущение осуществления чего-то значимого проявится, когда он проведёт время с Квинном.
Он отмирает, смаргивая последние пятна тумана перед глазами, продолжает цепляться за халат и снова считает до десяти и обратно, чтобы успокоиться. Мысли о Квинне придают каплю воодушевления. Харли настолько впился в попытки не забыть ничего, что могло стать фатальной ошибкой при спасении этих двоих, что не позволял себе никаких отвлекающих факторов. Но теперь… Теперь можно. Теперь он может развернуться, так и не закрыв за собой оставленные настежь складские ворота в лес, и поплестись к аварийному выходу, чтобы как можно быстрее подняться на нужный этаж и при этом не встретить никого их охраны, уже наверняка поднятых на уши их коллегами.
У него даже не было времени подумать, что он собрался делать дальше. Когда Харли просил предупредить Квинна, он отдалённо представлял, что, очевидно, нельзя было позволить ребёнку раскрыть своё отсутствие в Приюте, вот только куда им пойти, пока завод будут перерывать с ног на голову? Точно не в лаборатории. Насколько бы сильно Харли этого ни хотелось. Возможно, будь на его месте Мэттью, Сойер бы прощупал почву, насколько хорошей являлась идея покрывать мальчишку, чтобы потом забрать того в свой отдел, однако с Квинном сама идея вызывала волну отторжения и неприязни. Значит, если не лаборатории, то что-то другое. Но не открытое пространство вроде самого Приюта или Игровой Станции. Не какой-то офис. Не Театр. И, естественно, не склады. Но если не любой из перечисленных вариантов, тогда что? Последнее, чего Харли сейчас хотел, так это просто плюнуть и отправиться на конференцию как запланировано, без…
Стоп.
Воспоминания о предыдущей конференции возникли в его голове подобно всполохам фонарей: завывающий ветер, унылая за парой исключений программа, отвращение к местной еде, замёрзшее озеро. Озеро. Лёд. Катающиеся по льду люди.
Прошлогодняя зима. Залитый в Приюте каток для детей.
Но где, чёрт его раздери, Сойеру найти теперь каток? Посреди весны!
И тут другое, более сильное воспоминание вклинилось в первое — как Квинн заглядывал ему в глаза и спрашивал, сумеет ли он снова побывать за пределами Весельячас хотя бы разок, на что Харли, будучи совсем не в духе, не сумел ответить прямым отказом. А это значило… это значило…
Он мог воспользоваться своим уже имеющимся алиби и отвести Квинна на каток в город.
Харли едва не споткнулся о ступеньку лестницы и впился в поручень для равновесия. Мысль, сформировавшаяся так спонтанно, настолько мгновенно и прочно вцепилась в его сознание, что ему не получалось не то, что выгнать её взашей, но даже попытаться вообразить какой-угодно другой повод, ради которого он мог изначально захотеть провести с Квинном время после освобождения Оливера с Джессикой. И пусть это ощущалось едва ли не настолько же невозможным как сам этот план, но после всего… После всего, на что Харли решился за сегодня, за один этот короткий, но растянувшийся в его восприятии минимум на неделю, вечер, вывести ребёнка наружу уже казалось почти что плёвым делом.
Да. Да, всё верно.
Конференция начнется только завтра.
Если… если у Чарли всё получится, то она выиграет ему достаточно времени, чтобы он появился уже в разгар мероприятия и мало кто в таком случае обратит внимание, что ни вечером, ни на открытии с утра, его не заметили где-то в толпе.
Это правда может сработать.
Он ускорился, взбираясь по лестницам выше, уже мало заботясь о шуме, который наверняка был бы слышен любому, кто мог оказаться поблизости, но теперь набатом била только мысль, только желание увидеть целого и здорового Квинна, и забрать его отсюда вместе с собой к чёртовой матери минимум до рассвета.
На очередном лестничном проёме наконец-то появляется надпись «Приют» и Харли не сбавляя скорости выхватывает из брюк карточку, прикладывая её сначала неправильным боком, но во второй раз успешно открывая дверь и оказываясь у подножия искусственного холма. Высоко над головой глухо свистит огромный вентилятор, панели на потолке приглушены под цвет настоящего неба, и тишина вокруг настолько всепоглощающая, что даже шум собственного дыхания звучит для Харли оглушающе раскатистым, подпитывает отказывающийся куда-либо уходить страх быть обнаруженным. Коротко озираясь, но так и не найдя поблизости ни души, он осторожно оставляет дверь открытой и спускается, маневрируя между оставленными на покрашенном в зеленый цвет пластике детскими игрушками. Спрыгивает на дорожку. Металлические инструменты по карманам халата мелодично звенят. Он снова оглядывается, пытаясь понять, где, по логике ребёнка, было бы лучше всего спрятаться, если Квинн спрятался и ждал его всё это время.
Если Квинн вообще ждал его.
Зловещая догадка пронзила его, когда Сойер подходил к Дому Милому Дому, заставляя застыть и уставиться перед собой невидящим взглядом. Внезапно ему представилось, что никто и не собирался встречать его здесь. Что Квинну на самом деле тоже наплевать. Что он никогда не захочет рисковать и так далеко идти против установленных в Приюте правил. Или, что ещё хуже…
Что, если кто-то раскусил его замысел и поймал с поличным? Что, если это была Стелла? И насколько серьёзный допрос с пристрастием она способна устроить Квинну, зная её непрестанно растущую ненависть к Сойеру? Что, если…
Тревога подскакивает опять, и подавить её в этот раз представляется просто невозможным, и Харли в подступающем к горлу ужасе начинает всматриваться в окна зданий, силится различить хоть один силуэт, хоть какой-то свет, любой знак, что мальчика забрали и удерживают в кабинетах кого-то из воспитателей, и…
За горкой в виде Брона раздаётся приглушённый кашель, а потом из-за красного пластика машет детская рука и выглядывает всклокоченная макушка.
Харли ощущает, как у него отлегает от сердца разом всё, что вообще волновало его за последние месяцы.
— Квинн! — зовёт он, возможно, громче, чем следовало, но сдержать себя нет ни сил, ни желания, и Харли быстро сокращает разделяющее их расстояние, взлохмачивая волосы выскочившего из своего укрытия мальчишки, на чьем лице уже красовалась широкая радостная улыбка, когда тот позволил погладить себя по голове, а после коротко обнял в ответ.
— Мы куда-то пойдем? — сразу интересуется он, стоит Сойеру оглянуться и повести его в обратном направлении, на подъём холма.
— Да. Ты… ты же хотел побывать снаружи. И ещё я подумал, что очень некрасиво заставлять тебя ждать так долго, когда я пообещал тебе каток, потому решил совместить всё вместе. Отвезу тебя в город.
Квинн практически, практически издаёт вопль восторга, но осекается и с силой прижимает ладонь ко рту. Харли показывает ему жестом, чтобы был потише, но не сдерживает улыбки, когда мальчик влетает в открытую дверь и грохот его летящих наверх по лестнице шагов обнадёживает, дарит непривычное тепло и радость, что кому-то может настолько хотеться провести с ним время, что он может сделать кого-то таким счастливым. Его невольно возвращает воспоминаниями к Оливеру, какими светящимися от счастья они с Джессикой выглядели при воссоединении, и воспоминание жалит его стыдом, ведь Сойеру до сих пор не верится, что он искренне не обратил внимания, что они брат и сестра. Их похожие показатели, похожее поведение, похожая успеваемость работы, похожее желание общаться при встречах игрушек только друг с другом. Всё до той степени похожее, и при этом он был так вовлечён в собственные проблемы, что даже не подумал перепроверить важную информацию.
Кажется, он и впрямь начал сдавать позиции за последние месяцы работы.
Но Квинн продолжает тянуть его наверх, задаёт миллион вопросов, а куда они поедут, а как, а на чём, а что там будет, а что они будут делать, и это немного отвлекает, пусть и не полноценно. Харли старается выкинуть из головы переживания, что сейчас происходит среди окружающего фабрику леса. Насколько эффективно работает нанятая Пьером охрана. Определили ли они, что произошло. Идут ли уже по следу. Не важно, самого Харли или сбежавших игрушек.
Несмотря на это он сосредотачивается на ответах увлечённо вслушивающемуся в каждое его слово мальчику пока переводит их обоих то с лестниц в коридоры, то с коридоров обратно на лестницы, через безлюдные в почти десять часов вечера залы с излишне высокими потолками и разноцветными изображениями игрушек на стенах. Куда проще не думать. Ведь если он начнёт задумываться о том, что если, уже в тысячный раз за сегодня, то нервное напряжение точно окончательно его добьет. Карточка Харли легко открыла им последнюю дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен» и Сойер проигнорировал восторженное восклицание Квинна о том, какой он крутой, раз провёл их через половину всего здания с такой легкостью.
Не с такой уж и лёгкостью, если бы он знал, насколько тяжело было заполучить такой высокий уровень допуска.
Колючий ночной воздух обдувает их со всех сторон и Харли позволяет себе секунду передышки, вдохнув его полной грудью, чтобы затем оглянуться и, взяв Квинна за руку, повести по парковке, стараясь держаться самых темных и неосвещённых мест. Квинн семенит у его бока. Крутится по сторонам с такой скоростью, что, кажется, ещё немного, и он свернёт себе шею в попытках рассмотреть каждое дерево, куст, кусок забора или мусорку у них на пути. Они быстро добираются до шлагбаума на выходе и мальчик, тихо хихикая, тут же юрко проскальзывает под ним, и Харли ничего не остаётся кроме как вздохнуть и полезть следом. В спине что-то хрустит, колени подгибаются, и впервые за ночь у него закрадывается подозрение, что он оббегал половину фабрики вдоль и поперёк и организм не скажет за это спасибо на утро. Но это будет утром. Не сейчас. А сейчас они оказываются на шоссе и Харли прищуривается, выискивая взглядом что-угодно, похожее по очертаниям на машину, с безнадежностью понимая, что было плохой идеей просить Чарли спрятать чёрную машину на фоне черного леса и чёрной дороги. Плохой для Харли, но отличной, чтобы её не заметил никто другой. Включая, собственно, самого Харли.
Квинн внезапно дёргает его за рукав и указывает в сторону непроходимых кустов в кювете.
— Там что-то заблестело!
Он прищурился и тоже увидел — под определённым углом лунный свет отражался от стекла. Отлично. Им не придётся брести два часа по полям и лесам вдоль дороги пешком. Одна из немногих хороших новостей.
— Пошли скорее.
Его практически тащат за руку все пятьдесят метров до нужного места, и Харли почти упускает из виду момент, когда Квинн собирается сигануть в заросли, успевая удержать его на месте. Одна только мысль о тысячах клещей, ядовитых змей или бог знает чего ещё заставляет его крупно вздрогнуть и попросить мальчика дождаться, когда машина выедет на асфальт.
Харли почти шипит под нос проклятия, почти падает с крутого наклона оврага, когда тянется к толстой ветке ближайшего куста, на которой, будто пиньята на дне рождения, висит ключ, и всё-таки отключает сигнализацию. Проскальзывает невесёлая мысль, что не ему одному сейчас приходится справляться с дикостью местности природы, но он выкидывает её куда подальше. Открывает дверь и падает на водительское сидение, сразу же хватаясь одной рукой за руль, чтобы не завалиться вправо из-за крена кювета. Выдыхает. Бездумно выкидывает халат на соседнее сидение. Бросает взгляд в боковое зеркало — Квинн прилип к куску ограждения и смотрит с нескрываемым восторгом и ожиданием.
Ключ проворачивается в замке зажигания. Харли переключает передачу и одним мощным рывком и нажимом на педаль газа Кадиллак выбирается на дорогу как ни в чём ни бывало.
Он замечает, как фигура ребёнка отрывается от ограждения и стремительно приближается к зеркалу, ещё до того как полноценно тормозит поперёк трёхполосного шоссе, а затем выжидает пока Квинн не откроет дверь и не запрыгнет на заднее сидение, захлопывая её за собой с явно большим усилием, чем требовалось. В салоне всё ещё витает лёгкий остаток сигаретного дыма. Видимо, перед тем как уйти Чарли не постеснялась устроить ему подлянку.
Квинн, тоже заметивший запах, почесал нос и, вцепившись в переднее сидение чтобы придвинуться поближе, удивился:
— А я думал, что ты не куришь?
— Нет, не курю. Это была… подруга… с работы. Я ещё выскажу ей за эту наглость пару ласковых.
Ухмылка Квинна в зеркале заднего вида обескуражила Харли ровно на пять секунд — до тех пор, пока до него не дошло, как такую формулировку может воспринять подросток. Он раздражённо закатил глаза. Мотор снова взревел. Набирая скорость, они помчались по абсолютно пустынной дороге.
— Буквально подруга с работы, Квинн. — надавил он. Мальчик хихикнул в кулак. — И ничего большего. Не выдумывай. Ясно тебе?
— Ясно-ясно.
Деревья проносятся мимо. Поля, заросшие камышами болота и небольшие озёра. Харли не нужно видеть, чтобы знать, что мальчик тут же забывает обо всём на свете и прилипает то к одному, то другому окну, издаёт восторженные «Охххх» и «Ого!», и его сердце ненадолго приостанавливает свой бешеный ритм. Он выдыхает устало, уже в который раз за этот чертовски долгий день, желая только, чтобы тот поскорее закончился, и в то же время нет, ведь Квинн заслужил получить то, о чём так долго мечтал. Что-то внутри него невесомо смягчается и успокаивается, натянутая пружина, которую осторожно отпускают вместо того, чтобы выстрелить ею резко и безо всякого предупреждения.
Просто не думай больше о Оливере и Джессике, говорит он сам себе, неосознанно сжимая руль крепче и чуть сильнее вдавливая в пол педаль газа, наблюдая, как стрелка спидометра ползёт вправо. Ты сделал всё, что мог. Ты не сумеешь остановить кого-либо, кто пойдёт за ними в погоню. Ты и так отсрочил этот момент. Позволь себе не беспокоиться за них, пока ты с ним.
Да, так будет правильно. Подарить Квинну возможность покататься вместе на катке. Увидеть окружающий мир. Побыть в большом городе.
И всё это вместе. Вместе, как…
Холодный страх впивается в его грудь с новой силой, когда почти сформированная мысль сливается с образом Поппи, с образом Эллиота, но в этот раз бесконечный вопрос о том, оценил бы тот такой поступок или нет оказывается заглушён более мощным, чем-то новым, чем-то, куда Сойер не посмеет заглянуть. Точно не сейчас. И точно не когда-либо. Потому что он пообещал себе не сметь привязываться. Он не может… Он не может позволить себе… Нет…
Сзади тихо шебуршат и Харли моргает, дёргает руль слишком резко, но выравнивает его с тяжёлым выдохом через нос. Он рвано поднимает взгляд к зеркалу.
Мальчик молчит. Харли уверен, что он что-то заметил, но он молчит в своей слишком понимающей манере, той самой, что периодически заставляет Харли задумываться, насколько на самом деле тот понимает глубину мира вокруг себя, насколько хорошо он научился залезать внутрь головы Сойера, просто наблюдая за ним и делая выводы. Но он молчит и не выказывает своего знания.
— Так значит цветочный запах всё это время был именно от тебя. — задумчиво тянет Квинн вместо этого. Вместо всего, что мог бы сказать. О каждой странности, произошедшей этим вечером. Только сейчас это по-настоящему откладывается в голове. Ни единого вопроса о том, как, почему, зачем, какого чёрта, в конце концов. Харли удивлённо приподнимает брови. Это уж точно последнее, что он ожидал услышать.
— …О чём ты?
— Ну… я привык, что в Приюте во всех местах есть запах мака, но он всегда усиливался, когда мы общались. Я как-то не подумал об этом раньше.
Так значит это правда. Ему не мерещилось столько времени. Харли нервно улыбается, снова сосредотачиваясь на дороге, втягивая воздух со свистом.
Он знал, что красный газ был не способен даже заставить его зевнуть. Что вместо красочных галлюцинаций и потери ориентации в пространстве у него усиливалась и без того перманентная мигрень. Что все хирурги в операционных дышали этой дрянью сквозь слои масок. Часы и часы операций. Десятки часов. Сотни экспериментов.
Видимо, этого достаточно, чтобы не просто выработать иммунитет, но и крайне стойко приклеить запах к своей коже.
— Возле моего рабочего места есть оранжерея с маками. — всё-таки выдавил он из себя, когда стало понятно, что Квинн смотрит на него в ожидании, а не констатировал факт.
— Аааа. Как ботанический сад под землёй?
— Как ботанический сад под землёй. — тупо повторяет Сойер. Ему резко перестало нравиться, куда пытается свести тему слишком проницательный когда не надо Квинн. Если вообще изначально нравилось. — Что-то вроде того, как обставлен Приют. Для комфорта сотрудников. Создать более благоприятную рабочую атмосферу.
Ему не пришлось полноценно лгать в этот момент. Технически, так оно и было. Даже если в реальности эффект был минимальным. Все эти огромные рисунки на стенах. Плакаты с правилами. Разноцветные узоры, глупые декорации, абсурдные дизайнерские решения — что-угодно, чтобы отвлечь от происходящего на фабрике на самом деле. Чтобы всё казалось невинным. Невиннее, чем есть. Чтобы слишком строгие правила соглашения о неразглашении казались оправданными, когда на их фоне улыбалась Кисси Мисси. Или чтобы предупреждения о рисках умереть спустя время перестали вызывать такой ужас.
Ведь инциденты происходят на любой фабрике. И никто не исключение.
Никто.
Чувство липкого озноба в который раз стремится расползтись внутри, но Харли растирает висок и с силой стискивает зубы, стараясь не думать, и его глаза невольно стреляют в сторону зеркала заднего вида, только чтобы увидеть как Квинн крупно вздрагивает, прижавшись к боковому окну и обняв себя за плечи.
Он же не мог почувствовать эту ложь, не так ли? Не мог закрыться и отстраниться, перестать желать провести с Харли время? Или может…
Догадка пронзает его, когда плечи мальчика начинают мелко подрагивать.
Харли выворачивает руль и тормозит в самой правой полосе, не заботясь, что это категорически запрещено делать посреди скоростного шоссе. Он поворачивается на своём сидении. Только в этот момент до него с огромным запозданием доходит, что около двадцати минут он ехал не пристегнувшись.
— Тебе холодно?
Квинн притупляет взгляд, но продолжает обнимать себя руками.
— Немного.
Вздыхая, Харли приподнимается и тянется к соседнему заднему сидению, достаёт из-под подушки помятую зимнюю куртку и накидывает мальчику на плечи. Тот нелепо моргает. Потом смотрит на то, как Сойер поправляет воротник, и тут же цепляется в куртку сам, поправляя её на плечах с довольной улыбкой.
— Спасибо!
— …Пожалуйста.
Рухнув обратно на место, Сойер позволяет себе тяжело накрыть лицо рукой и помассировать переносицу, очки на которой словно разом стали весить минимум тонну. Голову снова начало покалывать.
Не стоило затевать всего этого. Ему уже далеко не двадцать, чтобы пережить бессонную ночь без последствий.
И тем не менее желание сделать Квинна счастливее не позволило остановиться.
Он бросает последний взгляд в зеркало и видит, как мальчик тонет в слишком большой для него куртке, как радостная улыбка продолжает освещать его лицо, и бессонная ночь ощущается стоящей того. Стоящей всего произошедшего сегодня.
Они продолжают путь в приятном молчании и вскоре горящие фонарные столбы появляются всё чаще, а числа на знаках с указанием расстояния до города сокращаются. Квинн испускает удивлённый вздох, когда они проезжают указатель налево с надписью «Дисней Ворлд» и «Юниверсал Парк» и Харли испускает позабавленный смешок. Внутри Весельячас дотошно подчищали любые следы присутствия других корпораций, существующих вне их стен, и вот он просто так берёт и позволяет Квинну увидеть, а, возможно, даже вспомнить о прямых конкурентах фабрики в развлекательной индустрии. Не то чтобы это его дело. Это дело Лэйта. Именно он разбирается с тем, чтобы все десятки парков с аттракционами и центров развлечения для детей не были способны вытеснить появившуюся на этом месте самой первой Весельчас.
Не позволить величайшему созданию Эллиота Людвига кануть в лету.
То самое, мерзкое и вечно шепчущее на ухо чувство всколыхнулось внутри. Зависть. Он всегда завидовал, не так ли? И только сейчас набрался смелости признаться в этом перед самим собой. После того разговора с Поппи. После просмотра кассеты. Дело никогда не было в ненависти, никогда не напрямую, иначе всё было бы настолько проще. Понятнее для него. В десятки раз проще переступить и забыть.
Вот только он не мог.
Ему хотелось такого же признания. Уважения. Ему хотелось, чтобы жизнь однажды позволила ему не бороться против течения и дала что-то легко, какое-то решение, облегчение, без разницы. Чтобы он хотя бы разобрался в себе. В том, почему не мог просто отпустить Эллиота, почему ему до сих пор важно именно его одобрение. Его и ничье больше. Почему он позволяет себе падать всё ниже и ниже ради жалких крох, которые он даже не сумеет получить, и почему ему плевать на это осознание. Почему он готов поставить на кон так много. Каждый раз был готов. Будучи ребенком, когда открылся только чтобы оказаться преданным единственным человеком, которому он попытался довериться; будучи взрослым, когда поставил свою карьеру, свои научные достижения, всё, ради чего проливал пот и кровь десятки лет, стоило помахать перед его носом чем-то болезненно знакомым.
Почему он не мог прекратить сравнивать отношения Эллиота и Поппи с ним и Квинном.
Это приносило тупую саднящую боль на принципиально новом, недостижимом уровне. Необходимость выбирать. Время утекало сквозь его пальцы, а Харли не мог взять и решиться. Это не могло быть… не могло быть таким импульсивным, не как с Оливером. То, что он вытворил с Оливером сегодня, являлось безумием в чистом виде и ему повезёт, если камеры всё-таки оказались магическим образом выключены. Иначе вернётся на фабрику он исключительно сразу в руки охраны. Поступать таким же образом с Квинном Сойер не мог из-за какого-то глубинного, но сильного инстинкта не позволить кому-либо ему навредить. И не подвергать его опасности собственными руками.
Что он и делал прямо сейчас.
И с десяток раз прежде, если так задуматься.
Но всеобщая ненависть всегда была направлена именно на него, на Сойера, защищая Квинна, всегда держа того в тени.
И так явно не могло продолжаться бесконечно. Не после сегодняшнего. Он переступил черту, после которой не возвращаются. Поставил слишком много и захотел слишком многого взамен, и ему придётся заплатить слишком высоко, если он просчитался.
А в просчётах, как выяснилось, Сойер был первоклассным мастером.
Горький смешок сорвался с его губ.
Да, у него очень дерьмово получалось не подвергать опасности кого-либо вокруг себя.
И всё-таки. Всё-таки. Может быть… Может быть у него удалось бы повторить нечто похожее на Эллиота и Поппи с Квинном.
Его пальцы машинально начинают отстукивать по рулю, но Харли сосредотачивается, чтобы не пропустить правильные выезды, когда шоссе постепенно превращается в пригородную дорогу и всё больше машин вливается в поток, а огни никогда не спящего города становятся только ярче.
Одна из вещей, что он терпеть не мог в Америке долгие, долгие годы. Что всё в ней будто бодрствует круглые сутки триста шестьдесят пять дней в году безо всяких выходных. Настолько разительный контраст с детством в пусть не менее людном, но более размеренном Лондоне, где жизнь приостанавливалась и замирала на ночь. Однако конкретно сегодня он готов был стерпеть. Сегодня это было ему на руку. Куда тяжелее найти нужное среди толпы, чем когда город становится безлюдной пустошью после заката. Если на него падут подозрения.
Квинн снова шевелится на заднем сидении и его охи и ахи от приближающихся и постоянно возрастающих в количестве этажей зданий умиляют достаточно, чтобы раздражение отпустило Харли и он улыбнулся, стараясь вспомнить путь к центру города. Его почти необитаемая квартира находилась недалеко. Маршруты по улицам вокруг неё были ему более-менее известны. Может быть, стоило припарковаться подальше и позволить Квинну прогуляться пешком? Если это обрадует его сильнее.
Новый взгляд в зеркало и решение принято.
Он виляет между разрастающимися кварталами ещё с десяток минут, щурясь на светофоры и вспоминая, какие отели, аквапарки и комплексы апартаментов нужно проехать, пока не останавливается у длинной парковки. Долго и облегчённо выдыхает, вытаскивая ключ из зажигая.
Наконец-то. Спустя долгий час он может позволить себе принять, что стены Весельячас больше не пытаются сомкнуться у него над головой.
— Готов к катку? — собравшись с духом оборачивается Харли на заднее сидение и видит, как Квинн с широкой улыбкой уже скидывает с себя куртку и дёргает ручку дверей, выпрыгивая наружу. Такая же улыбка мягко поселилась у него на лице, и Харли выбрался следом. Сигнализация тихо пикнула. Он закинул ключ в карман и снова поёжился от приятной весенней прохлады ночи, сонно наблюдая, как Квинн крутится на месте, запрокидывает голову, перебегает от одного бордюра парковки к другому, рассматривая стоящие по обе руки торговые центры. Теплота, такая же, как при осознании правильности принятия решения помочь Оливеру и Джессике, занежилась в груди и рука Харли невольно прикоснулась к нагрудному карману. Фотография. Она всё ещё была там. Продолжала направлять его. Островок стабильности в методично разваливающемся вокруг него мире.
Харли двинулся вслед за понёсшимся вперёд Квинном, и невольно повернулся на запад, в более насыщенную часть города.
Где-то там сейчас проводили последние подготовки к конференции. Где-то там Чарли наверняка заговаривала зубы возмущённым до крайности докторам наук, и, он был уверен, вполне успешно. Он не сомневался в её умениях. Больше нет, после того, как она не подвела ни в одном из пунктов их договорённости.
Его улыбка превращается в зевок, а затем становится ещё шире, когда Квинн прилипает щекой к стеклянным дверям под вывеской небольшого одноэтажного развлекательного комплекса для детей.
— Там не только каток! — восклицает он подходящему Харли с таким пылом, что услышала бы вся парковка, будь она заполнена. — Я вижу батуты! И яму с шариками! И сеточный лабиринт! Круто! Мне же можно будет там полазить?
— Сейчас и узнаем.
Соблазн повторить полюбившийся трюк и просто выломать замок ногой, — интересно, а показался бы я сам более крутым Квинну, если бы поступил так? — пришлось смахнуть подальше, ведь Сойер не верил, что это не обернется неприятностями. Даже самое убогое место в Америке владельцы охраняли как зеницу ока. Наверняка кто-то внутри либо увидел их, либо смотрел через камеры — в любом из вариантов взлом являлся крайне неблагоприятным решением.
Харли громко стучится.
Минута гробовой тишины.
Он стучит снова. Настойчивей и дольше. Выжидает паузу не больше десяти секунд, прежде чем сделать это ещё раз, громче. И на этот раз его усилия вознаграждают.
Медленно передвигая ноги и не вытягивая изо рта сигарету на них побрело нечто в форме ночного охранника. Харли скривил нос, чувствуя приближающийся смрад перегара и дрянного табака. Какой ужас. И ему придётся уговаривать это их пустить.
С тяжёлым раздражением, теперь непрекращающе молотящим в висках, Харли быстро повернулся и мягко положил ладонь на плечо Квинна, привлекая его внимание.
— Квинн, отойди на минутку, пожалуйста.
— Но…
— Пожалуйста. — надавил Сойер. Криво качнувшаяся фигура начала со скоростью обкурившейся кокаином черепахи перебирать ключи на связке. — Он явно не в себе. Дай мне разобраться и я позову, когда всё улажу. Не хочу, чтобы ты был в опасности. Идёт?
На него угрюмо понурили плечи.
— Идёт.
Ключ с мерзким скрипом проворачивается в замке аккурат в тот момент, когда Квинн успевает перейти дорогу к лавочке под деревом и, сложив руки на груди, показательно насупиться.
— Хули припёрлись?
О да. Это было лучшим решением, принятым Сойером за этот вечер.
— Уважаемый, — безо всякого уважения в тоне сухо начинает Харли, но ему прямо в лицо выдыхают струю и глаза, как оказалось, абсолютно не защищённые очками, щиплет с такой силой, что Сойер и сам оказывается в шаге от злобного блядь, так и не сорвавшегося с языка. Все втравленные манеры рвутся разом исчезнуть, но осечка длится не больше доли секунды, не дольше вспышки оскала зубов, прежде чем он продолжает похолодевшим тоном: — Уважаемый. Нам очень жаль, что мы не успели попасть сюда до закрытия, но можно ли договориться…
— Будешь договариваться с моим хуем, придурок. Катитесь отсюда!
Глаз Харли дёргается. Молча, он плотно сжимает челюсти и слишком резким движением вырывает из заднего кармана бумажник. Охранник щурится, будто ожидав вместо этого пистолет.
О, теперь то Харли в самом деле жалел, что никогда не держал его в руках. Сейчас был бы самый подходящий случай.
Они смотрят друг другу в глаза не моргая, пока Харли не глядя выхватывает охапку купюр толщиной с палец и пихает ею в чужую помятую жилетку достаточно сильно, чтобы заставить пошатнуться, почти выронив сигарету из зубов.
Это сработало в прошлый раз и обязано сработать сейчас. Иначе он точно найдет первый попавшийся оружейный и вернётся с пистолетом.
— А как насчёт сейчас? — скрипит он сквозь зубы, очень надеясь, что намёк был понят достаточно красноречиво. Охранник давится сигаретой и с выпученными глазами судорожно принимается пересчитывать купюры. Пялится на Харли и снова на деньги. Быстро прячет их в карман разношенных брюк. Кивает.
— Другое дело. — он открывает дверь настежь и отступает, маша ключами. — Заваливайтесь, раз так надо.
Подавляя облегчённый выдох, Харли оборачивается и машет Квинну рукой.
— Квинн! Теперь можно! Заходи!
Мальчик подскакивает с лавочки и вприпрыжку бежит к зданию, замедляясь только чтобы подозрительно прищуриться на выжидающего охранника, но расслабившись как только Харли кивает, подтверждая, что между ними правда всё улажено. Он залетает внутрь сразу же издаёт восторженное «Ух ты!» и лезет осматривать красно-жёлто-синий батут в виде дракона. За Сойером обратно защёлкивают дверь, и он ёжится от нависающей темноты уснувшего на ночь помещения. Его не покидает прочная ассоциация с спящим Приютом. Всё настолько же искусственное. Абсурдно яркое. Отвлекающее декорациями от реальной картины. Харли хмурится, отгоняя непрошеные наваждения. Сосредотачивается на метушащемся Квинне.
— Мы договаривались на каток, а не все аттракционы, существующие в мире. — измотано ворчит он, но в голосе недостаёт привычной твёрдости и уверенности, а Квинн только бросает на него изучающий взгляд, но отходить от батута не спешит. — Я серьезно. Давай, пойдём. Гарантирую, что ты и на одном только льду сожжешь всю эту твою необузданную энергию.
Квинн явственно обдумывает предложение несколько секунд, будто взвешивая за и против, но вместо того, чтобы насупиться и запротестовать внезапно отклеивается от бортика батута и послушно подходит, протягивая Харли руку, и позволяет повести себя вглубь, за странно усмехнувшимся охранником. Харли прикусывает язык. Язвительные комментарии могут стоить ему ещё пару сотен долларов каждый. Пусть смеется сколько угодно. Плевать. Сойер делает это не для него.
Они подходят к перегородке у раздевалки и охранник отворяет её первым, сразу указывая на стеллаж с коньками всех возможных размеров. Харли всматривается в написанные на деревянных подпорках числа, затем на кроссовки Квинна, мысленно прикидывая, насколько они сопоставимы.
— У меня три с половиной! — сразу отвечает на его не заданный вопрос мальчик. Он уже кидает предвкушающие взгляды за небольшой бортик. Харли тянется и вытягивает пару нужного размера, но застывает, приростая к полу изваянием, когда вместо того, чтобы сразу принять их, Квинн внезапно приподнимая бровь добавляет: — А где твои?
— Мои? — вырывается совершенно глупое из Сойера.
— Ну да. Я не хочу кататься один. Ты обещал, что мы покатаемся вместе!
О боже. Нет. Нет. Нет. Блять.
— Эм, Квинн… — усилием он не даёт себе трусливо сделать шаг назад, судорожно вспоминая, обещал ли вообще такое или нет. Как назло ничего не получалось. Голова раскалывалась. Что он наговорил в тот раз, когда Квинну удалось заболтать ему зубы и уговорить на эту дурацкую идею? — Вряд ли тебе будет… весело кататься вместе со мной, лучше если…
— Будет! Будет, и ты обещал!
Харли обречённо выдыхает. Опускает плечи. Неужели этот несносный ребёнок сумеет выдавить из него правду? Его взгляд самовольно падает вниз — ребёнок сжал ладони в кулаки на уровне груди, хмурится и сипит с такой силой, будто скоро из ушей повалит пар.
Выбора ему точно не оставили.
— Я не… Я не умею, Квинн.
Глаза Квинна расширяются больше чайных блюдец. Сзади слышится кашель, крайне посредственно скрывший смешок, но Харли плевать, насколько жалко его признание будет выглядеть перед человеком, которого он видит в первый и, к счастью, последний раз в жизни. Но на кого ему уж точно не плевать, так это на Квинна. По правде, ему хочется отвернуться, занять себя хоть чем-то, чтобы произнесённая правда не ощущалась уязвимым подтверждением слабости. Что он был лишён возможности научиться многому, что, видимо, является неотъемлемой частью детства любого нормального человека. Что он опять неправильный. Не вписывается в общепринятые нормы и…
— Значит я тебя научу! — прерывает его поток самокопания возглас Квинна и Харли ошарашено вздрагивает, не в состоянии поверить своим ушам. Коньки бьются о его грудь, когда он слишком резко пытается прижать их к себе, но внутри становится тепло, так тепло, и приятно, до невозможности хорошо. Его… не отвергают просто потому что он чего-то не умеет? Не станут насмехаться?
Он молчит, по ощущениям, излишне долго, после чего расслабляет руки и напряжённую спину и криво, но искренне, по-настоящему искренне улыбается.
— Х-Хорошо. — кивает он, наконец отдавая улыбнувшемуся в ответ Квинну коньки. — Я попробую.
Мальчик довольно кивает и следит, чтобы Харли достал пару и для себя, и только после этого подбегает к ближайшей лавочке и начинает переобуваться.
В груди Сойера продолжает разрастаться тёплое и такое новое осознание принятия, и он смакует его, стягивая защитные накладки с лезвий и перекатывая внутри ощущения от образования хрупкой, но развивающейся, крепчающей связи. Он сам какой-то жалкий год назад посмеялся бы над иронией ситуации. Привязаться к мальчишке, чувства которого к нему сам же и желал использовать ради лучшего результата будущего эксперимента.
А сумеет ли он решиться на этот эксперимент?..
Среди тепла в груди колет болезненная судорога. Не думай об этом. Только не сейчас. Не когда всё хорошо. У тебя ещё есть время решить.
— Чё, жена из дому выпнула с ребёнком? Херово.
Пальцы Харли практически разжались на коньках. Ещё немного и их лезвия отсекли бы ему ступни вместе с ботинками.
— …Что, простите? — переспросил он ошалевшим тоном, резко обернувшись, не сразу услышав собственный голос. Охранник закатил глаза, залихватски упёршись локтем о пустующий шкафчик для вещей хоккеистов. Квинн тихо напевал себе под нос в отдалении.
— Думаешь ты первый такой придурочный заявляешься посреди ночи? Знаем плавали.
— Это не… Он… не родной…
— Да не пизди. — мужчина хохотнул, и в обычной ситуации Харли испепелил бы его заживо за эту грязь, но сейчас… Сейчас ему самому бы найти слово в ответ. Тот помахал вытащенной из кармана плотной стопкой купюр. — И кто в здравом уме отдаст две штуки зелёных за левого шкета?
Кулаки Харли сжались сами собой. Да как этот хам смеет… смеет… смеет выдвигать настолько несусветные предположения?!
— Чушь собачья. — прошипел он и развернулся в сторону лавочек.
Сойер падает на низкую деревянную поверхность и принимается с остервенением стягивать ботинки, а после поочередно натягивать и зашнуровывать вместо них коньки, игнорируя один удивлённый и один позабавленный взгляд.
Тупость. Какая это тупость. Это всё одна огромная тупость.
Пальцы расправляются со шнуровкой безо всякого контроля со стороны слишком разозлённого, сумбурно заталкивающего эту несмешную шутку в самый дальний уголок сознания мозга. Харли фыркает и подскакивает на месте сразу после Квинна — чтобы опасно закачаться, пошатнуться, сделать несколько корявых шагов вперёд и чуть не подвернуть обе ноги поочередно, не ожидав, что лезвия окажутся настолько тонкими и неудобными. Квинн охает где-то сбоку. Куда ловчее подбегает и удерживает Сойера за локоть от падения носом прямо на перекладину, служащую бортиком детского катка. Не отпускает рукава его рубашки даже после того как он выравнивается, перестаёт шататься.
— Теперь всё в порядке. — совсем не убедительно врёт Харли. Он осторожно поднимает правую ногу и ещё осторожнее опускает её на пол, почти ожидая, что лезвие прорежет тонкие пластиковые ковры, но этого не происходит и ему хватает дистанции, чтобы ухватиться за перекладину руками для стабильности. На него с подозрением вскидывают бровь.
— Точно?
— Точно. Можешь отпустить.
— Тогда пойдём, я покажу как правильно выйти на лёд.
Квинн тянет его за собой, но Харли остаётся на месте, продолжая выравнивать дыхание, потому мальчик решает первым показать пример и бодро перешагивает через бортик, сразу откатываясь к центру катка. Не прилагая усилий, словно это легче, чем ходить по асфальту в обычной обуви. Харли нервно поправляет и без того идеально сидящие очки. Не ослабляя хватку шагает вдоль борта. Затем ещё. Расстояние медленно сокращается. Замирает напротив пропасти ко льду. Упирается в стенку по обе стороны этого прохода.
— Первой лучше становиться ведущей ногой! — радостно возвещает Квинн, и в едва освещаемом помещении даже его кружащаяся фигура навевает только мрачные предчувствия. — С чуть-чуть согнутыми коленями. Вот так.
Он показывает, и Харли честно хочет сосредоточиться на том, чтобы повторить всё с первой попытки, но не может; его снова и снова возвращает с этому странному всезнающему взгляду и странной понимающей улыбке, и странным, абсолютно неуместным словам.
Прекрати думать. Просто прекрати думать! Он ничего не может о тебе знать, а значит и выводы у него глупейшие. Если ты не прекратишь об этом думать, не сумеешь насладиться возможностью провести время с Квинном.
Не думай.
Память, мерзко смеясь над его потугами взять себя в руки, подкинула воспоминание — он, еще интерн, наблюдает со сдержанным интересом как реанимационная бригада пролетает из приёмного покоя в основное здание больницы с стремительно погибающим пациентом. Хоккеист, пренебрёгший защитными щитками для горла, и чья перерезанная лезвием сонная артерия залила кровью весь пол аж до отделения реанимации.
Он крупно сглотнул.
Лучше явно не стало.
Взгляд сам собой метнулся к конькам.
Ужасная идея. Отвратительная. Худшая за вечер. А это говорит о многом, учитывая, что сегодня он освободил из лаборатории двух шестиметровых жрущих людей монстров. И не поехал на конференцию, которую ждал целый год. И от которой зависело развитие его карьеры.
Возможно, только возможно, Харли был плох в принятии хороших решений. Да, единственное здравое суждение за сегодня.
Он трясёт головой и всё-таки переступает край, силясь наступить на лёд максимально слитным и плавным движением, не спровоцировав новый риск падения. Получается. С секунду Сойер тупо пялится на ногу, уже чувствуя неустойчивое, но соприкосновение с поверхностью. Выдыхает носом. Меняет хватку. Переваливает вес на правую ногу и взмаливается любым несуществующим богам, чтобы с левой тоже не возникло проблем. Получается. Несмотря на колючую прохладу, пропитавшую это место, рубашка липнет к спине, как и настолько же вспотевшая, но не отпускающая стенку ладонь. Он собирается с силами ещё минуту, сосредотачивается на тихом шелесте коньков Квинна, и одним рывком разворачивается, прижимаясь спиной к заземляющему дереву, заставляя себя не думать ни о чём, даже про то, как его ноги не вывихнутся в попытке выкрутиться вслед за телом. Харли плотно зажмуривает глаза.
— О! Получилось круто!
Звуки шуршания по льду приближаются. Сойер осмеливается приоткрыть один глаз.
— В свой первый раз я упал и остался с шишкой на лбу! — Квинн хохочет, потирая отсутствующую ссадину для наглядности. Харли силится изобразить корявое подобие улыбки для его успокоения.
Спасибо, это меня очень подбодрило, определённо сорвалось бы из него, если бы язык не прилип к нёбу. Он снова зажмуривается.
— П-Просто… — хрипло начинает он, прокашливается, и пытается продолжить более ровным тоном: — Просто покажи, что д-делать дальше.
— Угу. Смотри, ты стоишь ровно, а надо, чтобы ноги были друг за другом.
Квинн тычет пальцем на коньки Харли и тот прослеживает, что ему хотят донести. Моргает. Друг за другом? Как? Чтобы они были не напротив, а одна спереди, а другая сзади? Как он себе это представляет? Сойер точно упадёт! Ужасная, ужасная идея. Чтоб он ещё хоть раз в жизни согласился…
Харли просипел через сцепленные зубы и намертво вцепился пальцами в бортик, отрывая взгляд от льда чтобы посмотреть на то, что пытался теперь показать ему Квинн.
— Нужно поставить ноги пер… пень… эм… — он отставил одну ногу позади другой, упёршись с углом под девяносто градусов, и усиленно зачесал затылок.
— П-Перпендикулярно?
— Точно! Спасибо! А потом оттолкнуться!
Внезапно, Квинн стал отдаляться с куда большей скоростью, чем Харли ожидал. Унять панику становилось всё более сложной задачей. А если он упадёт? Кто поможет ему подняться или удержаться? Перед глазами опять встали образы бурлящего фонтана артериальной крови из разрезанной лезвием шеи в приёмнике больницы. На катке не было никого кроме них, но мысль о том, насколько легко ему могли бы перерезать горло коньками по глупой неосторожности, не давала покоя.
Какой дурак! Зачем он согласился на эту идею?!
Отвратительно. Ужасно!
Он сжимает и разжимает пальцы. Запрокидывает голову. Зажмуривается и считает от одного до десяти и обратно. Наблюдает как Квинн быстро скользит по периметру катка, почти не отрывая коньков от поверхности. Смотрит вниз.
Ладно. Он попробует.
Отъезжать к центру ледового кошмара нет никакого желания, потому Харли неуклюже меняет положение рук так, чтобы стать боком и использовать одну для противовеса, пока собирает волю в кулак и поднимает правую ногу, чтобы поставить её спереди, а затем заскрежетать по льду второй, выравнивая и подстраивая её под нужным углом. Отталкивается. Слишком поздно вспоминает, что нужно разжать хватку руки, чтобы сдвинуться с места, но у него получается продвинуться на полметра вперёд.
И это… оказывается совершенно не страшно.
Харли удивлённо моргает, не сразу понимая, что перестал держаться за бортик вовсе. Цепляется опять, но неуверенно, и странное чувство открытия, чего-то прежде неопознанного, заполняет его изнутри, когда он снова толкает себя вперёд левой ногой и на этот раз проезжает дольше, быстрее. У него перехватывает дыхание. Сбоку к нему подъезжает Квинн, говорит о чём-то подбадривающем, и что следующим шагом можно попробовать плавные расходящиеся в стороны движения ногами, но все мысли Харли крутятся вокруг небольшой победы, крохотного достижения, совершить которое было куда проще, чем ему казалось, которое затмило собой все страхи и переживания разом.
Отстраненно кивая словам восторженно болтающего под боком мальчика, он отталкивается сильнее и пытается вместо обычных шагов, переката с носка на пятку, наступить равномерно, как бы наизнанку; инерция теряется за первые три подобных шага, однако его тянут за правый рукав дальше, дальше, дальше, и смеются, когда он не останавливается, а продолжает повторять это движение, и понимает, что сделал целый круг по катку только когда Квинн протаскивает его мимо того самого разрыва в бортике у входа. Мороз пробирается под рубашку, у него наверняка покраснели нос и уши, в глаза лезут развевающиеся волосы, но он ощущает себя счастливым. Забывшим обо всём неважном. Сосредоточившимся только на скольжении вперёд и расстоянии до бортика, пока смеющийся Квинн подбадривает и ускоряется, уговаривает погонять наперегонки, уносясь вперёд, и он тоже выглядит таким счастливым, таким свободным, что Харли забывается напрочь и позволяет утащить его в любую затею в этой мальчишеской голове. Показать себе как перевернуться задом наперед во время набора скорости. Делать зигзаги. Восьмёрки. Эффектную «хоккейную» остановку у выхода с катка, обдав всех несуществующих людей волной брызг ледовой корки. Время перестало существовать, пока он наблюдал за безмерно веселящимся мальчиком и пытался повторить за ним не слишком сложные трюки.
Всё было просто прекрасно.
До момента, когда Квинн не решил показать ему приёмы торможения.
Секунды растянулись в минуты, а минуты — в часы, и во время первой такой секунды сердце Харли пропустило удар, когда правый конёк Квинна при торможении впился в лёд как-то не так. Неправильно. Слишком резко. В следующую — как его тело сначала рывком тормозит, слишком внезапно, непредсказуемо быстро, а затем, уже в третью бесконечную секунду, инерция тащит его вперёд.
Нелепо взмахнув руками, Квинн с хрустом влетает лицом прямо в лёд.
Не думая, — не в состоянии думать, когда паника заменила каждый атом воздуха в его лёгких — Харли толкнул бортик и с небывалой лёгкостью и скоростью заскользил в его сторону, а в уме уже проносились десятки разнообразных возможных травм.
— Квинн?! Боже, Квинн, ты в порядке?! Ты меня слышишь?
Удар коленями о твёрдый, холодный лёд был заглушён поднимающимся из нутра трепещущим ужасом, ведь в первое невыносимое мгновение он не получил никакого ответа. Харли дрожащими руками затряс мальчика за плечи, схватил крепко, но бережно, и начал поднимать его вверх, усаживая в сидячее положение. Белоснежная поверхность под его лицом окрасилась красным. А если это перелом челюсти? Носовой полости? Лобной кости? Неужели необходимость провести операцию по иронии судьбы обернется для него вот так? А что если…
Он судорожно нащупывает пульс на шее и тотчас на него приподнимают и трясут головой, а затем, к вящему ужасу, широко улыбаются.
Прямо посередине в твёрдой обнадёживающей улыбке Квинна зияла дыра на месте переднего резца.
— Офифенно! — засмеялся он Харли в лицо, сотрясаясь всем телом и вытирая рукавом разводы крови с губ и подбородка. Ощупывающая пульс рука Сойера безвольно падает. Он таращится так, будто Квинн только что восстал из мёртвых, когда ему внезапно торжественно суют под нос выбитый зуб в комочках льдинок. — Я полошу его под подушку и Субная Фея принесёт мне монетку!
Волна тревоги вкупе с облегчением накрывает Харли и он плотно прижимает мальчика к себе, не давая отстраниться, чтобы слышать его сбитое дыхание и чувствовать ускоренное сердцебиение.
— Никогда больше так не делай. — вырывается у него. Он слышит беззлобные смешки. — Ты напугал меня до смерти! На сегодня хватит катания. Как, по твоему мнению, мне объяснить по возвращению, что за ночь у тебя куда-то пропал целый зуб?!
— Не плопал! Он будет под подушкой!
Харли едва ли сумел услышать его возражения.
— Нужно срочно найти врача…
Обвиснув в объятиях, Квинн запрокинул голову и по-настоящему загоготал, надрывнее и звонче прежнего.
— Ты же и есть влач!
— Другой врач! — возразил он и начал оглядываться в сторону выхода. Охранник, так и не изменивший положения у шкафчиков, дымил сигаретой. — То, что я имею сертификацию совета нейрохирургов Америки не означает, что я стоматолог! У тебя ничего не болит? Чёрт, у меня даже нет с собой ваты или антисептика. Всё, пойдём отсюда. Надо немедленно обработать рану.
Он уже тянется взять Квинна на руки, чтобы унести прочь и навсегда забыть об этой… этой… этой глупости, в забавности которой его обманом убедили и о чём теперь он безмерно жалел, но вспоминает, что вряд ли это будет хорошей идеей на скользком льду, если он не хочет уйти отсюда на костылях. Сперва поднимается сам, — и колени тянуще, пульсирующе ноют обжигающей болью, но это не важно, сейчас не важно, ничего не важно кроме Квинна — и тянет мальчика за плечи. Тот дезориентировано моргает, но послушно позволяет поставить себя на ноги. Снова вытирает подбородок. Харли быстро тянет его за собой и следит, как он перепрыгивает порог и пытается побежать к лавочке, но удерживает на месте — не хватало ещё, чтобы он упал вновь. Медленно и аккуратно проводит мимо охранника. Бросает на него свирепый взгляд, без слов говорящий «Не смей открывать свой рот».
До Харли доходит, что собственные колени пропитали кровью порванные брюки, только после того как опускается на пол около Квинна и содранная кожа вспыхивает фейерверком темноты перед глазами. Его всего перетряхивает. Он едва не разрывает шнурки на части, но вынуждает себя остановиться, закаменеть всем телом, пережидая вспышку, сосредотачиваясь на чужой боли и желании помочь. Продолжает расшнуровывать коньки чуть подёргивающимися пальцами. Квинн до сих пор о чём-то хихикает себе под нос, но, на удивление, не закатил скандал о прерванном развлечении и даже не принялся выпрашивать у Харли остаться на катке подольше.
Вероятно, доходчиво понял, что сейчас ему ничего из этого сделать не позволят. Его проницательность любезно подсобила.
Харли остервенело отшвыривает детские коньки в другой конец лавки. С трудом, сдерживания рычание от новой рези в испачканных ранах, взваливает себя рядом с Квинном и секундно пялится в потолок, прежде чем заменить свои коньки на нормальную обувь. Так некстати дало о себе знать напряжение в мышцах. Как будто прежнего было мало. Нет, никогда больше он не позволит затащить себя сюда. Никогда. Ни. За. Что. Даже кратковременного ощущения радости и свободы будет недостаточно, чтобы соблазнить его на такое снова. Зуб! Зуб! А если бы вместо зуба Квинн расшиб себе голову? Каково бы ему было? Как это вообще можно было бы исправить, чтобы он не умер прямо у Харли на руках?
Ужасно. Чем ты думал?
Правильно, ты не думал вовсе!
Прекрасные выводы из ситуации. Ещё немного, и он потащил бы Квинна прочь, так и не завязав шнурки. Он чувствует въедающийся в глаза дымный угар и руки чешутся таки исполнить ту больничную картину самолично, схватить конёк и резать его лезвием горло нагло смеющегося над ним, над ними обоими, охранника, резать до тех пор, пока от его головы останутся полосы кровящего мяса, но он не может. Он не может позволить себе сорваться при ребёнке. Потому засовывает злость куда подальше и делает то, что обязан как единственный ответственный взрослый в этом помещении — берёт Квинна за руку и ведёт наружу, не оборачиваясь, не замечая, как с грохотом захлопывает за собой входную дверь, не слыша остервенелого стука своих ботинок по асфальту и бегущих маленьких шажочков позади. Забывает, в каком из карманов оставил ключи и три минуты роется в каждом.
И наконец-то, наконец-то запускает мальчика забраться на заднее сидение.
Харли позволяет себе глубокий и невероятно усталый выдох.
— Сядь на краю. — ворчит он, когда Квинн уже успевает усесться меж передних кресел, и тот, закатив глаза, послушно исполняет указ. Болтает ногами в воздухе и рассматривает в ладони окровавленный зуб, пока Харли лезет в бардачок за марлей и баночкой антисептика. Когда он вылазит обратно, Квинн щурится как-то странно, неумело давит улыбку, но молчит, и Харли присаживается рядом с ним на одно колено, повторно вздыхая. — Ну и что тут такого смешного?
— Ты очень сабавно бубнил себе под нос. — хихикает Квинн с такой нескрываемой искренностью, что Сойеру не получилось бы разозлиться даже при огромном желании. Он смачивает один из марлевых комков.
— Давай мы не будем говорить о том, что я мог наговорить, пока ты меня так напугал, ладно? Открой рот. — Квинн улыбается теперь уже во всю ширь, но снова слушается. — Сейчас может немного щипаться. Я прижму к ране, а ты прикуси вату крепко-крепко, понятно? Подержишь так пару минут. Можешь потом завернуть в марлю молочный зуб, если захочешь.
Он осторожно прикладывает компресс к почти не кровоточащему промежутку меж зубов и Квинн дёргается, но не двигается с места, сразу же плотно сжав челюсти и издав несколько приглушенных болезненных всхлипов. Харли тяжело, упираясь на дверь поднимается и опадает на водительское кресло. Смачивает антисептиком ещё один кусок бинта и быстрыми, точечными движениями протирает колени, стараясь не вздрагивать от щиплющего послевкусия.
И замирает, только сейчас позволяя себе полноценно осознать, что произошло за последние двадцать минут? Полчаса? Час?
Бездумно теребя испачканную марлю он прокручивает чувство облегчения и страха, бьющее морозящими иголочками освобождение от всех тревог, всей вины, всей досады от повторяющихся неудач и нарастающего кома недоверия и злости руководителей, что он полностью заслужил, но невозможно принять это легче.
Он возвращается к чувству неподдельного счастья и его желудок стягивает в кислотный узел. Ведь это не могло продлиться дольше. Будто ему суждено омрачать любой светлый момент не только своей, но и чужой жизни. Что ничто никогда не может просто быть хорошо. Он обязан что-то испортить. И как только Квинн способен веселиться в подобной ситуации?..
Харли смотрит на него через стекло открытой двери, долго и задумчиво, до тех пор, пока мальчик не замечает и не вытаскивает повязку изо рта, улыбнувшись даже шире прежнего.
— Спасибо за сеходня! Я так хотел пловести влемя вместе и это был лучший подалок!
Тупо моргая, выронив мятую ткань из рук, он судорожно осмысливает, как его могут благодарить за всё это, не находя ни единого здравого объяснения. Отвечает только спустя долгую и становящуюся всё более неловкой паузу:
— И тебе… спасибо. Мне было приятно.
Он сидит, глупо не шевелясь, с минуту, прежде чем решает, что неловкости на сегодня хватит, и полноценно садится за водительское сидение. Квинн повторяет за ним, захлопывая дверь чуть сильнее, чем требовалось, протяжно зевнув. Двигатель громко рычит и Харли старается сосредоточиться на том, как выехать на шоссе, не протаранив по неосторожности никакое здание или другую машину. Сзади снова зевает, а затем шуршит курткой Квинн.
Он такой… необычно тихий. По правде, Харли в самом деле ожидал долгих уговоров или даже ссоры, ведь переубедить уже настроившегося на что-то мальчика невероятно тяжело, а эту вылазку он ждал… минимум три или четыре месяца? Признаться, Сойер не помнит, когда пообещал ему это. В последнее время он стал забывать всё больше важных событий, что не может не пугать. Значило ли это, что ему становится хуже? Из-за нескончаемо давящего стресса, непрекращающейся работы и продолжительной забастовки со стороны Эллиота?
Последнее укололо где-то в висках; очередное напоминание, насколько обострилось пропитавшее его жизнь одиночество.
«Глядя на современный мир, как вы считаете, чего больше всего недостаёт?»
«Понимания. Меня вот никто не понимает.»
Но может быть… ему удалось найти того, кто его понимает?
Вернувшаяся прежде с новой силой паника улеглась окончательно, стоило Харли увидеть в зеркале заднего вида сопящего и укрывшегося его курткой Квинна, плотно сжимающего в ладони марлю с злосчастным зубом.
Обратный путь прошёл в приятной тишине и с медленно проявляющимися на горизонте желтоватыми лучами восходящего солнца. Харли полностью отключил радио, не желая ни разбудить ребёнка случайным шумом, ни услышать по новостям известия о обнаруженных в пригороде огромных монстрах, или о чём-угодно в этом духе, когда с приближением к фабрике вернулись и тревоги, насколько хорошим решением была вся эта авантюра. Сейчас ему не хотелось знать. Чего действительно хотелось, так это уложить Квинна спать в Приюте, переодеть разодранные на коленях брюки, быстро собрать вещи и поехать в город, к отелю, чтобы вместе с Чарли разобраться, как вести себя максимально непринужденно оставшиеся дни конференции.
Это был невероятно долгий день.
Он плюёт на правила движения на автострадах и притормаживает, разворачивает машину на абсолютно пустой трёхполосной дороге и прижимает у отбойника, не рискуя самостоятельно опустить её в кювет. Глушит двигатель. Сидит, откинувшись на спинку сидения, одну, вторую, третью минуту, пока не сжимает кулаки и не решается выйти наружу. Как же сильно ему хочется закурить. Впервые в жизни. Но всё рано или поздно случается впервые в жизни. Что-то настойчиво подсказывало, что если так пойдет и дальше, то это конкретное «впервые в жизни» в его случае произойдет очень скоро. Харли тяжело вздыхает, прогоняя непрошеные мысли, и тихонько приоткрыв заднюю дверь примеряется, как достать спящего Квинна. Бережно, медленно подтягивает его ближе, переворачивает с бока на спину и приподнимает, чтобы просунуть вторую руку под ноги. Квинн ворочается и сердито посапывает. Наощупь хватается за неряшливо скомканную рубашку Сойера, когда тот закрывает дверь и начинает идти к фабрике.
Последний взгляд на настоящее солнце и они оказываются за закрытыми дверьми, на территории клаустрафобных узких коридоров. Какая-то часть Харли ожидала мгновенно наткнуться на вооруженную охрану и опешила, когда ничего подобного не произошло — шаги Сойера по пожарным лестницам отдавались гулким и единственным на всём предприятии эхом, чужеродным ему, привыкшему к зацикленному трезвону аппаратуры в операционной и гулу сотен людей в офисах и холлах. Ребенок у него на руках продолжал мирно сопеть. Когда его голова уже закружилась от монотонного спуска в глубины фабрики показался чёрный ход в Приют. До сих пор не запертый как положено. Будто никого здесь и впрямь не было. Будто всю эту сумасшедшую авантюру никто не заметил.
Было бы замечательно, если это окажется не просто идеалистической мечтой.
Дверь со скрипом поддаётся и Сойер пробирается через холм, оглядывается по сторонам — никого. Ни единого светового пятна в окнах. Даже…
Ни единой живой игрушки.
Он настороженно нахмурился.
Куда пропал Кэтнап?
Пусть будет где-то в другом месте. Пусть в Игровом Доме. Или где-угодно ещё. Чем дальше, тем лучше. Засеменив по мрачным тропинкам к Дому Милому Дому, Харли невольно прищурился в сторону других зданий. Да, провалился под землю, подстать ночному персоналу. Не то чтобы он был против.
Остановившись у самого входа он бережно опускает Квинна на дощатый настил, — а ведь именно здесь он болтал с Мэттью, Кевином и Мэри — и тормошит. Несильно. Стучит по плечу, по другому плечу. Квинн, уронив голову, невнятно крякнул, не расцепляя мёртвой хватки на рубашке Харли. Сойер тормошит сильнее, и на этот раз мальчишеская голова болтается туда-сюда, приводя волосы в полный хаос, а слишком объемная куртка сползает с его плеч.
— Квинн. Квинн. — шепчет Харли, без понятия, до какой степени может поднять шум, пока не будет обнаружен. На него начинают разлеплять сонный глаз. — Квинн. Тебе пора просыпаться. Доспишь в кровати. Давай, пора расходиться. Отпусти меня.
— Не-е-е-е-а.
Протяжный и слишком, слишком громкий упрямый отказ заставляет фыркнуть, но не отступить.
— Мы договаривались, Квинн. Мне правда надо уходить. А ты хотел… обменять молочный зуб на монетку, да? Почему бы тебе тогда…
— Ла… Ласскажи мне скаску.
Харли замирает. Медленно опускается на одно колено прямо на ступеньку. Тяжело и, признаться, заразительно сонно осмысливает требование.
— Сказку?.. — переспрашивает он, когда любые логические объяснения упираются в стену изнеможения и непонимания.
— Агаааа. — Квинн закрывает глаз и пошатывается вбок, мечтательно улыбаясь. — Скаску на ночь. Папа ласскасывал мне такую в детстве…
Колет мучительно под рёбрами, сбивая дыхание, посылая импульс пальцам больно сжаться, впиться в плечи, не отпускать, даже если Квинн не собрался куда-либо исчезать. Напоминание чего-то обыденного, но никогда не обретённого, режет хуже любых ран. Уж точно хуже разодранных колен. Или выбитого зуба. Оно смеётся над потугами Сойера изобразить из себя того, кем он никогда не являлся и не сможет являться.
Над тем, во что его превратило отсутствие проявленной к нему самому человечности.
Он поджимает губы, закусывая до крови, и не решается ответить. Рука Квинна на авось тянет его снова и Харли дезориентировано пересаживается около него, на край ступеньки, молча вслушиваясь в шуршание одежды, когда мальчик придвинулся к его боку.
— Я не знаю никаких сказок. — признаётся он с надрывом. Чувствует стальной привкус, но сглатывает. Нервно перебирает пальцами.
— Этого неее… может быть. — непоколебимо возражают ему в ответ. И добавляют с той самой непосредственностью, на которую никогда не будут способны взрослые: — Плидумай.
Легче сказать, чем сделать. Но его дёргают раз, дёргают два, и приходится признать, что что-то придумать всё-таки надо. И побыстрее. Харли с усилием ворошит палкой еле шевелящуюся память. Как назло из неё вывалились все возможные варианты. Не будет же он импровизировать историю о какой-то принцессе? Вряд ли такое интересно мальчику. Что-то приключенческое? Но что? Харли никогда не смотрел никаких детских передач, не читал всех этих дурацких ярких комиксов со странными героями, и не обсуждал ничего со сверстниками.
Дёрг.
И ребёнку точно не захочется слушать пересказ классической литературы.
Дёрг.
Хоть какая-то сказка, пожалуйста…
Дёрг.
Что-то реалистичное, приближённое к жизни…
Дёрг.
— Я придумал. — выпаливает он, когда дёрганье его рубашки становится невозможно терпеть, а идей получше у него явно не появится. Квинн тут же прекращает. Подсаживается ближе. Харли перекатывает на языке едва подготовленные слова. — Однажды на болоте мама-утка высидела птенцов. Все они вышли как положено, и только один не такой как все — несуразный, слишком большой, серый. Он не понимал, что с ним не так, почему другие птицы с птичьего двора, а потом и собственные братья, сестры и даже мать издеваются над ним, смеются, называя гадким утёнком. Потому ушёл оттуда навсегда. По пути ему встретился охотник с собакой, но они не захотели забирать себе такую дичь, и, выждав, он отправился дальше, наткнувшись на избушку, в которой хозяйствовали кот, курица и старушка. Ему пришлось слушаться их порядков. Курица пыталась учить его уму разуму и возмущалась, что он ленится заниматься порядочной работой, потому и думает о глупостях вроде ныряния в речке. Кот ставил его на место, говоря, что гадкий утёнок не умеет мурлыкать и радовать старушку, потому пусть держит своё мнение при себе. А старушка… Квинн?
Голова мальчика безвольно упала на плечо Харли. Укол беспокойства сбил с мысли, и Сойер больше не мог думать ни о чём другом, кроме его самочувствия. Что-то случилось? Ему стало плохо? Это всё из-за выбитого зуба? Неужели заражение крови? Почему он перестал отвечать? Харли взволновано потянулся к его руке и осторожно прижал пальцы к намертво держащему ткань запястью, считая пульс. Тот был в норме. Немного замедлен, но никаких аномалий. Ничего угрожающего здоровью. Он… просто уснул?
Харли остался неподвижно сидеть на месте ещё несколько минут, слушая тихое сопение и мерный пульс. Разве кому-то может быть комфортно находиться с ним рядом, что уж говорить о том, чтобы вот так уснуть? Это… может быть так просто? Это обязано было стать очевиднейшим наблюдением ещё в машине и Харли мысленно клянёт свою недалёкость, но ничего не может с этим поделать. Почему-то… Почему-то в такой близости к себе это ощущалось совершенно иначе. Будто его удостоили ценнейшей награды. Будто он был особенным.
Харли медленно отпускает запястье Квинна и вместо этого кладёт ладонь ему на макушку, размеренно гладя. Тепло вновь вспыхнуло в груди.
Квинн выбрал его, чтобы захотеть провести время вместе. Его. Это будоражило какую-то жадную и ужасно изголодавшуюся за годы, подточенную безразличием Эллиота часть его мозга, готовую броситься за любым намёком на эмоциональную открытость. Ужасающую слабость, которую так и не удалось из себя выкорчевать. Он улыбается и спускается рукой к плечу Квинна, облокачивая на себя сильнее, поднимая взгляд к высокому потолку — искусственное небо Приюта должно вскоре показать первые признаки имитации восходящего солнца. Вялая мысль, что нужно успеть убраться отсюда и вернуться в город до того, как все проснутся, ворочается в затылке. За пересказом Харли совершенно упустил момент, что потихоньку он станет не единственным бодрствующим человеком на территории комплекса. Красный дым на улице почти рассеялся. Невольно Сойер подметил, что даже не обратил внимание, был ли тот по их приходу — не ощутил сонливости, только накопившаяся за день титаническая усталость свалилась на череп хуже каменной лавины, усиливая ноющую головную боль, не давая наконец встать и уйти. Неужели это всё правда последствие его ежедневной работы с маковым экстрактом?
— Ждёшь кого-то?
Крупная дрожь прошила позвоночник.
Нет, только не сейчас, только не он. Почему Теодор чувствует себя обязанным разрушить каждый возможный миролюбивый и приятный момент в жизни Сойера?
Ответ на этот риторический вопрос мгновенно вспыхнул в голове и Харли с силой прикусил язык.
Фиолетовый хвост обвился вокруг его ног, мотнув кончиком. Следом перед лицом Харли возникла чёрная улыбающаяся пасть.
— Нет. Ты последний, кто мне нужен сегодня. — Сойер шлёпнул ладонью по извивающему хвосту и тот медленно уполз в сторону, так и не достав до сопящего Квинна. — Я оставил тебя в покое и хотел бы того же.
Теодор молча проследил белыми точками вместо глаз, как Харли снова принимается успокаивающе поглаживать мальчика по волосам, и, очевидно, растеряв все остатки совести и чувства такта наклоняется, всматриваясь в эту картину, будто обдумывая свою выгоду от затеи побесить Сойера ещё сильнее.
— Знаешь, — он сделал шаг, затем ещё, и нерасторопно, подобно настоящему коту, лёг на землю. Прямо перед Харли. Малолетний ублюдок. — у меня такая дырявая память. — его когти царапнули по поверхности, прежде чем он подпёр лапой голову, щурясь, но не отводя взгляд. — Будет трудно это вспомнить.
Харли скептично выгнул брови. Подыгрывать ему сейчас не было никакого желания.
— Тогда просто скажи, чего ты хочешь, и закроем эту тему. Я совсем не в настроении поддерживать твой фарс.
— Тц, так совсем не интересно. — его хвост недовольно взмахнул в воздухе несколько раз, но серьезное выражение на лице Харли явно удержало от других проявлений неприязни. Теодор продолжил: — Ты всегда «не в настроении поддерживать мой фарс». Но раз так… Я хочу, чтобы ночью в Приют выпускали и остальных. Одному мне очень скучно.
— Это зависит не от меня, ты и сам знаешь.
— А от меня Стелла всегда отмахивается!
— А меня Стелла ненавидит. — парировал Харли на повышенных тонах, и тут же осёкся, ощутив, как Квинн поёрзал на плече. Он зажмурился. Попытался представить, что перед ним не сидит, самодовольно усмехаясь, огромный живой кот. Который явно хочет от него чего-то совершенно иного, но специально дразнит. Заторможенными, рваными движениями Харли стягивает очки и трёт постоянно закрывающиеся глаза. — Просто скажи, чего ты правда хочешь от меня, без всего этого. Ты мог подойти ещё полчаса назад, но видимо ждал, когда Квинн уснёт. Что тебе на самом деле нужно?
Теодор неприязненно морщится и ведёт плечами, отворачиваясь. Его хвост вьётся по полу беспокойными волнами. Словно он не в состоянии решиться на какой-то поступок. Наконец, он выдаёт, и сама эта фраза абсурдна и неуместна настолько, что вызывает нервный смешок:
— Меня поражает твоя тупость. — выплюнул Тео с таким раздражением, будто этот факт оскорблял не только Харли, но и его самого. — Я не понимаю как можно быть учёным и при этом таким тупым.
Харли стоило разозлиться. Это переходило всякие границы.
Но Теодор с ним говорил. И, кажется, всё-таки был настроен на серьезный разговор и никак не мог понять с какой стороны подобраться к сути. Это стояло на голову выше любой засевшей в груди от уязвлённого достоинства обиды.
Он был готов проглотить это, если получит в ответ даже на крупицу больше адекватного разговора, чем во все предыдущие разы вместе взятые.
— Как видишь, такое бывает. — недовольно сжав губы в тонкую полоску прошипел он. Тео фыркнул. Громким, рябящим шумами звуком. — Но, может быть, раз ты сам захотел со мной поговорить, то сделаем это нормально?
Спираль хвоста беспокойно раскрутилась и принялась бить по асфальту у ботинок Харли. Тео заворчал, неразборчиво, но с чувством, поджал уши. Ему не хотелось признавать, что вообще первый инициировал этот контакт? Неужели сама эта мысль ему настолько ужасна? Или тема предстоящего разговора его раздражала с такой силой? Или…
Или кто-то его подослал?
Внезапная догадка заставила Харли резко вытянуться и уставиться в неприязненно сощуренные глаза.
— Вот именно поэтому ты и тупица.
— Так они всё это время общались через него?!
— Интересно, как ещё это можно было себе представить. Телепатией? Ты был уверен, что случайно создал кого-то вроде Людей Икс?
— Каких ещё Людей Икс? — не выдерживает Харли. Он подаётся телом вперёд и не вскакивает на ноги от переполняющих его почему и как исключительно титаническим усилием воли.
Кошачий хвост хлестко бьёт по полу и Теодор закатывает глаза.
— Ну конечно ты не знаешь. Не важно. Даже не думай, что я объясню что-то в подробностях. Единственное, что меня… попросили передать, так это больше никогда такого не повторять.
Десятки вопросов и возмущений комом застряли в глотке Сойера. Он моргнул. Тупо вытаращился на фиолетовую кошачью морду напротив себя. В тщетных попытках осмыслить услышанное.
Эллиот… не хочет спасти этих детей? Он не хочет попробовать дать им уйти?
Он считает план Харли неправильным?
Волна панической дрожи всколыхнула всё его нутро, тошнота начала стремительно подниматься оттуда ко рту, и Харли до побеления сжал вместе губы, когда зрение расфокусировалось, и он с запозданием ощутил, как комкает меж пальцев край кофты Квинна, готовый отодрать кусок в любой момент.
Нет.
Нет.
Это не могло быть правдой. Это не мог быть тот самый серьезный разговор, ради которого Теодор впервые за месяцы вышел с ним на контакт. Тут какая-то ошибка. Глупый ребёнок опять понял что-то неверно. Это не может…
— О-Откуда ты… можешь знать…
— Не твоего ума дело откуда я знаю! Но за ними уже отправили каких-то наёмников и если их убьют это останется на твоей совести! Я не знаю… Я не знаю, насколько это на самом деле серьезно, но из-за тебя нам всем станет только хуже. Как ты мог этого не понимать! Даже если их не поймают и не вернут, но с нами станут обращаться хуже прежнего!
Ох. Ох. Значит, люди Лэйта уже отправились на поиски в леса? Так быстро? Насколько давно? И сколько часов у них могут занять эти потенциальные поиски посреди акров земли вокруг? И если…
Если им удастся поймать Оливера с Джессикой, вернут ли их обратно?
Ответ пришёл пугающим, приземлённым осознанием.
Да.
Их вернут обратно.
Его усилия будут напрасны.
Горький смех пробрался наружу и Харли накрыл свободной рукой лицо, силясь унять дрожь в плечах, чтобы не разбудить до сих пор мирно сопящего Квинна.
Да. Да. Вряд ли он теперь может засчитать этот поступок как правильный, если в итоге всё насмарку.
Если сам Эллиот считает его неправильным.
Что-то хрустнуло и с надрывом переломилось у него внутри.
— Мне… Мне жаль. — прошептал он едва слышно. Глаза предательски затуманились. — Я не подумал…
— Ты никогда не думаешь! — зарычал Теодор, подрываясь с пола на передних лапах и накреняясь вперед, почти сталкиваясь с Харли лицом. Из его скрюченного гримасой рта повалили алые клубы. — И я ненавижу тебя за это!
Ему стоило разозлиться в ответ. Хотя бы постоять за себя. Но разрастающаяся подобно удару молнии пустота поглотила все эмоции, все крохи сил, всё прекрасное, до чего сумела дотянуться, и его взгляд потупился в пол, иссохнув, а плечи слабовольно опустились.
Не стоило пытаться.
Не стоило пытаться.
Он всегда всё портит.
Алый дым теперь покрывал его с ног до головы, но он ничего не чувствовал. Теодор не двигался с места. Харли молча стянул с себя очки, не желая видеть его так близко, не желая видеть вообще ничего и никого, и даже тепло Квинна поблекло, теряясь в новом безразмерном вакууме.
С крыши ближайшего здания раздался вздох.
— Зачем тебе было так нагнетать, придурок?
Кошачьи уши Теодора должны были мгновенно прижаться к голове, когда он рывком развернулся в её сторону — во всяком случае, именно это означало глубокое яростное шипение. Харли не пошевелился. Не поднял головы. Он крутил в пальцах старые изношенные очки и слышал как Мэри медленно сползла с карниза и ткнула чересчур вытянутой рукой прямо в морду Кэтнапа. Из голосовой коробки Тео стало доноситься глухое рычание.
— Мэри! Пошла вон! Не лезь куда не просят!
— Я буду лезть туда, куда захочу! А тебе лишь бы позлорадствовать! Продолжай в том же духе, и тебе самому не попытаются помочь никогда!
Рычание усилилось. Кошачьи когти до скрипа впились в дорожку, хвост норовил раздробить ударами перила лестницы. Казалось, что Мэри не может быть ещё больше наплевать — не теряя времени, она подошла ближе, а её палец осторожно ткнул около раненого колена Харли.
— Это я уговорила мистера Людвига помочь, как Вы и просили. Он не настолько… злится, просто… не ожидал чего-то такого, это может сильно испортить… всё. Всё, что мы пытались исправить довольно долгое время. Но это не настолько плохо, как Тео го…
— Тебя не вернули обратно после окончания рабочих часов Игровой Станции? — не отрывая взгляда от небольшого пятнышка на линзе ровно спросил Сойер. Она опешила. Вздрогнула и замолчала, будто этот вопрос был последним, что она думала услышать.
— А? — глупо вырывается из неё прежде чем она может сориентироваться. — Эм… За мной сейчас… некому следить. У мисс Грейбер другие дела. Я подумала, что лучше прийти и всё объяснить, пока этот… Не важно, пока этот придурок не натворил делов. С Вами… точно всё хорошо?
Пятно в виде отпечатка никуда не девалось. Сойер сглотнул слюну, сжав дужки сильнее нужного, когда Теодор прекратил рычать, вернулся в прежнее лежачее положение, и его подавленный внутри ком эмоций выдавал только сумасшедше мельтешащий хвост.
У него не было ни единого заготовленного варианта ответа.
— Нет. — почти беззвучно выдавливает он спустя время. — Но… в любом случае спасибо. За помощь.
Квинн бессвязно ворчит во сне и Харли не думая почти невесомо хлопает его по плечу, ощущая, что рука перестаёт быть продолжением его тела. Он приподнимает, а затем медленно опускает её обратно на плечо, затеребив ткань.
Он так и не осмелится заговорить обо всём этом с Эллиотом.
***
Харли не имел ни малейшего представления как Мэри Пейн догадалась, что с ней произойдёт после ухода из Приюта, но её легкомысленный вопрос «А я же стану такой же крутой как они?» отпечатался в его памяти на долгие дни. Она не сводила с него глаз на протяжении всей прощальной вечеринки, даже когда мисс Харпер попыталась привлечь её внимание и обнять напоследок, не сдерживая катящиеся по лицу слёзы. Она выжидала. Зловещее предчувствие окутало Харли, но он сопротивлялся, и когда Стелла, толкнув его плечом, ушла самой первой, решив, что её обязанности на этом закончены, и когда остальных детей постепенно стали разводить по комнатам, и когда помещение, практически опустев, холодной обволакивающей тишиной вынудило его приблизиться, чтобы предложить забрать девочку с собой. Всё это время что-то было не так. Харли никак не мог понять, откуда взялось это чувство — из-за его ужасного переутомления у него всё бесконтрольно валилось из рук, или потому что нахождение в Приюте стало ощущаться подобно добровольному утоплению на глубины Тихого океана? Голова звенела от напряжения. Звуки с улицы глушились и сминались в невыразительную кашу. Телом будто управлял кто-то другой. А потом Мэри схватилась за его ладонь и резво потащила в сторону выхода. «Скорее, доктор Сойер, мы и так засиделись!» «Расскажите мне побольше про эти игрушки?» «А я же стану такой же крутой как они?» Он не мог поверить своим ушам. Волна чистейшего первобытного страха окатила его с головы до пят, надо вырвать руку, остановиться, немедленно потребовать объяснений, откуда она это узнала, но вместо слов с губ сорвались только сиплые выдохи. Его ноги шли к кабинке подъемника по инерции. Впервые за долгие недели его выдернуло из состояния опустошения и апатии, но лучше бы этого не происходило. Хотелось нервно рассмеяться, или схватить её за плечи и выбить все ответы, или всё разом и одновременно, но Харли был только способен застыть на своём месте в фуникулёре, силой вытеснять голос Эллиота из своей головы, —***
С самого утра всё предприятие стояло на ушах. Харли подорвался со стула как резанный и помчался в производственный цех со всех ног, когда внезапно разорвалась сирена с предупреждением о голубом коде опасности. Уже в коридоре он едва не столкнулся с такой же ошарашенной и всклокоченной Чарли, и они вместе полетели по лестницам наверх — а всё из-за глупого мальчишки, умудрившегося сломать ограждение перил во время экскурсии по заводу и упасть в чан глины для нового эксперимента. Было чудом, что Сойер оказался на рабочем месте в свой законный выходной, ведь в экскурсионные дни запрещены работы в лабораториях, однако чем дальше шло время, тем чаще он начал ловить себя на том, как остаётся ночевать в своём кабинете или комнате наблюдений за Эллиотом, и сегодняшний день не стал исключением. Лучше бы всё-таки стал. За гулким стуком сердцебиения он проигнорировал дикие крики, судя по всему, горе-мамаши этого ребёнка, что лезла ему под руку и причитала, когда Харли пришлось переломить тому несколько рёбер во время сердечно-лёгочной реанимации, точно так же как проигнорировал жжение разгоряченных химикатов, прилипших к ладоням после касаний к перепачканной одежде. Тяжело сказать, что конкретно было кусками глины, а что — отслоившимися лоскутами кожи. Чарли поочередно передавала ему шприцы то с адреналином, то с анальгетиками, пока Харли судорожно всматривался сквозь запотевшие очки, куда их можно вколоть, так как чернеющий некроз верхних тканей, казалось, успел покрыть тело целиком, а его перчатки мерзко липнули и жгли кожу от жара. Люди клубились вокруг них стеной, стенали, кричали, — в особенности мамаша — хватали за плечи, и если бы Сойер не держал в зубах заготовленные на будущее шприцы он бы рявкнул на них всех с остервенением, которое никогда не слышали даже его подчинённые. Всё это превращалось в какой-то фантасмагорический цирк. Время растянулось для него в нескончаемую кассетную плёнку со сгорающими важнейшими кадрами, пока не стало понятно, что титаническими усилиями восстановленное дыхание ничего не принесёт, если срочно не попасть в операционную. Решение далось несказанно легко. Он закинул дёргающееся в конвульсиях тело на руки и в ту же секунду их опалило нестерпимой болью. К проеденным перчаткам добавились рукава халата, рубашка, кожа. Запах горящего мяса был невыносимым. Харли глухо воспринимал панические крики толпы. Кто-то с силой рванул его за плечо — и только сделав несколько нетвёрдых шагов внутри сгрудившихся людей он сумел увидеть, что тянет его вперёд, прочь отсюда, упорно продирающаяся к выходу и орущая в ответ на людей Чарли. За ними уже тянулся след из капающей на пол расплавленной глины. Глины, в которой, он не сомневался, была не только запёкшаяся кровь мальчишки. Но и его собственная. Руки жгло, ему с трудом удавалось ориентироваться вслед за тем, куда его с такой невообразимой силой тянут по коридорам, и единственное, что давало Харли уверенность, что адреналин сработал как надо, это прислонённое к его груди тело мальчика, где маленькое сердце заполошно и неритмично билось напротив его собственного. Но оно билось. И это было самым главным. Чарли тянула его обратно вниз и кричала что-то совершенно неслышимое Сойеру через слой ваты, набившийся где-то между его мозгом и ушами. Его взгляд намертво прилип к посеревшему обожжённому детскому лицу. Тот выглядел поразительно спокойным, почти умиротворённым, если бы только Харли не знал, что при ожогах на грани между третьей и четвёртой степенью нервные окончания уничтожаются и человек не в состоянии осознать всю свою физическую боль. И, что хуже всего, он не представлял, как в таком случае помочь — вся его работа вертелась вокруг, собственно, этих самых нервных окончаний. Харли не был реаниматологом. Он вытаскивал с того света парализованных или умирающих от кровоизлияния в мозг, но уж никак не ожоговых пациентов. Вся его надежда опиралась на то, что Чарли окажется достаточно опытной, чтобы подсказать правильный алгоритм действий. Дверь в операционную почти слетает с петель от пинка и она тут же бежит в соседнюю комнату за растворами и аппаратом искусственной вентиляции лёгких, пока Харли укладывает ребёнка на стол, зашипев, когда уже застывший кусок глины намертво склеил их руки и его пришлось с силой одёрнуть с лоскутом кожи на предплечье. Он закусил внутреннюю сторону щеки, зажмурился, засчитав до десяти, но приступ пульсирующей вместе с кровью боли не прошёл. Наоборот, усилился, когда он разогнул локоть, и спазмы от ожогов заныли мучительнее. Харли заспешил к капельницам. Перед глазами начали всплывать чёрные пятна. Подтянул капельницы к столу и принялся выискивать крошечные, кое-где вплавленные в мышцы вены, игнорируя всё, кроме тонкой иглы и голубоватых просветов под обуглившейся кожей, и успешно справился с первой, перейдя к другой руке, когда Чарли втащила свой стол и сразу зашуршала баночками с анальгетиками и коллоидными растворами. Коротко поблагодарила за помощь. Обошла стол сверху, задрала голову ребёнка и аккуратными, но проворными движениями провела интубацию, закрепляя трубку у хрипящего горла. Наполнила контейнеры капельниц морфином. Харли сипло выдохнул, решив, что он может оставить её одну, ненадолго, дабы не мешать, и ринулся в предоперационную комнату, на ходу разрывая прилипшие рукава халата, коричневые от засыхающей крови. Остатки халата упали на пол позади, вместе с такой же испорченной рубашкой. Он включил кран. Ледяная вода ошпарила открытые раны, заставила сцепить зубы. Сдерживая вскрик, он стирал пятна мыльным раствором. За стеной судорожно запищал электрокардиограф. Он ускорился. Схватил стерильный эластичный бинт и плотно перетянул сначала одну, а затем и вторую руку по самый локоть, до тех пор, пока проступившие алые пятна не перестали нести опасность заражения пациента. Достал из шкафа чистую хирургическую робу, натянул настолько быстро, насколько смог с болезненно жгущимися ранами, и в последнюю очередь надел перчатки с маской. Когда он влетел обратно в операционную Чарли успела подключить всю диагностическую аппаратуру и шерудела по ящикам с ампулами. Сойер сразу подошёл к аккуратно сложенной стопке противоожоговых повязок. Понятно. Ему предстоит удалить всю сгоревшую кожу и восстановить работу органов. Опыт, который ему доводилось исключительно наблюдать со стороны. Однако выбора не оставалось. Нужно отдать бразды правления в руки доктора Мофф. Схватив продезинфицированный скальпель, Харли вернулся к цепляющемуся за жизнь ребёнку на операционном столе. Поймал взглядом глаза Чарли, безмолвно поднял брови в невысказанном вопросе, и они оба замерли среди нарастающей какофонии вокруг, пока она осмысливала посыл его жеста. Просить её дважды не было нужды. Следующие восемь часов он колдовал то над отмирающим эпидермисом, то над задевшими лёгкие осколками сломанных рёбер, то над снова и снова разрывающимися сосудами, неустанно следуя чётким инструкциям Чарли. Разрежь тут, очисти там, убери это, зафиксируй то, переверни на бок, отодвинь слой мышц. Стоило им закончить перевязку ног и живота, как случилось непредвиденное, но ожидаемое — сердце не выдержало. Не сумело справиться одновременно и с огромной кровопотерей, и с чудовищной дозой седативных средств, и с болевым шоком. Шесть минут, шесть самых долгих минут за десятилетия успешных операций, Харли пытался заставить его биться вновь, и только когда надежда почти угасла Чарли пошла на отчаянный шаг. Она подключила капельницу с концентратом макового геля. Они понимали, что не должны этого делать. Обратного пути больше не было. Если он чудом выживет, вернуться к обычной жизни не выйдет, как и избежать серьёзных и ещё не полноценно изученных последствий. Мальчишке крайне не повезло стать для них первым подопытным, на ком маковый экстракт был применён не для того, чтобы в последствии превратить в игрушку, а потому ни он, ни Чарли не могли предугадать, насколько пагубный эффект вкупе с экспериментальной глиной это может оказать на и без того пострадавшее детское тело. И всё-таки это было единственным оставшимся вариантом. Сердце забилось вновь спустя ещё минуту. Показатели медленно выровнялись, дыхание углубилось. Короткое облегчение перед возвращением к прерванной работе. Последние швы пришлись ровно на звон настенных часов, оповещающих о семи вечера. Харли бросил грязный скальпель на поднос и принялся перевязывать пропитанными мазью бинтами шею и голову ребёнка. Доктор Мофф недовольно щурилась на показатели насыщенности крови воздухом, крутила меж пальцев покусанную ручку, подходила к кардиограмме, что-то высматривая в стабильно низком давлении, возвращалась обратно и очень выразительно пялилась на практически пустую капельницу с экстрактом. Этот ритуал повторялся на протяжении всех трёх часов с момента как она решилась на этот шаг и, откровенно говоря, Сойер не хотел знать, какие опасения крутятся в её голове. Ему было важнее всего, что пациент стабилен. Что они преодолели худшее. А то, как и что потом сообщить его родителям, станет проблемой будущего. Он надсадно выдыхает, уперевшись руками в раковину предоперационный комнаты, стараясь абстрагироваться от пищания электрокардиографа, аппарата искусственной вентиляции лёгких, автоклава, инфузионных насосов, и ворчания Чарли, когда она регулировала каждый из этих приборов на дальнейшее автономное функционирование. Ледяная вода бурлит на фоне. Харли опускает ладони под струю. Вытягивает их так далеко, насколько может, и держит неподвижно, теряясь среди мыслей, а возвращает его обратно крупная дрожь едва не посиневших конечностей. Он практически не чувствует рук, но так даже лучше. Ему не удаётся заставить себя ощутить страх от потери чувствительности. Что он мог нанести непоправимый вред своим нервным окончаниям и стать бесполезным не только в собственном проекте, но и в самой его профессии. Но страх так и не появляется. Его глушит собой полнейшая пустота на месте, где должно быть удовлетворение очередной успешной операцией, очередным доказательством его профессионализма, его гениальности, где ему должно быть любопытно использовать удачно подвернувшуюся возможность провести эксперимент с заменой крови обычного человека на маковый экстракт. Харли пытается сжать тупо саднящие пальцы и те слушаются только с третьего раза, побелев, дрожа, отказываясь подчиняться такой простой команде. Половина воды проливается мимо, когда он умывает ими лицо. Отросшие волосы липнут к шее и лбу. Пиканье в соседней комнате непрекращающе давит на череп. Шатаясь, Сойер подходит к шкафчику и непослушными руками со второго раза стягивает насквозь пропитавшуюся кровью хирургичку. Кое-как влазит в новую рубашку. Долгим пустым взглядом сверлит пуговицы и решает, что лучше в другой раз. А затем опускает взгляд на обрывки прошлой рубашки и халата, валяющиеся на полу. Размышляет не дольше пяти секунд. Пальцы не желают держать край тонкой фотографии, но Сойер заставляет их слушаться — и она оказывается на привычном безопасном месте нагрудного кармана, а следом за ней пара ручек, бейджик и карта допуска. Он с трудом встаёт и толкает плечом дверь в коридор. Чарли уже развалилась на полу безобразной амёбой и пускала в потолок струю дыма, а еще два бычка валялись у её головы. Недолго думая, Харли падает у той же стены. Спина не разгибалась. Вытянуть задубевшие ноги не вышло с первого раза — в них что-то надрывно захрустело перед тем как сдаться. Ожоги на запястьях и предплечьях щипались, жгли, не сдаваясь даже после обеззараживания и ледяной воды. Харли медленно стягивает с себя очки и долго смотрит на размывшуюся серую струю истощённым взглядом. А спустя минуту молчаливых раздумий протягивает Чарли раскрытую ладонь, чуть сжав пальцы в просящем жесте. Гортань и трахею обожгло, лёгкие схлопнулись, и он кашлял, и кашлял, и кашлял пока везде не остался липкий привкус табака, а Чарли, у которой удивляться просто не осталось сил, хрипло рассмеялась. Она выдавила сквозь смешки, что он вдохнул совсем неверно, слишком поверхностно, и, после того как Харли сам закряхтел в жалких попытках изобразить смех, показала как правильно — сделала долгую, впечатляющую затяжку, а потом пустила дым плотной струёй к вентиляционной системе. Вяло усмехнувшись, Чарли рассказала, как отец сидел на крыльце их гаража и показывал ей колечки из дыма трубки. А затем они умолкли, не в состоянии найти силы для продолжения непринуждённой беседы. Ни разу не подняли тему произошедшего с Хагги Вагги и Кисси Мисси. Харли понял, что она догадалась, в ту же секунду, стоило их взглядам встретиться во время утренней планёрки во Вторичных Лабораториях через день после возвращения на фабрику всех участников конференции. Сожаление. Попытка поддержать. Безмолвное обещание сберечь общий секрет. Возможно, она всё поняла накануне, по судорожному блеску его глаз, или странным наводящим вопросам, или внезапному интересу к складу — уже не важно. Важным являлось только то, что она молчаливо оставалась рядом все те две недели, пока он свыкался с ужасной картиной, встретившей их по возвращению. Когда только на второй день уговоров он сумел договориться с крайне подозрительно оглядевшим его с ног до головы Риттерманом, чтобы его пустили в Тюрьму, и ему почти, почти хватило смелости заявить Эдди в лицо, насколько бесчеловечно оставлять раненных детей взаперти, вместо того чтобы позволить ему привести их в порядок. Почти, потому что его приморозило к месту окрасившее разом все мысли лицемер. Почти, потому что страх за себя орал во всё горло, что Эдди в шаге от обвинений в пособничестве. Что он готов схватиться за первый же намёк, что Харли ему даст. Потому он промолчал. Сжал прутья решётки до болезненной судороги, но промолчал. Чарли оставалась рядом, когда Уайт пришёл передать всему коллективу официальный приказ руководства по ужесточению контроля над экспериментами. Держала его за рукав и даже, — подумать только, раньше он счёл бы это немыслимым — болезненно наступила на ногу, с таким упорством, чтобы он даже не подумал наброситься. Когда он три часа молча простоял перед камерой Эллиота, не зная, что сказать, как извиниться, как объяснить, почему он так поступил. Что он не хотел такого исхода. Чарли подошла к нему сзади и со вздохом вытащила из сжатого до побелевших костяшек кулака скальпель и стояла рядом до тех пор, пока он не пришёл в себя. Не заморгал растерянно, потерявшись во времени и пространстве, не понимая, что мог делать или говорить. Никогда прежде ему не доводилось видеть её такой задумчиво-отстранённой. Будто она одновременно вспоминала нечто важное и участвовала в сложнейших мыслительных дебатах. Или пыталась вникнуть в корень их с Эллиотом вражды. Когда он был посажен и как пророс в то, что теперь причиняло столько боли им обоим. Но Чарли так ничего ему и не сказала — ни про детей, ни про Эллиота. Затяжка получается почти что сносной. Лишь слегка кривит его лицо. Могло быть и хуже. Насколько бы кропотливо Харли ни пытался проворачивать этот кубик Рубика, тот не желал складываться. У него никогда не было человека, заботящегося о его состоянии. Точнее… однажды был. И именно это привело их в ту точку, где они все сейчас и находились. Но Эллиот не заботился, чтобы научить его не повторять ошибки, или вовсе избегать их, или, тем более, учиться на них. Нет. Он предпочёл снять с себя ответственность. Ему было… комфортнее считать, что Харли сам виноват. В том, что не может это контролировать. В том, что он необучаем. В том, что никогда не захочет понять других, что это заведомо гиблое дело. И вот он здесь. В точке своей жизни сорок лет спустя, отчаянно пытается опровергнуть каждое из этих утверждений. И ужасающе проваливается. Она стряхивает пепел пятой сигареты прямо на пол и опускает руку сразу следом. Что-то подсказывает Харли, что она промолчит и о сегодняшнем… инциденте. Не захочет давить ему на больное. И вполне возможно, потому что считала, что сумела вытащить его из полнейшего опустошения и апатии исключительно по воле случая. И что это в любой момент может повториться, потому не стоит самостоятельно это провоцировать. И Чарли была как никогда права. Сойер не знал, отчего ему становилось хуже — когда он приходил в Тюрьму и безуспешно пытался поговорить с Оливером или Джессикой, или когда сдерживал это желание ценой мучивших его на протяжении последующих нескольких дней совести и вины. Они страдали из-за него. Из-за его одержимости жаждой заполучить назад благосклонность Людвига. Харли вдыхал терпкий привкус дыма и откидывал голову к стене, вспоминая ярко-красные кровавые пятна от пуль среди всклокоченной, грязной голубой и розовой шерсти. Ему не хотелось вспоминать. Ему не хотелось это видеть. Ведь теперь это стало всем, о чём он мог думать. Вместо прямых обязанностей, работы, совещаний, отчётов. У него не предоставлялось возможности нормально поговорить с другими детьми — после произошедшего охрану усилили разительно, настолько, что вне «свободного» от их обязательств времени выловить их стало проще, чем когда они якобы имели право отдохнуть от рутины. Но желание выходить с ними на контакт таяло на глазах. Харли медленно сжал в ладони окурок и не догоревший кончик обжог ладонь. Он разжал и снова сжал пальцы вместе, растирая пепел и щиплющийся, но угасающий жар. Недостаточно. Приподняв вторую руку, он нерасторопным движением размазал по повязке серые полосы. Рассеяно всматривался в них около минуты — чтобы затем надавить, сначала кончиками пальцев, а следом всей ладонью, и вспышка рези на мгновение затмила картинку перед глазами, но всего на мгновение. Харли резко выдохнул носом. Теперь общение с ними потеряло всякий смысл. Оно не могло больше помочь Харли, так ещё и подвергало их самих опасности. Оно приносило им сплошную боль, новую ненависть и озлобленность. Ему стоило… наконец прекратить попытки добиться невозможного. И через них, и через любые другие методы. В последний раз надавив на проступившее под эластичными бинтами пятно он с надрывным кряхтением встал, отряхиваясь от пыли и пепла. Чарли заторможенно повернулась в его сторону, но Харли махнул рукой, проворчав что-то о том, что идёт дежурить у нерадивого мальчишки, а она пусть возвращается к себе и отсыпается. На него нечленораздельно фыркнули в ответ. Толкнув плечом дверь в операционную, временно превратившуюся в реанимационную палату, он застёгивал пуговицу за пуговицей на неопрятно скомканной рубашке. В приятную тишину вклинился ритмичный перезвон аппаратуры. Он схватил за спинку ближайший стул из соседней комнаты стерилизации и упал на него, устроившись у изголовья. Закинул ногу на ногу. Сложил руки на груди. И принялся ждать. Бип. Мазь на бинтах почти впиталась, через время её нужно заменить. Бип. У него затекла нога. Бип. Бип. Харли встал. Достал новую ампулу морфина и заменил капельницу. Сел на стул. Бип-Бип. В его руках оказался скальпель. Харли отложил его обратно на поднос. Бип. Бип. Бииииип. Бип-Бип. По коридору пошло усиливающееся эхо. Бип. Бип. Его глаза практически захлопнулись. Биии- Дверь громыхнула по стене. -ииип. Сойер подскочил на стуле. Когда в операционную ворвался Лэйт, разъяренный и игнорирующий нестерильность своей одежды, Харли, к своему стыду, почти уснул. — Какого чёрта там произошло?! — сразу же накинулся он. Бип. Сойер с усилием моргнул. Сонный туман клубился вокруг надвигающейся на него фигуры. Он пошатнулся, слишком резко подскочив на месте, чуть не рухнув назад, когда рука пронеслась в паре сантиметров от его воротника. — А я тут при чём? Иди спрашивай у своего любимого Эдди, почему лестницы над производственным цехом уже настолько прохудились, что не могут удержать двадцатикилограммового ребёнка! Бип. Лэйт с треском сжал зубы, глубоко и часто вдыхая, сжимая и разжимая ладони в кулаки, чтобы успокоиться. Наконец он выдохнул и спросил: — Ну так что с ним? — Мы с доктором Мофф провели некротомию и заменили все удалённые части кожи атравматическими повязками с… — Ты думаешь мне не насрать на эту медицинскую хрень?! Объясни быстро и по делу. Бип. — Мы смогли реанимировать его с помощью макового геля, благо тот хорошо работает с этим типом глины, потому сейчас он стабилен. — выдавил Харли сквозь зубы, огоянувшись на мониторы с показателями над столом. — Однако перенесённая клиническая смерть в таком раннем возрасте очень серьезно скажется на нём в будущем. Стоит заранее приготовить легенду для его родителей, чтобы они не подали на нас за это в суд. Лицо Лэйта переменилось на странно-задумчивое, он неотрывно смотрел на бессознательного ребёнка на операционном столе, а затем медленно шагнул вперёд, подцепив пальцем одну из трубок капельницы. Харли сдержал порыв дёрнуться ему наперерез. Сейчас не лучший момент. Если разозлить его, когда Пьер и без того жутко неудовлетворён его работой, то беды не миновать. И никогда нельзя забывать о не иллюзорных шансах, что они с Эдди уже догадались, кто стоял за побегом Хагги и Кисси. Бип. — А те двое уже готовы к проведению эксперимента? Харли застыл. — Те двое?.. — повторил он с задержкой, усиленно пытаясь справиться с накатившим холодящим предчувствием беды. — Ты про Мэттью и Кевина? — взгляд Лэйта переместился на его лицо, отчётливо раздражённый и нетерпеливый. Харли поспешил продолжить говорить: — Они… готовы не до конца, к тому же я так и не нашёл третьего для стабилизации состояния всего эксперимента. А учитывая этот инцидент придётся переделать какую-то часть глины, чтобы её точно хватило, потому что отделить части, что уже остались внутри тела этого мальчика, почти невозможно. Бип. Биииип. Что-то неуловимо изменилось в чужом выражении. Что-то облегченное и торжественно-мрачное. — Отлично. Тогда приведи их для эксперимента, а третим будет этот мальчонка. От него всё равно больше вреда, чем пользы. С его родителями я разберусь сам. Его рука мёртвой хваткой ухватилась за спинку стула. — Что?! У Харли щёлкнул сложившийся воедино пазл. Вот для чего были все эти расспросы. Поверить, что Лэйт решил как всегда неуместно пошутить, сейчас совершенно не получалось. Они же никогда прежде ничего подобного не делали! Для чего тогда была вся затея с Приютом, если теперь они так легко начнут избавляться и от чужих детей тоже? И у мальчишки же есть родители! О чём те подумают, когда им скажут, что их сына превратили в какого-то монстра? Лэйт точно спятил. Неужели за несколько лет существования Инициативы Больших Тел тот настолько привык к безнаказанности любого своего действия, что готов пойти на такой риск? Биииииип. Бип-Бип. Харли немо открыл и закрыл рот, силясь подобрать слова. А самым главным аргументом являлось то, что их с Чарли титанический труд собирались вышвырнуть на помойку. — Мы не можем так поступить, он же не из Приюта, у него не было никакой подготовки! — попытался он вновь. На него злобно оскалились. — Остальные могут просто подавить его личность и их общее состояние полностью дестабилизируется! Как вообще можно… — Заткнись. Сейчас же. Я руковожу этой ебучей богадельней и именно я решаю… — Тогда может быть не стоило убивать Эллиота, если ты так ненавидишь эту «ебучую богадельню»?! Лэйт преодолел разделяющее их расстояние за считанную секунду; крепкая рука плотно схватилась за воротник рубашки Харли, заставляя его пошатнуться, заскрипеть по полу ножками грохнувшегося стула, когда его поволокли и вдавили в стену позади. Глаза Лэйта опасно блестели в полутьме палаты. — Захлопнул. Свою. Пасть. Я долго терпел твои выходки, но с меня довольно. — медленно зашипел он, выплёвывая каждое слово. — Ты пойдёшь и заберёшь пацанов. В том числе и этого. Засунешь их в радужно-блевотный пластилин. Точка. Больше ты у меня качать права не будешь. Или тебе так сильно хочется, чтобы место руководителя перешло Уайту? Харли до крови прикусил язык. Слишком аляповатый спиртовой одеколон Лэйта впился в его слизистые, оттянутый воротник начал душить трахею, — бип, бип, бип, Бип, Биииип — но дальше отступать было некуда. Угроза вдавливала его в стену сильнее кулаков Лэйта. Нет. Ни за что на свете Уайт не заменит его. Ни при каких обстоятельствах. Хрипло втянув ртом воздух, Харли медленно мотает головой, всматриваясь сверху-вниз с свирепо горящие бирюзовые глаза. — Но зачем так поступать, когда я могу спасти этого ребёнка? — голос против воли надламывается. — Я разрабатывал новые виды лечения серьёзных заболеваний и травм, уверен, что даже если это сработает не идеально, но уже лучше, чем… — О да, разумеется, твои «новые виды лечения». — перекривлял его Лэйт, закатив глаза и скривившись, словно услышал абсурднейшую вещь на свете. — И многих ты уже «вылечил», а? И что оказалось лучше проверенных методов? — Пока что мне просто не удалось найти подходящих кандидатов и ресурсы, но… — Вот именно, как всегда одни отговорки. — в очередной раз перебил его Пьер. Харли нахмурился, сцепив зубы, надавил ими на кровоточащий стальным привкусом язык, чтобы не ответить ему колкостью и не усугубить своё положение в край. — Если бы мне было нужно, чтобы ты его спас, я бы так и сказал. Но мне нужно похоронить на предприятии все следы случившегося. Не за его стенами. Выпускать отсюда ни его самого, ни его родителей, я не собираюсь, ясно тебе? Его рука туже надавила на воротник Харли, перекрывая поток воздуха, заставляя его душить зарождающийся в горле кашель. Намёк считывался… вполне красноречиво. — Ясно. — хрипло подтвердил он спустя несколько секунд молчания, и первым разорвал зрительный контакт. Спорить не было никакого смысла. Больше у Харли не осталось рычагов давления, чтобы дать себе отсрочку. Если он продолжит попытки переубедить Лэйта, тот загонит его в угол с ещё худшими условиями. Легче уступить первым. Он плотно сжал губы в полоску. Такое… странное ощущение. Прежде он был готов пререкаться до хрипоты за малейшие не устраивающие мелочи, заранее зная, что битва проиграна, что у него нет шансов против кого-то с большей властью, но он боролся до последнего и отстаивал свои права, а теперь так безропотно позволяет командовать собой. Как будто это перестало быть таким уж важным. Как будто все его силы и так уходили в никуда, а находить ресурсы на пустые споры стало почти невозможным. А может и без «как будто». Лэйт неторопливо отпускает его воротник. Скептично щурится, и Харли даже забавно, насколько тот привык получать ярое сопротивление, что обратное сбивает его с толку. Заготовил ли он заранее ещё с десяток угроз? Про запас? Вполне возможно. Его взгляд перебегает к операционному столу за плечом Пьера, к бледному, но умиротворённому детскому лицу. Лучше бы он дал ему умереть. Это куда лучшая судьба, чем то, что ожидает его впереди. Он долго не двигается с места, пока Лэйт явно пытается придумать остроумную ремарку, которой прикроет тактическое отступление, но в итоге сдаётся и делает несколько шагов назад, опуская сжатые в кулаки руки. Харли смаргивает туман перед глазами. Наклоняется, чтобы схватить упавший стул, и со скрежетанием ножек по полу тащит обратно в соседнюю комнату; сзади раздаётся неловкое покашливание. — Отлично. Тогда иди и приступай к работе. Глубоко вдыхая и выдыхая, впиваясь пальцами в спинку стула, Харли ждёт, когда покашливание повторится, а затем торопливые шаги доберутся до двери и захлопнут её за собой, вновь оставляя его наедине. Только выждав ещё с минуту после этого момента возвращается в операционную. Ему хочется сделать хоть что-то, отвлечься, и его пальцы бездумно начинают перебирать трубку капельницы, а поутихшее жжение в ожогах вспыхивает опять, но даже этого недостаточно, чтобы перекрыть тупую пульсирующую боль в груди. Вместо звания руководителя Инициативы Больших Тел ему куда больше подошёл бы титул самого бездарного врача на свете. Насколько жалким нужно быть, чтобы пасть так низко? — Прости. — вырывается почти беззвучное перед тем как он разворачивается на каблуках и идёт прочь из операционной. Коридоры сливаются в сплошной серый поток, когда Харли бездумно добирается до своего кабинета и заходит внутрь, сразу едва не задыхаясь от духоты и пыльности застоявшегося воздуха. Берёт со стола первые попавшиеся исписанные листы, застывает. Долго смотрит на определённо не лежавшую тут прежде полупустую пачку сигарет. Такую же, что он видел у Чарли пару часов назад. Колеблется, но искушение пересиливает. Пачка оказывается в том же кармане, что и фотография. Почему-то у Харли стойкое ощущение, что будь у Эллиота на фотографии такая возможность, он бы нахмурился и цокнул языком, порицая новую вредную привычку. Губы сами собой приподнимаются в невесёлой улыбке. Да, Эллиоту бы это точно не понравилось. Но он больше никогда об этом не скажет, не так ли? Лучше об этом не думать. Он вылетает из офиса так же быстро, как зашёл внутрь — и не теряя ни минуты, не позволяя себе остановиться, чтобы задуматься, чтобы прочувствовать, слишком быстрым шагом бежит к поезду. Так не должно быть, перекрикивает рёв ветра в туннеле внутренний голос. Ты хотел дать ему шанс. Ты хотел дождаться его шестнадцатилетия, чтобы вытащить из этого Ада. Но уже не смогу, добивает другой, жесткий и холодный, и Харли хочется вскрыть себе череп, чтобы вытащить их обоих и заставить замолчать, но он вынужден вцепиться ладонями в лицо и молча считать по нарастающей до тех пор, пока они не стихнут, пока стук колёс и скрежет по рельсам не исчезнут, а движение не прекратится. Он сидит неподвижно, пытаясь не думать, что Мэттью Халлард заслужил большего. Значительно большего. Уж точно больше, чем стать одним из экспериментов. Что ему почти удалось дотянуть до возраста, когда подросткам из Приюта разрешалось начать работать на фабрике. Что Кевин Барнс стал менее драчливым, общительнее, спокойнее, и всё это будет отброшено назад одним единственным решением. Харли ненавидел себя за это. Ноги несут его дальше. Отчёты непонятно о чём чуть не оказываются выброшены в микрофон кабинки фуникулёра, потому что разглагольствования Эллиота о счастье, и надежде, и улыбках, и защите детей вызывают неконтролируемые истерические позывы, остановить которые нет ни сил, ни желания. Его тошнит. Ему не хочется здесь находиться. Ему не хочется идти в Приют и знать, что рядом может оказаться Квинн, который увидит, подойдёт, заговорит, и убьёт этим какую-то часть Харли, старающуюся и проваливающуюся в том чтобы морально подготовиться к предстоящему. Он просто не сможет. Это будет слишком. Кабинка не останавливается окончательно, когда Харли вскакивает и рычит, выдирая дверцу из замка, и сразу принимается выискивать высокую фигуру Мэттью среди играющих после ужина детей. Его тошнит уже физически, но чем быстрее он с этим разберется, тем меньше стадий самоненависти и отвращения переживёт. Может быть ему даже повезет и разговор пройдет быстро и безболезненно. Но, как показывал многократный опыт, удача — это последнее, но что Харли Сойер может надеяться в своей жизни. Он мрачно усмехается. Да, вот уж единственная константа за столько лет. Харли сминает край бумаг в руке, наконец вылавливая каштановую макушку, и меняет курс в ту сторону, не обращая внимания, как парочка детей уронила игрушки и расступилась с его пути с исступлённым ужасом на лицах. Жизнь в Приюте кипит, словно снаружи не происходит ничего ужасного, словно тем же утром на производстве не произошёл несчастный случай, и словно сейчас Харли не отнимет у них негласного лидера. Мэттью понимает, что что-то надвигается, только когда девочка, которой он помогал раскрашивать раскраску с маскотами Весельячас, испуганно охает, выдирает из его руки маркер и убегает из-за стола. Только в этот момент он оборачивается. Его глаза расширяются в удивлении, Харли подмечает, как он выпрямляет спину и старательно берёт под контроль выражение лица. — Доктор… Сойер? — нервно спрашивает он. Видок у Харли точно неважный. Вокруг стола образовался настоящий вакуум. Вся жизнь разом испарилась с его приходом. Рывком поправив воротник, он садится напротив и кладёт листы перед собой. — Мэттью, у меня отличные новости, — врёт он почти естественно, не позволяя себе ни приветствия, ни эмоций, чтобы не успеть пожалеть обо всём до того как закончит лгать. — Тебя и Кевина решили усыновить, потому я пришёл забрать вас. Если у тебя есть какие-то личные вещи можешь взять их с собой. Мэттью моргает. Его руки сжимаются в кулаки. Он смотрит настолько пристально, будто собирается проесть в Сойере дыру. А затем что-то меняется. Во взгляде Мэттью что-то ломается, всего на секунду, но Харли сначала чувствует, а уже потом только видит, что он не верит, после чего внезапно улыбается. Совершенно безрадостно. Пустой и блёклой улыбкой обманчивого облегчения. Будто он ждал худшего и именно худшее и произошло. — Можете не врать мне, я обо всём догадался. Харли примёрз к своему стулу. Отчёты точно уже можно выбрасывать в мусорку. Они больше не подлежат восстановлению после превращения в скомканный комок бумаги. Он догадался. Догадался. Холодная волна нарастающей паники захлестнула даже стыд и отвращение. Как такое возможно? Никто не мог проговориться при детях из Приюта, у всех врачей была выдуманная легенда, ничто не должно было выдать истинную причину различных тестов. Наверняка он блефует. Харли заставил себя сделать медленный выдох. Да, он точно блефует. Скорее всего просто узнал о каких-то странных слухах и решил их проверить, только и всего. Нельзя поддаться ему. — Не понимаю, о чём ты. Я бы не стал врать о твоём усыновлении. — Квинн много рассказывал о ваших встречах. — внезапно меняет тему Мэттью, и его взгляд сглаживается до понимающего и почти сочувствующего, когда Харли всё-таки не сдерживает прошедшую по его телу дрожь осознания. Значит, вот где был прокол. — Он многого ещё не знает и не до конца понимает, но у него отличная память. А ещё неуёмное желание поделиться радостью, что у него появился взрослый, с которым он сумел сблизиться. И помимо остального он говорил мне о том, как Вы проговорились о своих медицинских достижениях. Для чего нейрохирург с сертификацией Американского совета по неврологической хирургии будет прозябать в этом богом забытом месте в качестве обычного детского психолога? Блять. Каток. Точно. Проговорился не кто-то другой. Проговорился он сам. Хах. Умный. Невероятно умный мальчишка. Он оказался гораздо умнее, чем показывал. Харли хмыкнул и улыбнулся, так же невесело и пусто, окончательно сминая бумаги. — Тогда такой проницательный молодой человек догадался и о том, чем в таком случае я на самом деле занимаюсь? — Наш «смотритель» Приюта имеет такой же скверный характер, что и Теодор. — медленно начал он. — Мамочке нравятся те же игры на Станции, что нравились Мэри. Хоть Хагги и работает по ночам, но боится темноты точно так же как Олли. Джереми тоже боялся быть лидером группы и подвести всех, даже если его заставляли это делать, как и Догдея. Точно так же как Киккин-Чикен, Сэм всегда старался выглядеть уверенней в себе и сильнее, чем на самом деле, не смотря на свои страхи. Мне продолжать? — Нет, не нужно. — тихий выдох сорвался с его губ, когда Харли стянул с носа очки и принялся протирать их, в надежде, что удастся занять руки или хотя бы скрыть, как внезапно нестерпимо стало выдерживать испытующий взгляд сидящего напротив подростка. — И тебя это не пугает? Если ты давно догадался, почему не сбежал? На твоём месте я бы поступил именно так. — А куда мне бежать? После несчастного случая с родителями у меня никого не осталось, так что если бы я выбрался на поверхность, то легче бы не стало. Здесь я хотя бы надеялся быть полезным и нужным для других. — …И ты правда был. И продолжишь в будущем. Это я могу обещать. — Все… они… были созданы ради этого? — голос Мэттью дрогнул. Ему явно не хотелось знать ответ, но судя по серьёзности и упрямой решимости он долгое время собирал силы, чтобы заставить себя спросить. Он заслуживал знать. — Да. Ради выполнения разной работы. — не стал лукавить Харли. Халлард был достаточно смышленым, чтобы говорить с ним о таких вещах на равных. — Одно из условий, почему мне вообще разрешили такую сумасбродную задачу. Куда проще использовать таких работников, — практически выплюнул он, с отвращением вспоминая такое извращение его изначальной задумки. — чем платить нормальным. Два в одном: живые маскоты, олицетворение того, что принесло известность этой компании, и оригинальный способ скрыть грязное бельё тех, у кого есть свои секреты приобретения власти над этим местом. Еще немного и он, наверное, протёр бы в толстых стёклах очков дыру, Харли раздраженно спрятал тряпку обратно в нагрудный карман. К сигаретам. К фотографии. Они просидели в тишине ровно три секунды прежде чем Сойер вытянул из пачки сигарету и спрятанную внутри зажигалку. Насрать на Стеллу и её запрет курения при детях. Какая это по счёту за день? Шестая? Брови Мэттью взмывают так высоко, что теряются в чёлке, когда Харли выдыхает дым в сторону от его лица и мрачно качает головой. — Интересно, что Эллиот думает о том, что сотворили с его любимым детищем. Затяжка. Выдох. Дым щиплет так же, как открытые химические ожоги на руках. У Мэттью ушли долгие секунды на осознание, в чём Харли только что признался — и его брови, казалось, поднялись ещё выше, а глаза почти выкатились из глазниц, неверяще уставившись на него. — Мистер Людвиг… всё ещё здесь? — О, он никогда никуда и не уходил. — отозвался Харли. — Однако ты наверняка можешь догадаться, в каком именно состоянии он находится. Мальчишка крупно сглотнул. — Значит, Вы… — Нет. — Харли не дал ему закончить свою мысль. Внутри всё обожгло от одного только предположения, будто виновен во всём этом именно Сойер. В этот раз выдохнул дым он в сторону Мэттью и стряхнул пепел прямо на стол. — Я не причастен к тому, как от него решили избавиться. Но меня позвали, чтобы разобраться с последствиями. Вернуть его воспоминания, что были утеряны из-за чужих дурацких ошибок. И в качестве вознаграждения за это — позволить мне проводить любые научные исследования, до тех пор пока мне удаётся достать из него любую полезную информацию. Говорить об этом обычному подростку вовсе не следовало. Это очень плохая идея. У него точно возникнут серьёзные проблемы, если кто-то об этом узнает. Помимо тех, что есть уже. Как будто ему было мало каждого предыдущего раза, когда он думал таким же образом, а затем плевал на собственные разумные доводы. Но что-то подсказывало Харли, что если сейчас он будет откровенен и честен, — хотя бы сам с собой — то добьётся большего, чем попытками отбрехаться. В глубине души ему хотелось верить, что станет легче, если он поделится этим с кем-то, кто желает его выслушать. Монологи в пустоту перед камерой Эллиота не подарили ни капли душевного спокойствия и облегчения. Возможно, в этот раз получится лучше. Или получится хоть как-то. Новый выдох. Глаза Мэттью сверкнули пониманием, словно он сложил вместе два и два. — Но теперь Вы не можете получить от него ничего полезного и вынуждены делать не то, что хотите сами, а то, что нужно кому-то другому? Этот мальчишка намного проницательнее, чем кажется. Если бы это было возможно, Харли правда рассмотрел бы вариант устроить его среди ассистентов в лабораториях. Если бы… — Да~а. — протянул он медленно. Тоскливо. Наверное, разумным решением было бы осадить сующего нос не в своё дело мальца. Увы, в последнее время разумные решения всё чаще ускользали от Харли. — Будет большим упущением, что мне так и не удалось дотянуть время до твоего шестнадцатилетия. Ты в самом деле был бы значительно полезнее не в роли очередного эксперимента. — Я всё ещё… Всё ещё могу быть полезным. Харли едва не выронил сигарету из пальцев. Теперь настала его очередь изумляться. Мэттью низко опустил голову, его лицо полностью скрывалось в тени волос, а руки сцепились в замок на столе. — Я видел… — начал было он, нервно поёжился. — Я видел как Мэри что-то выискивает в Приюте и на Игровой Станции. Как Теодор что-то обсуждает с другими игрушками, пока за ними не следят. Старшие ребята на складе пересказали мне какие жуткие выговоры сделал им Рич Ловитц за какой-то инцидент, о котором им запретили говорить под угрозой смерти. Я тоже могу что-то сделать. Могу попытаться… помочь остальным осваиваться, например? Поддерживать. У меня отлично выходит находить общий язык с другими детьми. Им наверное… было бы очень полезно… это. Посыл с трудом укладывается у него в голове. Мэттью… предлагает помочь с поддержанием порядка среди других экспериментов, когда сам станет таковым? Эта казалось бы простая мысль в исступлении бьётся внутри Харли, не усваиваясь, точно так же, как в прошлый раз с Мэри, только ещё дольше и хуже. Догорающий кончик сигареты опаляет пальцы, но он не обращает внимание, проворачивая мысль туда-обратно, вспоминая, как размышлял о потенциальной полезности Мэттью для работы в лабораториях и насколько… иначе теперь звучит та же фраза. Мэттью будет полезным в работе в лабораториях. Просто не так, как Харли изначально предполагал. Совершенно не так. — Хорошо. — ему хочется добавить спасибо, но либо лимит благодарностей на ближайший месяц уже исчерпался, либо ему стыдно благодарить Мэттью за такую лёгкость в желании пожертвовать собой, и он умолкает. Не знает как продолжить тему, напомнить, что Халлард не единственный, за кем его отправили. С Кевином так просто дело не пойдёт. Будто прочитав его мысли, — или, что более вероятно, заметив сомнения и раздумья в выражении мимики — тот нахмуривается, снова затеребив пальцами, но не посмел пока прервать неловкую тишину. Показать, что его забеспокоил тот же вопрос. Окурок падает под стол и Мэттью долгим взглядом прослеживает как Харли окончательно сминает свою жалкую имитацию бумаг на усыновление и подпаливает зажигалкой уголок. Они наблюдают за разгорающимся огнём. Наконец, Мэттью поднимается, упираясь руками о стол. Принимает решение. — Я уговорю Кевина. Он не создаст проблем, обещаю. Не хочу, чтобы Вы были вынуждены применить силу и навредить ему. Он разворачивается и быстрым шагом проходит мимо опасливо сгрудившихся у детских площадок малышей, похватавших игрушки, карандаши, и вообще всё, до чего сумели дотянуться, чтобы пролетевший мимо Харли не сшиб никого из них на своём пути. Только теперь он замечает их. Что за разговором наблюдали. Возможно, даже что-то слышали. Внушить себе чувство вины, что кто-то мог услышать конфиденциальную информацию, не получается. Пусть знают. Теперь плевать. Харли всё равно на то, как Грейбер справится с последствиями. Новая сигарета оказывается во рту и он поджигает её прямо от ярко догорающего открытого пламени, не заботясь о том, как безумно это должно выглядеть со стороны. Его точно отсюда выгонят. Если Мэттью не вернётся до того, как кто-то из советников увидит это огненное шоу и не позовёт Стеллу, то придётся послушно ретироваться. Оставшись один, Харли снова обращает внимание на окружающий шум. Дети негромко обсуждают, о чём они могли болтать, кто-то испуганно сипит, словно сейчас заплачет, кто-то убеждает других спрятаться получше. Все звуки сливаются в кашу. Сойер делает затяжку за затяжкой, пялится бессмысленным взглядом вперёд, в стену Дома Милого Дома, где сейчас Халлард либо убеждал друга пойти с ним, либо, и в эту версию Харли будет верить пока не увидит их выходящими наружу, судорожно придумывал на ходу план побега, и какая-то часть Харли даже желала этого. Чтобы с него спала нужда вести детей обратно во вторичные лаборатории. Повторно умирать внутри на вдохновляющей записи голоса Эллиота. Чтобы в следующий раз он увидел их уже бессознательными телами на операционном столе и так было бы проще, чем смотреть в их глаза, и видеть как из них вместе с сознанием вытекает надежда, доверие, жизнь. Так было бы гораздо, гораздо проще. Но он докуривает и тушит сигарету и Мэттью возвращается с плетущимся позади, хмурым, нетипично тихим Кевином. Так было бы проще, но Кевин уже стоит напротив, и сбегать некуда, остаётся только смахнуть пепел от сгоревшей бумаги и окурков и медленно встать, безо всякого желания что-либо делать дальше. Они смотрят друг на друга: один бесконечно устало, второй с ещё теплющейся, но разом потухшей надеждой. Кевин открывает рот. Захлопывает. Делает шаг в сторону от молчаливо застывшего Мэттью. Заминается, чтобы почесать неправильно сросшийся нос. Харли кажется, что он просто пытается собраться с духом, однако Кевин смотрит прямо на него, взглядом, полным грустного ожидания. — Вы можете… передать господину Людвигу, что мы все по нему очень скучаем? Ком встал в горле. Чувство схлопывающихся лёгких вернулось. Харли заторможенно закрыл глаза, внезапно потеряв всякое желание видеть лица этих детей. Господин Людвиг его убьёт, если он посмеет об этом заикнуться. — Да. — душа кашель выдавливает Сойер, не уверенный до конца, врёт он или говорит правду. Он резко встаёт. Не позволяет себе открыть глаза до тех пор, пока не отвернётся. — Пойдём. Я обещаю, что всё пройдёт гораздо безболезненнее, если ни один из вас не станет сопротивляться. Это я гарантирую. Чувство ужасающего дежавю накрывает Харли с головой, когда он полу оборачивается и машет рукой, подзывая подростков пойти следом. Точно так же он звал Оливера с Джессикой. Точно так же вёл за собой по коридорам мёртвой ночной фабрики. Точно так же вёл их к ещё худшим страданиям, чем те уже пережили. Его лицо должно было исказиться гримасой, потому что он успевает на периферии увидеть удивлённо округлившиеся глаза мальчишек, прежде чем он первым начинает идти в сторону ненавистной канатной дороги. Не думай. Просто не думай. Тебе же удалось убедить себя не думать на катке. Просто не думай об этом сейчас. Но он не мог не думать. И его накрывает отвращением, настолько сильным, что возвращается и волна тошноты, поднимающаяся из желудка, но недостаточно сильная, чтобы пробить ком в горле. Отвращение ко всему, что он делает. К каждому чёртовому жизненному решению, приведшему его в эту точку. Ему хотелось вытеснить все мысли, чтобы осталась только пустота и никаких забот и сожалений, но всё детское в Приюте ломало любую подобную попытку. Что уж говорить о записи в кабинке подъемника. Ни Мэттью, ни Кевин не издают ни звука на протяжении всего пути, и Харли готов бесконечно благодарить их хотя бы за одну эту мелочь. Они старательно делают вид, что не видят, как он накрывает ладонями уши на протяжении всего подъема из Приюта и облегчённо выдыхает в момент окончания речи Эллиота, вылетая из кабинки слишком дёргано и быстро. Несколько раз Харли оборачивается, и каждый раз они плетутся следом за ним по коридорам и лестницам, перебрасываются шепотками, но не более. Было бы в стократ проще, начни они истерить, вырываться, убегать. Что-угодно. Если бы они дали повод охране завершить его работу вместо него. Но они не давали. Они упёрто следовали его инструкциям. Не сопротивлялись, не пререкались, брели за ним хвостом, взявшись за руки, когда Харли довёл их до вторичных лабораторий и придержал дверь, пропуская вперёд. Уайт был первым, кто встретил их на пути, и из его рта практически успела вылететь очередная раздражённая ремарка, но он вовремя его захлопнул, переведя взгляд с подростков на уставше-озлобленное лицо Харли. Он скривился, быстро глянул туда-обратно, будто ему нужно было повторное подтверждение. Харли опустил ладонь на плечо Мэттью. Сжал. Не прерывая зрительного контакта подтолкнул того вперёд, и Мэттью послушно пошёл сам и потащил следом вытаращившегося на цокнувшего языком Бруно Кевина. Пусть Уайт подавится своим осуждением. Харли лучше знает, как и что ему делать. Он проходит мимо и специально задевает того плечом, достаточно сильно, чтобы понять отсутствие у него настроя на шуточки и разборки. Несколько ассистентов сразу разбегаются по кабинетам, увидев такую картину. Уже готовящиеся к предстоящей процедуре медсёстры неодобрительно качают головами, но Харли игнорирует их осуждение и ведёт ребят вглубь, мимо уже занятых камер, рабочих кабинетов, операционных. Его передёргивает, когда из одной такой выкатывают каталку с тем самым мальчиком. У его головы повесили планшетку с собранным анамнезом для операции. Харли читает имя — Джек Айерс. Почему-то нечто настолько простое усложняет всё ещё сильнее. Воспринимать его обычным безликим глупым мальчишкой не получается. Теперь у него есть имя. Есть семья. Есть своя личность. Всё то, что Харли предстоит уничтожить. Он оставляет Мэттью и Кевина на попечение ассистентов и не оборачивается, не позволяет себе в последний раз посмотреть на них, уходя дальше по коридору, чтобы подготовиться к предстоящей операции и физически, и морально. Обычно, он обязан провести брифинг для всей команды по обязательным для исполнения пунктам, и это было бы особенно важно при работе с экспериментальным типом глины, но у него нет на это сил. Он уже делал это десятки раз. Каждый раз ничего не менялось. Этот конкретный проект был обмусолен со всех сторон месяцами ранее, но теперь Харли тошнит, тошнит от одной только мысли о нём. Чего он вообще ожидал? Что ему не аукнутся его же отчёты? Что каким-то образом для следующего эксперимента не выберут детей, чью кандидатуру он же и одобрил? Что надо было думать раньше? Прикуривает восьмую сигарета за день. Нужно купить себе новые в городе. Харли истерично посмеивается себе под нос. О да. До чего он докатился. Может быть до полного счастья будет уходить на перекуры на склад и обсуждать все самые сочные сплетни, добавляя к ним собственные? Например, как подставил их своей глупейшей выходкой? Или может о том, что Эллиот возненавидел его пуще прежнего? Нет, самой лучшей явно будет та, где он расскажет, что желал сделать Мэттью своим помощником. Все обхохочутся. Обязательно обхохочутся. Ему же так смешно. Безгранично смешно. Харли же так хотелось повторить шаг в шаг ту же ошибку, которую совершил с ним Эллиот! Рука с зажатой сигаретой начинает дрожать. Харли медленно присаживается на край своего стола. В кромешной темноте кабинета. Боже. Каким-то образом всё умудряется становиться только хуже и хуже. Ему в самом деле должно быть запрещено думать. Все проблемы начинаются именно с этого. Он ужасен. Мэттью должен его ненавидеть. Он должен был сбежать при первой же возможности, наплевав на любые препятствия. Ничто не стоит того, чтобы полагаться на Сойера и искренне верить, что тот вытащит их всех из сложившейся ситуации. Не стоит даже желания помочь остальным. И жизни Кевина тоже не стоит. И Джека. Но… Но если бы не они, был бы кто-то другой. И это ужаснее. Харли не может вновь морально готовить себя к такому же походу в Приют, разговору и операции. Даже под угрозами Лэйта. Он прижимает к лицу ладонь и трёт до белых пятен, смотрит на тонкую полосу света, просачивающуюся сквозь щель под дверью, как тени бегают в ней туда-сюда, и понимает, что правда не сможет повторить этого. Даже если в Приюте едва ли остались дети, с которыми у него есть подобие эмоциональной связи. После Мэри он не запоминает их лица. Но остался Квинн. И после сегодняшнего Харли не представляет, как будет идти забирать его на операцию. Он не может представить. Не хочет. Только не сейчас. Обязательные шесть часов выжидания перед операцией проходят в наматывании кругов по кабинету, дёргании волос и постоянном приседании на стул, чтобы подпрыгнуть, будто ошпарившись, спустя десять секунд и снова приняться за хождение вдоль стен. Можно было бы успеть сходить в Тюрьму и проведать детей, но Сойеру достаточно тошно и без лишних напоминаний. Он старательно контролирует каждый вдох и выдох и методично рвёт на полоски бог знает какой отчёт из некогда довольно высокой стопки со стола. Под ногами собралась целая горка пёстрого бумажного конфетти. Доклад об ухудшении работоспособности Улыбающихся Зверят. Повысившаяся агрессивность Бокси Бу. Очередной психический заскок у Мисс Делайт. Без умолку поющий Пианозавр. Будто они все дружно решили сойти с ума. Прямо следом за ним. Чарли стучится в его дверь и, не получив ответа, со скрипом приоткрывает её, застав Харли за превращением в лоскуты таблицы сравнения потраченного бюджета за полгода. Оставшись невпечатлённой, вздыхает и включает свет. Сойер щурится и шипит. Мимо его ушей пролетают слова, что уже два часа ночи и она была уверена, что он хотя бы поспит перед операцией, и он игнорирует её возмущения, сползая со стола, чтобы пройти на выход. Слушать то, что он знает и так, хочется в последнюю очередь. Она прекращает пререкаться с воздухом только на полпути к операционной — очевидно, осознала бессмысленность такой затеи, когда у него не хватает энергии даже на то, чтобы сказать ей замолчать. И, откровенно говоря, он не хочет, чтобы она замолкала. Её поток трёпа относительно успешно вырывает из болота, в котором Харли тонет с самого утра. Снова ледяная вода. Снова запах антисептика. Снова писк множества аппаратов. Никого другого в предоперационной не осталось — он готовится в одиночестве, если не считать семенящую под боком Чарли. Чарли, что очень неодобрительно косилась на то, как он только надёжнее закрепил уже растянувшиеся эластичные бинты, но больше ничего не сказала. И Чарли, что принялась пересказывать сокращённую сводку сложностей, с которыми они могут столкнуться, и напоследок поворчала, что придётся терпеть присутствие двух техников из отдела исследований, поскольку кто-то обязан поддерживать стабильное состояние глины до момента полного поглощения ею детей. Это обещало стать самой сложной операцией за всю его карьеру. Но Харли не мог ощутить ничего, кроме опустошения. Никакого восторга. Никакого предвкушения. Только опустошение. С его приходом в операционной повисает неловкое, тягучее молчание, но Харли игнорирует и его, обходя по дуге три сдвинутых вместе каталки. Джек так и не пришёл в сознание. Зато двое остальных… Он плотно сжимает губы под маской, стараясь взглядом передать, что сделает для Мэттью и Кевина всё возможное. Мельком кладет руку и сжимает плечо каждого. Оба смотрят на него расширенными от паники глазами, и Харли не нужно прикасаться, чтобы ощутить, насколько сильно они дрожат. Кевин судорожно дёргается вслед за ним, когда Харли отходит на шаг в сторону, но ремни плотно прижимают его к каталке. Из его горла вырывается полувсхлип-полумольба. Пожалуйста. Харли приказывает подать анестезию. Не позволяет себе отвернуться, и ему плевать, о чём будут шептаться за его спиной Уайт, Карризалес или МакКабе, или что перескажут Риттерману двое удивлённо переглянувшихся в углу техников, но Сойер не мигая ждёт все сорок восемь секунд, потребовавшихся, чтобы подействовала анестезия. Только после этого грузно выдыхает и распоряжается, чтобы Джека перенесли к основному рабочему столу, а техники начали создавать первую часть будущего тела эксперимента. Эти непрекращающиеся сутки растягиваются и сливаются в сплошной кошмар из Дня Сурка. Харли отчаянно пытается вспомнить времена, когда операционную заполняли непринуждённые разговоры с Эллиотом и разливающееся внутри тепло вместо немой тишины, стука инструментов и гудящих наперебой приборов. Харли кропотливо создаёт сканы мозговой активности Джека, надеясь, что всё пройдёт успешно и ничто не уничтожит его личность. Харли по миллиметру выковыривает нервы из-под ожогов и повязок и не может не думать, что зря накладывал их с такой щепетильностью. Харли вшивает органы внутрь заготовки тела игрушки, а перед его глазами стоит задыхающийся, с сползающими лоскутами кожи мальчик. Харли одёргивает пальцы от яркой глины и чувствует как мышцы сводит фантомной болью. Харли приказывает начать параллельную работу над Мэттью и Кевином и крупно вздрагивает всем телом, когда Уайт спокойно переспрашивает, имеет ли он ввиду 1322В и 1322С. Харли теряет счёт времени. Харли смотрит на заполняющуюся глиной форму и видит огромный чан под сломанными перилами производственного цеха. Харли проверяет по мониторам функционирование соединённых воедино организмов и слышит истерические визги. Ощущает вгрызающийся в нос запах гари. Непрестанное Бип Бип Биииииип аппарата жизнеобеспечения. Как твёрдая хватка на иглодержателях стремительно ходит ходуном. Он не может продолжать. Его руки горят. Впервые за два года он отдаёт Уайту накладывание последних швов. Харли вылетает в раздевалку и падает, не добравшись до своего шкафчика, и всё его тело горит, горит, горит, и он срывает перчатки, и защитный слой, и халат, и царапает ногтями покрытые засохшими пятнами бинты, хрипит, задыхается, рвёт их слой за слоем. Весь мир сливается в огромную кашу и он не может вспомнить, какой день когда, какое воспоминание было минуту назад, а какое — час, два, неделю, год. Раздирающее голову Бииииииип вклинивается в каждое, от него не сбежать, даже впившись пальцами в открывшиеся раны, сдирая поджившую корку и вгрызаясь глубже, ещё глубже, пока кровь не накапает лужу на полу, а в глазах не потемнеет. Короткий вдох. Два рваных выдоха. Короткий вдох. Два рваных выдоха. Короткий вдох… Чернота пятнами покрывает его память, зрение, слух. Обрывки собственных движений виднеются откуда-то издалека. Кто-то вселяется в его тело и, шатко поднимаясь на ноги, врезается в железные шкафы, взрывая болью весь правый бок. Его ведёт влево, снова вправо, прикладывая уже о стену, а затем чернота поглощает сознание целиком и просветы проскальзывают в неизвестные секунды — отблеск искусственного света лампы, яркое пятно, вспышка смеха, судорога забарахливших лёгких, тёмный силуэт тускло блестящего металла. Короткий вдох. Два рваных выдоха. Он падает и жмётся спиной к чему-то холодному. Короткий вдох. Два рваных выдоха. Короткий вдох. Цветные пятна перед глазами мешают думать, мешают сконцентрироваться на дыхании, ведь ему нужно дышать, но он задыхается и бессвязно возит странно липкими ладонями по лицу, силясь убрать, стереть отказывающиеся уходить пятна. Захлёбываясь вдохами, Харли теряет сознание. Доктор Виллард будит его, как оказалось после дёрганого осмотра вокруг, сидящего под бронированным стеклом камеры Эллиота, и отскакивает на полметра, нервно лепеча, что он пропал на всё утро, никто не мог его отыскать, и что его вызывают для наблюдения за проведением встречи эксперимента 1322 и членов семьи. Харли долго вспоминает, кто такой эксперимент 1322 и кто такие эти родители, бездумно протирая саднящие глаза под очками, а второй рукой массируя болезненно хрипящую грудь, под которой словно сломались все рёбра разом, пока Престон не сжалился над ним и не объяснился — Лэйт приказал не дожидаться полноценного психологического восстановления эксперимента после операции. Специально. Этого даже можно было ожидать. Будто Лэйт в самом деле отступился бы от своих слов и отпустил хотя бы самих родителей, раз уж на их ребёнке изначально поставил крест. Как наивно. Ему больно дышать, и больно думать, и взгляд Престона настолько обеспокоенный, что Харли на минуту даже забывает задаться вопросом, почему оказался у камеры Эллиота, но тут его глаза опускаются на руки. Покрытые коричневой коркой застывшей крови собственные руки. Внезапно он ощущает, что такой же странный слой неприятной корки налип по всему его лицу. Паника накатывает пуще прежнего. Он не помнит, как здесь оказался. Не помнит, что делал. Не понимает, зачем он где-то нужен. Почему его лицо всё в крови. Доктор Виллард снова начинает говорить, и взволнованные слова тонут среди ваты в ушах, но неожиданно его рука перехватывает запястье Харли, когда он уже потянулся к очкам, и его тело замирает, не успев распалить страх. Совершенно оторопев, он пялится, как Престон то пытается с ним заговорить, то поднимает голову и испуганно смотрит куда-то поверх его макушки, то снова старается достучаться, свободной рукой тряся за плечо. Это немного приводит его в чувство. Заземляет. Харли снова может отдалённо слышать его. Тот говорит и говорит, и от его давящего прикосновения в плече хочется избавиться, но в то же время нет. Потому что Харли вспоминает, от чего он сюда сбежал, и заземляющее касание перестаёт отвращать. А теперь он будет вынужден успокоиться и вернуться. К эксперименту, чей облик ему даже не удалось полноценно увидеть вживую, а желание сделать это становилось только меньше от перспектив, открывающихся… из-за встречи с семьей Джека. Это не закончится ничем хорошим. И зачем он там нужен? Чтобы поглумиться над ним? Или потому что вся операционная увидела, как он утешал подростков, и дружно решила, что он разрядит обстановку? Чёрные пятна возвращаются куда-то на периферию. Харли усиленно трёт виски. Нависающий над ним врач быстро замолкает, а затем встаёт на ноги и сам уходит за границы поля зрения, но Сойеру совсем не хочется знать, что тот собрался делать. Вата из ушей постепенно исчезает и ему слышно щелчки и шум воды, открытие и закрытие двери подсобки, неразборчивое ворчание, и перед его носом появляется мокрое полотенце. Он удивлённо передёргивает плечами, но послушно тянется забрать капающую на пол тряпку. Моргает на неё в полнейшем непонимании, после чего зажмуривается и принимается тереть лицо. Харли очень надеется, что это не та же самая, которой он прежде вытирал собственную рвоту. Засохшая кровь сопротивляется, и Харли чувствует, как поначалу просто размазывает её ещё хуже прежнего; пальцы сильнее впиваются в ткань и почти рвут её на части, однако кровь поддаётся, пусть лицо и щиплет от прилагаемых для её стирания усилий. Руки щиплет тоже. Мысли о проведённом эксперименте, — о Мэттью, Кевине и Джеке — заставляют ткань таки треснуть. Сойер разъяренно отшвыривает тряпку, откидываясь назад, в приятную прохладу стекла. Приятно. Близость с ним успокаивает. Стоит начать делать так почаще. У него ни малейшего представления, насколько успешно он избавился от кровавых разводов, но когда Харли открывает глаза доктор Виллард выглядит менее напуганным и неуверенно протягивает ему марлевый бинт. Не эластичный, но сойдёт. Харли решает, что не станет возражать. Закатывает рукава и сдерживает рык, когда правая рука отказывается сгибаться в первое мучительное мгновение. Он надеется, что этого было не слышно. И что его лицо не исказила гримаса боли. И что не из-за всего этого доктор Виллард дёргается к нему, но останавливает себя в полуметре, замирая. Холод стекла за спиной и прохлада, оставшаяся от воды, притупляют боль открывшихся ожоговых ран — достаточно, чтобы Харли справился безо всякой помощи и тихо выдохнул себе под нос, старательно пряча край бинта, чтобы не развязался в самый неподходящий момент. Непроизвольно, он проводит по волосам, пытаясь убрать неудобно отросшую чёлку. Да, встреча детей с семьёй Джека. Точно. Он не может тянуть с этим вечно. Харли откидывает голову на стекло и в момент тихого «бам» ему мерещится металлический скрежет. Как подло. Его сознание снова решило играть с ним в эти жестокие игры. Его лицо кривится одновременно и от неприятной слуховой иллюзии, и от того, как хрустит в спине при попытке встать, и Престон первым подпрыгивает на ноги, протягивая ему раскрытую ладонь. Как… непривычно. Он смеряет ладонь оценивающим взглядом. Ожидая, как та исчезнет в жестокой насмешке, Харли все-таки протягивает собственную, но его крепко хватают и рывком поднимают на ноги, поддержав за плечо, стоило ему опасно закачаться от налетевшей на глаза темноты. В запястье чуть укололо. Ему робко улыбаются, не произнося ни слова, и Харли ужасно устал и измотан, чтобы пытаться выковырять из этой улыбки дурной посыл, обман или презрение над проявлением слабости, и он сжимает челюсти и оборачивается. Камера Эллиота ничем не изменилась. Те же развороченные остатки безделушек, те же пёстрые одеяла под грузной многотонной тушей, свернувшейся в углу. Металлический скрежет не мог принадлежать ему. Он отворачивается и мягче, чем хотелось бы, выворачивает руку из чужой хватки, первым отправившись искать, в какую камеру распределили новый эксперимент. Слышит замельтешившие позади шаги и благодарит всех богов, что Престон принял правильное решение не открывать свой рот. Они поднимаются на этаж других экспериментов и Харли проверяет каждую новую табличку на камерах пока не натыкается на нужную — 1322. Из-за бронированной двери доносятся высокие женские возгласы и, откровенно говоря, этого достаточно, чтобы уже отбить желание её открывать. Но Харли знает, что ему не дадут выбора. Точно так же как с операцией. Так что он нажимает на панели свой код и толкает дверь. — …нечто невероятное! Только посмотри на это, Джордж! Я никогда бы не подумала, что обычная фабрика игрушек создаёт нечто подобное! — Но как ты не поймёшь… Мужчина и женщина разом замолчали, оборачиваясь на грохот двери. Огромные карие глаза женщины дрожали в маниакальном экстазе, лицо разрезала натянутая улыбка — на мгновение Харли был уверен, что она бросится на него, собьет с ног, загрызёт насмерть. Её улыбка расширилась, и она внезапно быстро зашагала в их с доктором Виллардом сторону. Её… жизнерадостность вызвала у Харли табун мурашек и липкое чувство неестественности и отторжения; никто не должен радоваться тому, что творится в этих лабораториях, никому это не должно приносить удовольствие. Особенно матери ребёнка, только что превращённого в монстроподобную тварь, едва ли напоминающую человека хоть одной своей чертой. И кого она, судя по всему, только что с таким рвением восхваляла. Она его пугала. По-настоящему пугала. — О, я так рада с Вами встретиться! — воскликнула она, и тут же потянулась к его руке. Харли поздно заметил её жест и из-за этого остался вынужден сжать зубы и терпеть, как слишком широко улыбающаяся женщина слишком энергично трясёт его ладонь в слишком приторном приветствии. — Я бы ни за что себя не простила, если бы не встретилась с тем, кто спас жизнь моему мальчику! Уж лучше бы она не простила себя за то, что позволила тому умереть. — Спас жизнь?.. — тупо переспросил он спустя несколько секунд, искренне изумленный, как такие вещи укладываются в её голове. Лэйт точно объяснил ей все особенности процесса? Может, она ещё и оказалась недалёкой, чтобы осознать это? Господи, в нынешнем состоянии последнее, чего ему хотелось, так это иметь дело с недалёкими людьми. Только не это. — О да, разумеется! Разве не Вы чудом вернули его к жизни? Едва скрываемые нотки истерии в её голосе заставили мурашки опять пробежаться вдоль позвоночника Харли. Ах да. Вот значит как. Вот значит как она видит это? Спасение? Ей плевать, каким вернётся её сын? Харли предпринял попытку вырвать руку из чужой железной хватки. Ничего не вышло. Следы от ожогов протестующе заныли. — …Да, это был я. Скорее всего было бы не самым разумным решением упоминать перед ней, что Лэйт запретил ему продолжать попытки в самом деле его спасти. Во всяком случае до тех пор пока она не отпустит его ладонь, потому что у него уже начало складываться ощущение, что осталось несколько секунд до момента, когда его кости смачно хрустнут под её напором. Почему-то желание освободиться не усилилось. — Вам стоило подождать пару дней. — всё-таки пытается перевести тему Харли, сдавшись. — Пациенты пришли в себя не так давно и их реакция может оказаться непредсказуемой. Исходя из моего опыта я бы посоветовал… — Мне дал разрешение сам господин Пьер! Престон крупно сглотнул за его спиной. Харли вполне мог догадаться, о чём тот думал. Их мысли удивительно идентичны. Так вот как Лэйт решил от них избавиться. — Тогда не смею вас задерживать. Харли отступает от бронированных дверей, и сумасшедшая мать шагает следом за ним вглубь комнаты наблюдения, к молчаливо наблюдающему, вероятно, мужу, не отпуская его руку, не прекращая впиваться взглядом так, будто убьёт на месте за любое неправильное слово, и коротко кивает Престону в сторону других дверей. Внутрь самой камеры. Он больше не будет пытаться вразумить явно находящуюся на грани нервного срыва женщину. Помог бы кто ему самому во время такого же срыва пару часов назад… — Просто… будьте аккуратнее. — попытался предупредить доктор Виллард, обходя обоих по широкой дуге. Он едва не подбежал к вентилю герметичной двери. Взялся за него с таким отчаянным выражением, словно в противном случае упал бы без чувств. Харли прикусил внутреннюю сторону щеки. Всё без толку. Ничего не поможет. Они оба знали это. Никто не выйдет оттуда живым. Путь к камере открылся и нерадивая мамаша позабыла о руке Харли, однако радовался он не долго — его грубо толкнули в сторону, снова прилипая к стеклу, открывающему вид внутрь. Только теперь он посмотрел на плоды своего труда. Огромное, непохожее ни на какие предыдущие глиняное тело, не способное поддерживать постоянную форму, плывущее волнами и дрожью. Ядовито яркие цвета. Он, нет, они были повёрнуты спиной, но Харли заметил лихорадочно меняющийся паттерн узоров. Обратил внимание на мерные звуки дыхания. Как будто… попытки успокоиться и взять себя под контроль. — Сэр, мадам… я прошу вас сохранять спокойствие, пока вы общаетесь с… пациентом. — не сдавался тем временем Престон, однако он сумел лишь заставить мать семейства недовольно махнуть в его сторону рукой. — Он очнулся всего пару часов назад. При всём уважении, но он ещё приспосабливается. Харли медленно растирал занывшее запястье, край бинтов, наблюдая, как женщина подзывает к себе всё это время молчавшего мужа. Её взгляд ни на секунду не оторвался от стекла перед ней. — Это… это он? Это правда мой мальчик? — с надеждой спросила она. В отличие от Сойера, доктор Виллард умудрился сдержать раздраженный вздох. — Да, мадам. Это он. — Ох, Джордж. Это наш мальчик. Джеки. Мужчина нервно сглотнул. Значит, даже у него такое поведение жены вызывало как минимум вопросы, а как максимум желание оказаться как можно дальше, чтобы не слушать этот бред? — Почему он так выглядит? — вместо ответа ей спросил отец Джека, повернувшись сначала в сторону Престона, а затем к Харли. В его глазах читался медленно нарастающий ужас. Вряд ли какое-либо объяснение помогло бы ему. Он должен был только сейчас начать понимать серьезность настроя жены. — Что вы сделали с ним? — Прекрати, Джордж! Просто прекрати! Это же наш сын! Наш СЫН! — Дорогая, посмотри на это. — всё его внимание вернулось к ней, а после перекочевало к подрагивающей горе глины за стеклом, когда он взмахнул рукой в неопределенном направлении. — Оно же даже не человек! — Давай просто поговорим с ним. Т-Ты увидишь. — бровь Харли сама собой приподнялась вверх, когда тон её голоса затвердел в решимости. Она в самом деле хотела это сделать. Даже не шутила прежде. Она не понимает, что идёт на самоубийство? — Давай просто зайдём внутрь и поговорим с ним. Мы же можем? Мы можем поговорить с ним? Женщина бросила в его сторону взгляд, переполненный мольбы. Стоило отговорить её. Своим невменяемым поведением она неминуемо сделает или скажет нечто, что выведет ребят из шаткого, но всё-таки уравновешенного после операции состояния. Харли медленно моргнул. Выдохнул. Затеребил запястье по-новой. Ему не нужно было смотреть на Престона, чтобы знать, что тот настолько же на взводе. Кажется, они оба представляли себе одинаковую картину того, что с ними сделает Лэйт, если они нарушат его планы по избавлению от надоедливой семейки. Но Престон сумел выдавить из себя почти естественную улыбку. — Да, мадам, вы можете. — он надавил на вентиль, открывающий огромную металлическую дверь. Надрывный скрип, скрежет, и она поддалась, оставляя небольшой зазор. — Входите, когда будете готовы. Лишний раз сомневаться о принятом решении явно не входило в её планы, и она схватила застывшего на месте мужа и силой потянула внутрь. С тем же ржавым скрипом дверь за ними захлопнулась, оставляя их отрезанными от внешнего мира. Харли медленно втянул воздух. Бесформенное глиняное тело внутри камеры делало напоминающие выдохи движения, а разноцветные пятна плавали по поверхностной имитации кожи. Как будто… в волнении. Как будто ему всё труднее держать себя под контролем. — Джек? Джек, я… я хочу, чтобы ты знал… Мне очень, очень жаль. — женщина остановилась в метре от него. Опрометчивое решение. Многие учёные боятся даже приближаться к защитному стеклу, что уж говорить о прямом контакте с экспериментами. — Я так и не простила себя за то, что произошло. Я проигрывала этот момент в своей голове миллион раз, и я знаю, знаю, что должно было быть… что-угодно, что я могла бы сделать. Я могла бы дотянуться чуть дальше, я могла заметить немного раньше, я могла бы… — дрожь в её голосе стала невыносимой, после чего она на мгновение умолкла, покрепче схватившись за ладонь мужа. — Но теперь ты снова с нами. Это самое важное. Мы можем… — Кто. Ты. Такая. Что?.. — Д-Джек? …Родной, это я. Это мама. — М-Мама? — Да. Да! Это мама и папа. Ты помнишь, не так ли? Холод пробил всё нутро Харли. Такой же неудержимой волной слабости как часами ранее в операционной, такой же волной ужаса. Нет. Не помнит. Это не Джек. С самого начала это был не Джек. Ужасная догадка пронзила Харли, и он рефлекторно поддался вперед. Престон у дверей передёрнул плечами. Если это не он, тогда… — Оставьте. Меня. В покое. — Эй. Эй, всё будет в порядке. Я обещаю. Мама пришла только чтобы поговорить. — Нет, нет, я не хочу говорить! Убирайтесь! Его голос раздвоился от нарастающей ярости. Красные узоры зашевелились на глине подобно змеям, подавляя остальные, и огромная груда глины начала разворачиваться, собираться во что-то с руками, ногами, головой, острыми как бритва клыками в оскалившейся пасти. Сразу следом за Харли заметил их и Джордж, и сделал дерганый шаг назад, нервно потянув жену в свою сторону. Она не сдвинулась с места. — Сьюзан, я думаю, нам стоит уйти… — Джеки, я останусь здесь. Я больше не оставлю тебя. Никогда больше не оставлю, ты слышишь меня? Кевин сделал несколько шагов ей навстречу. — Нежные голоса врут! — Харли пробил ледяной пот. — Я знаю, что они делают! Они лгут… — шаг. — И они дразнят… — шаг. — И причиняют боль! — Сьюзан, Сьюзан, отойди от него! — Д-Джек?.. Мама не будет тебе врать, Джекки. Мама не причинит тебе вреда. Я бы НИКОГДА не навредила тебе. Сьюзан проигнорировала громыхающее рычание, то, как Кевин схватился за голову, словно в попытке отгородиться от её слов — вместо того, чтобы отойти, как её муж, она потянулась к нему. Успела дотронуться. — Эй… Эй! Откройте дверь! Грохот. Харли не заметил, как разодрал в бинтах на запястье дыру, не понял, когда успел вернуть туда вторую руку, когда тело женщины полетело в стену, словно ничего не весящая пушинка. Её конечности распластались по полу в медленно вытекающей луже крови. Лицо Джорджа, успевшего подбежать к двери, вытянулось от ужаса, посерев. Он заколотил по ней кулаками. — О боже, Сьюзан! Пожалуйста! ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ! Пожалуйста! Вытянувшиеся в его сторону глиняные пальцы не позволили ему продолжить кричать; его шея хрустнула спустя мгновение, а в следующее монструозные клыки выдрали из его груди кусок плоти, отшвыривая тело вслед за женщиной. Животное рычание начало затихать. Сменившись надрывными рыданиями. Харли примёрз к полу, и уже который раз за день пытался разодрать ожоги, чтобы боль перекрыла остальное, чтобы кровавые разводы на стекле перед ним исчезли, чтобы рыдания в три голоса растворились, чтобы взволнованный Престон перестал мельтешить и в ужасе спрашивать, что теперь делать. Он ощущает фантомную хватку на запястье, будто оторванная женская рука намертво приклеилась к нему. Рыдания набирают децибелы. Будто не из его рта вырываются задушенные слова, что им нужно уходить. Найти… персонал. Любой. Кто позаботится обо всём этом. Харли слабо осознаёт, что эта мысль принадлежала ему, но облегчённо выдыхает, когда Престон согласно кивает, не смея повернуться в сторону окрашенного алыми кусками внутренностей стекла. Ещё немного и алый станет самым ненавистным для него цветом. Алые глаза. Алые маки. Алый газ. Алая кровь. Его вытягивают в коридор за плечо и Харли спрашивает себя, с неожиданно холодной и жесткой иронией, этого ли ждал от него Лэйт, когда требовал личного присутствия при… показательной казни. Других слов он просто не способен подобрать. Как он обязан был отреагировать на сошедшую с ума от горя женщину. Или, что куда релевантнее — какой урок он должен был из этого вынести. Эта мысль неприятно давит и скребётся, когда он отправляет доктора Вилларда восвояси, чтобы тот таки нашёл хоть кого-то полезного. Лэйт недвусмысленно намекал ему тогда в операционной. Постоянно угрожал, урезал полномочия. Мог ли он таким образом в очередной раз ставить Харли на место? Мог. И наверняка хотел. После всех устроенных друг другу подстав он мог перейти на новый уровень, если всерьёз подозревал Харли в пособничестве побегу. Чёрт. Тревога начала поднимать свою голову где-то в груди, но Сойер прижал к ней сжатую в кулак ладонь, прислоняясь к стене у кровавой бани и став ждать. Тревожное состояние не покидало его на протяжении всех долгих часов ожидания в полудрёме усталости, но глубоко зарытая часть души не могла оставить троих перепуганных насмерть детей, пока к ним пришли, чтобы убрать в камере. Всё это время Харли ходил вокруг комнаты наблюдений, или прилипал к стене, или заглядывал внутрь, чтобы кто-то из них увидел, что он не бросил их в одиночестве, не в состоянии вернуться в свой кабинет, не в состоянии сосредоточиться ни на какой работе, не в состоянии очистить уши от криков, а глаза от багровых разводов крови, и никуда не уходил когда рабочие часы закончились во второй раз за два безумных дня, а его присутствие только сильнее напрягало персонал. Он неотрывно наблюдал за беспокойно шелестящей волнами радужной глиной, что никак не могла снова собраться в человекоподобный образ, а только беспомощно билась о стены и завывала различными голосами. К этому моменту он уже обязан был привыкнуть. Он обязан был перестать воспринимать это как нечто душераздирающее. В конце концов это его Золотой Путь. Был. И он не привык. Он понял это именно сейчас — ему не привыкнуть никогда. Дальше будет становиться только хуже. И он ненавидел себя за то, что вся эта трагедия от начала до конца лежала на его руках. Харли был уверен, что Лэйт или Эдди придут убедиться в выполнении их задумки, но никто не пришёл. Когда последний человек унёс из вторичных лабораторий оборудование для уборки и полные вёдра мутно-красной воды он ещё пять минут стоял, прислонившись к двери, и подбирал слова. Что может хотеть услышать подросток, только что убивший родителей своего сожителя по телу? Как им посочувствовать? Как не уничтожить хрупкий договор, который теперь ощущался кощунством, худшим лицемерием, мерзкой эксплуатацией? Ему не хотелось, чтобы после такого Мэттью был вынужден снова вернуться к роли няньки. Он такого не заслуживал. Никто из них не заслуживал. — Мэттью?.. — позвал он почти беззвучно, когда собрал достаточно сил, чтобы вернуться в опустевшую комнату наблюдений. Дрожащая гора глины крупно вздрогнула, послав вибрации по всему расплывшемуся телу, но не ответила, не развернулась лицом. Харли никогда не был хорош в утешениях. По правде, он никогда не был хорошо ни в чём кроме упорства в изучении нового. Ему нужно хотя бы не сделать всё хуже. — Я… Я не уверен, что вы все можете меня слышать, но если нет, то передай, пожалуйста, Кевину, что он ни в чём не виноват. Как же сильно он желал, чтобы на его месте оказался Эллиот. У того никогда не возникло бы проблем в такой ситуации. Ведь у него нет ненормальных тенденций. Харли останавливается посреди комнаты и шумно выдыхает. Считает до десяти. Он не Эллиот. Ему придётся придумать работающий способ для самого себя. — Это всё только моя вина. — продолжает он. Медленно, обдумывая каждый следующий шаг по минному полю. — Я пойму, если вы никогда меня не простите. Особенно Джек. Я не хотел всего этого. И я не имею права оправдываться перед вами. Я даже не могу… — Харли безуспешно старается восстановить сбившееся, надломившееся дыхание, но безрезультатно. Оно снова хрипит как в прошлый раз. Пусть приступ не начнётся прямо посреди разговора. Он прикрывает глаза. — Я не смогу обещать, что сделаю всё возможное, чтобы ничего подобного не повторилось. Это больше не в моих силах. А мои… Мои… прошлые старания закончились ужасно. Я не хочу подвергать вас тому же риску. Но попробую договориться, чтобы к вам отнеслись лояльнее и не усугубили ваше психологическое состояние. Хотя бы первое время. Из-за отмытого от крови стекла доносится протяжный всхлип. Харли без понятия, как его интерпретировать. Он уже совсем ничего не знает. Цвета в глине шевелятся, и несколько жёлтых бесформенных рук тянутся в его сторону, опадают, тянутся вновь, сливаясь воедино. — …Г-Где… мама с папой?.. Сердце проваливается в пятки. Харли не может поднять взгляд. Он боится увидеть рыдающего, полного страданий мальчика. Того самого, кого ему не дали спасти. У кого больше ничего не осталось. Если бы Харли знал как утешить тех, кому важна их семья. — Они… Кашель. Голос отказывается слушаться. Горло давит спазмом и Сойер силой вынуждает его продолжить: — Они не… смогут к тебе прийти, Джек. Мне очень жаль. — Почему?.. Почему этим занимается не Стелла? Почему именно он?! Почему ему вообще не наплевать на этого ребёнка?.. — Я не… — он давится словами. — Я… Давай я расскажу тебе потом. Когда повзрослеешь. А сейчас ты… ты… может, тебе чего-то хочется? Что делали твои… родители, чтобы тебе стало лучше? Из камеры протяжно воют. Оранжевый узор странно обволакивает красный. — И-Играли. В машинки. Солда-атики. На Р-Рождество мне подарили и-игрушку Доуи-и-и. Почему они не придут? Глубоко дыши. Просто глубоко дыши. Это закончится. Скоро. — Хорошо, я достану тебе что-то. Это поможет тебе расслабиться, а остальным… отвлечься. Сможешь выполнить ради меня одну… одно поручение? Я верю, что у тебя всё получится, Джек. — Какое? — Пообещай, что будешь играть вместе с Кевином и Мэттью, хорошо? Тебе с ними обязательно понравится. И тебе станет легче. Хорошо, Джек? Гигантское глиняное тело перетекло поближе. Харли продолжал пялиться в свои ботинки и теребить кончик бинта у запястья. Ему безумно хотелось оказаться где-угодно, но как можно дальше от этого места. В стекло легонько хлопнули. Подпрыгнув на месте, он вскинул голову… Чтобы широко раскрыв глаза уставиться на осторожно вынырнувшую, слепленную словно из пластилина детскую фигуру, держащую раскрытой настежь острую пасть. Его пустые чёрные глиняные глаза выгнулись в болезненном доверии. — Я постараюсь. Спасибо, дядя. Харли молча стянул с лица очки и накрыл его ладонями. Последним, что он увидел, стали утешительные объятия оранжевых рук, обвивших красные водовороты на груди Доуи.
