Run like a girl

Он был уверен, что теперь всё наконец наладится. Его жизнь обязана была прийти в порядок и устаканиться после всей пережитой нервотрёпки, всех преодолённых трудностей, всей той борьбы с людьми, что пытались ему помешать. Он был уверен, что теперь может расслабиться. Как же сильно он ошибался. Это случилось впервые, когда он пришёл в камеру Прототипа через неделю после их прошлой, закончившейся не самым приятным образом, встречи. Принялся привычно шутить, делиться продвижением прогресса экспериментов, в особенности Теодора. Издевательски благодарить за неоценимый вклад Эллиота в этот процесс. Только для того чтобы не получить никакой реакции. Эллиот несвойственно для себя остался лежать у самой дальней от уже починенного стекла стены, даже не вздрогнув, когда услышал его голос. Не двинулся с места он и когда Харли перечислил все те вещи, что всегда действовали ему на нервы и вызывали хоть какой-то отклик. Даже когда Харли пригрозил активацией шокера внутри его тела, к чему прежде не прибегал ни разу, в отличие от учёных, пытавшихся добиться от Эллиота ответов. Несколько минут он кружил около панели управления, раздумывая и сомневаясь. Раздражение копилось как снежный ком. Но нежелание признать проигрыш останавливало его каждый раз: как бы сильно Харли не повышал голос или дымился от ярости, однако он не мог позволить себе переступить эту черту. Он правда старался выйти на диалог. Он хотел, чтобы Эллиот его вспомнил. Осознал, насколько был не прав. Извинился. Но мало что в жизни Харли шло так, как ему бы хотелось. Потому, вопреки всем ожиданиям Сойера, Прототип замер на месте недвижимой грудой металла. Как будто теперь твёрдо намеривался полностью игнорировать его существование. Какое ребячество. Что ж, в эту игру могут играть двое. В ответ Харли запретил визиты в Тюрьму, оставив игрушек развлекать самих себя без их обожаемого «мистера Людвига». Запретил любое общение с кем бы то ни было кроме себя. Заставил сотрудников охранной части перепроверять все стены, проводку, датчики, камеры и сенсоры каждый божий день. Но Эллиот в самом деле не пытался планировать ничего ради нового побега — он просто упрямо решил делать вид будто Харли нет. И, будто мерзотных новостей было мало, вишенкой на торте на рабочем столе Сойера красовалось официальное уведомление о том, что Риттерман с Пьером оценили эффективность его трудов и отменили его запрет на экспериментирование над Поппи. Когда Харли увидел эту коротко составленную бумажку внутри у него сжался клубок странных, противоречивых, но мрачных предчувствий. Это именно то, чего он пытался избежать. О чём столько раз предупреждал, но гордыня и упёртость Эллиота не позволили ему переступить через себя. Даже не ради себя, а ради других. Почему-то Харли не сомневался, что за этим указом очень быстро составят и следующий — о том, что работа над психологической промывкой мозгов экспериментам станет только серьезнее, чтобы не допустить даже мысли о побегах или нападениях на персонал, о неповиновении, и у него засосало под ложечкой от последующей за этим неутешительной мысли. Всё это только сильнее отдалит его от Эллиота, разрушит последние шансы на конструктивный разговор. А за горечью этого осознания пришла ярость. Он всё-таки разрушил то, к чему Харли шёл годами. Не просто опустил ложку дёгтя в бочку мёда, а перевернул эту бочку и разлил содержимое среди океана дёгтя, нефти, грязи, и, что хуже всего, в итоге ни один из них не выиграл в этой ситуации. Над иронией их положения можно было бы посмеяться от души, если бы Сойеру не хотелось сомкнуть руки вокруг чьей-то шеи и душить пока позвонки не выпрыгнут со своих законных мест — и ему было плевать, душить ли Лэйта, Эдди или самого Эллиота. Или Стеллу. Стеллу, с которой и начался водоворот ошибок, осложнений, конфликтов, переросший в чёрную дыру непонимания и злости с обеих сторон. Опасаясь, что окончательно свихнётся в этом подвешенном состоянии, не зная, куда метаться, с чего начинать, за какие проблемы браться первыми, а какие можно оставить на потом, Харли сделал несколько глубоких вдохов и взялся за то, что за последний год уже привычно успокаивало и приводило мысли в порядок. Он снова вернулся к созданию экспериментов и научных работ. Стоило только Стелле признать поражение в их маленькой битве как остаток экспериментов новой линейки Кошмарных Зверят, чью рекламу запустили относительно недавно и пока что более успешно чем у их предшественников, удалось завершить с гораздо меньшим процентом эксцессов и переделок, чем Харли не преминул покичиться, однако это не возымело результата, на который он так надеялся. Им в самом деле было плевать на что-угодно если при этом он не приносил им нужную информацию. Единственное, что правда имело для них ценность. И Харли начал осознавать это в полной мере только сейчас. Упиваясь капитуляцией Грейбер он слишком погрузился с головой в работу с ранее скрывавшимся от него неогранённым бриллиантом — Джейн Олсвин, умудрившейся обмануть его лучшие творения во время тестов, потому пусть она не показала наилучшие результаты физической подготовки, но сразу же попала в список самых перспективных его кандидатов и в скором времени была превращена в Рэбби Бэйби. Он впился в эти игрушки с остервенелым, маниакальным желанием исчезнуть в работе, раствориться в ней без остатка и забыться. Потому что понимал, что спускаться в нижние лаборатории и кричать до посинения на металическую тушу за стеклом абсолютно не конструктивно. И унизительно. А ещё оставляет его в премерзком настроении на ближайшую неделю и это портит и без того туго скрипящую работу отдела. Особенно ярко он убедился в этом, когда Чарли однажды принесла ему в комнату наблюдения горячий чай и половину своего ланча и Харли уже готов был взорваться новой волной ярости, но вовремя себя остановил — необычно обеспокоенное выражение её лица притупило злость на всё происходящее, и он громко выдохнул, не глядя схватившись за кружку, не объясняя ей причин своего ужасного настроения. Она и сама всё видела. Ей не нужны были подсказки. Но её забота сумела успокоить его хотя бы на время. Достаточное, чтобы на следующей неделе он был готов вернуться к прошлым экспериментам, работа над которыми ещё не была завершена по разным причинам. К примеру к «Мисс Делайт» применялась комплексная система разделения и сбережения информации в разных телах. Первая Мисс Делайт получилась… эксцентричной. Мягко сказано. Сойер прекрасно понимал, почему — на ней только-только проверили технологию разделения сознания и она вела себя не от мира сего только потому что её «сестры», в которых содержались другие фрагменты её мозга и нервной системы, не были готовы. Она не ощущала себя целостной. Путалась в темах разговора или застывала, теряя нить повествования, прежде чем вернуться к началу. Отправлять её в Школу в таком состоянии было противопоказано. Следующие две недели Харли посвятил тому, что попеременно перемещался из лаборатории на территорию приютской школы и обратно, анализировал методы проведения занятий, а затем интегрировал это в программу обучения сознания будущей учительницы, стараясь не задумываться, что это бывшая сотрудница той самой школы, посмевшая написать жалобу, что она не ощущает себя в безопасности на территории Приюта, когда рядом расхаживают четырехметровые монстры и следят за каждым её шагом. Теперь она сама превратилась в этого «четырехметрового монстра». Пусть отныне не смеет даже помыслить снова пожаловаться, когда она обрела бессмертие тела и разума и присоединилась к Золотому Пути. Пусть никто из них не смеет жаловаться! Их жалобы и скулёж раздражают до зубовного скрежета. Большая часть отказывается издать хоть звук в присутствии Сойера, насколько бы им ни промыли мозги, другая же использует любую возможность, чтобы разрыдаться на пределе возможностей их новых голосовых коробок. Задавать вопросы. Почему? Зачем? За что? Когда у него выпадает плохое настроение он отвечает, что им предоставили шанс на новую жизнь: полезную, исполненную смысла. Когда у него отвратительное настроение, — а такое происходит с прогрессирующей частотой — он кривит губы и выплёвывает, что это потому что их жалкие жизни и яйца выеденного не стоят. Он маниакально сверкает глазами за оправами очков и обещает, что благодаря нему они узнают всю жестокость этого мира. Ядовито шипит, пока они в ужасе пятятся в противоположный угол камеры, что они обязаны радоваться, что Харли их выбрал, целовать его в ноги, что он оценил их достаточно высоко, чтобы они превратились в эти произведения инженерного и медицинского искусства. Что теперь они обязаны ему всем. Он крутился подобно белке в колесе, ненавидел их всех всепоглощающей ненавистью, и в самые худшие моменты этого безостановочного цикла к нему приходили… крайне маниакальные, если не сказать похуже, мысли. Несколько раз у него возникали безумные, — по настоящему безумные, отбитые, отмороженные, отвратительные — идеи, например обклеить стекло на камере Прототипа фотографиями тех самых детей, которых он так и не уберёг, и которые в этот же самый момент развлекали толпы туристов или своих бывших друзей из Приюта, в совершенно больной надежде получить ответную реакцию хотя бы на это. В моменты полного бессилия и ярости они даже казались ему адекватными. Но уже на пути к принтеру, дабы распечатать эти самые фотографии и взять скотч, он останавливался и давал себе мысленную оплеуху — достаточно сильную, чтобы эти мысли умолкли на какое-то время. До следующего раза. До следующего раза, когда его доведут до ручки глупые ошибки подчиненных, или нелепые оплошности техники, из-за которых нарушится график, или лишний вдох при разговоре, который покажется ему подозрительно осуждающим, или новое требование-приказ на рабочем столе, которое он обязан выполнить, потому что загнал сам себя в чёртов угол и теперь вынужден вертеться в этом углу волчком пока, видимо, либо не умудрится разговорить Эллиота, либо не выдохнется до смерти и не сойдет с ума. Мда. Что уж говорить, если за последнюю неделю он уже дважды едва не вошёл в операционную, не закончив дезинфекцию, а пять раз — практически повёлся на провокационные комментарии Уайта, что чуть не стоило ему грубых ошибок. Это совершенно не походило на его обычную собранность и дисциплину. Настолько, что Чарли даже подошла к нему однажды после операции и, помявшись, поинтересовалась, всё ли у него в порядке и спит ли он достаточно часов, потому что, как оказалось, вся команда шепчется за его спиной о его огромных синяках под глазами и явном приближении нервного срыва. И, — что задело особенно сильно — её успокаивающий, тихий, но сдержанный тон упорно напоминал как волонтеры в приютах пытаются найти подход к самым диким, самым опасным, затравленным животным. К тем, кто бешено накинется на них и растерзает в клочья за малейшую угрозу в голосе или жесте. Это открытие… болезненно впилось ему где-то под рёбра на весь оставшийся день. Неужели они все… воспринимают его именно так? Все, включая младших научных сотрудников, включая другие отделы, включая игрушки, включая Эллиота? Он осмысливал эту отвратительную правду слишком, слишком долго, искренне не понимая, когда успел докатиться до такого состояния. Вспоминал своё поведение за прошедшие недели, месяцы, а в скором времени и годы работы на фабрике, и с нарастающим ужасом и отвращением к самому себе признавал, что такое отношение заслужено. Харли снова скатился до себя двадцатилетней давности, вгрызающегося намертво в любого врага на пути, ненавидящего всех и вся, срывающегося по любому поводу. Именно их ругань с Прототипом привела к тому, что сначала его стали сторониться собственные коллеги, а затем и все подряд без разбору, включая самого Эллиота. К нему боялись приближаться пока он занят экспериментами, потому что он поклялся, что не дай бог кто-то спровоцирует новую неудачу, то лично загремит в следующую на очереди игрушку и Сойер позаботится о том, чтобы превращение прошло под региональной анестезией, а несчастный видел каждый отнятый у него орган. Половина столовой мгновенно убегала прочь, стоило ему явиться туда за едой, а вторая половина убегала сразу следом, потому что он не упускал возможности прикрикнуть на них за отлынивание от работы. Игрушки отказывались с ним разговаривать. Сотрудники предпочитали оставить ему записки с сообщениями, а не поговорить лично. Квартира в городе теперь была похожа на заброшенную пыльную пещеру, покрытую паутиной, и он искренне не мог вспомнить, когда в последний раз забегал туда хоть на десять минут. Так не могло продолжаться. Не могло, если он намеривался снова начать делать прогресс. У него никогда не получится вернуть расположение Эллиота и добиться возвращения прежних полномочий в качестве руководителя Инициативы Больших Тел, если он не возьмет себя в руки. И потому Харли решил хотя бы попробовать стать терпимее и терпеливее. Дать окружающим его глупым людишкам шанс. Хотя бы один-единственный шанс. Раз они так сильно этого хотели и раз от этого зависела продуктивность его работы, то пускай. Он был готов пойти на небольшую уступку. В первый день это даже показалось правильным направлением движения. Если бы ему не довелось мгновенно пожалеть о принятом решении. Харли не хотелось приходить на день «премьеры» Мисс Делайт в Приюте. Это потребовала Стелла. Она продолжала впиваться в крохи власти, которые сумела у него отбить, вертела подобно блестящей безделушке перед ним своим единственным достижением, а ему, сцепив зубы и повторяя мысленно как мантру причину, почему он вообще согласился, пришлось только молча терпеть. Наверняка вскоре делать это ей будет на порядок легче. Если Харли не придумает способ выбить информацию. Так что выбора у него просто не оставалось. Находиться в непосредственной близости от проводимой церемонии представления новой игрушки прельщало ещё меньше, чем пересекаться там с Грейбер, потому Сойер при первой же возможности просочился сначала к краю толпы, затем дальше, ещё дальше, пока не оказался у разномастных украшенных домиков и устало уселся на крыльцо одного из них. Будь у него больше энергии он бы воспользовался отличным шансом выведать тайны, которые она так старательно скрывает, однако ему не хотелось ничего кроме как опереться плечом о перила и прикрыть глаза, а динамики громкоговорителей кричали где-то впереди. Сейчас он впервые за всю жизнь пожалел, что не курит. Ему показалось, что он просидел так, чуть опустив веки и стянув очки, каких-то несколько минут, а потому подскочил на месте от звука тихих и неуверенных приближающихся шагов, когда понял, что задремал. Мгновенно вернул очки на место. — Ой! Простите, доктор Сойер, мы не хотели… помешать. Изменившаяся спросонья резкость картинки заставила его проморгаться прежде чем перед его глазами вырисовались чёткие силуэты двух мальчишек. Один высокий шатен с взволнованным выражением лица, а позади, цепляясь за его руку, хмуро потирал пластырь на распухшем носу другой, рыжеволосый. Он узнал обоих. Мэттью Халлард и Кевин Барнс. Вопрос заключался в том, что они тут забыли? Всех детей в обязательном порядке собрали смотреть устроенный Стеллой бурлеск. Этот вопрос, казалось, проскочил по его лицу, потому что волнение Халларда заметно усилилось и он выставил вперёд свободную руку, выпаливая: — Не говорите о нас никому, пожалуйста! Нам просто… — его запал сразу потух под скептически выгнутой бровью Харли, но не настолько, чтобы он не осмелился продолжить: — Нам просто осточертело там сидеть. Много кто уходит. Втихаря. Кевин за его спиной понуро шмыгнул то ли сломанным, то ли просто разбитым носом, но промолчал. Неужто наконец усвоил урок и прекратил вести себя хуже дикобраза, что выстреливает иголки во всё живое в округе при любом неудобстве? Хотя Сойер бы не удивился, если и это ненадолго. Да и вспыльчивый нрав мальчишки приходился ему по душе. С таким значительно любопытнее работать. Правда, не в его нынешнем плачевном состоянии. — Только посмейте разявить перед Стеллой свои рты, что вы меня тут видели, вам понятно? Оба мальчишки в унисон покачали головами. Сойер вздохнул. Вымучено потёр глаза. — И почему из всех мест вы выбрали именно то, куда я решил… кхе-кхем временно ретироваться? — Мы тут живём. Харли проследил взглядом по направлению, куда указал ему Мэттью, и внутренне чертыхнулся на свою невнимательность: он умудрился заснуть на крыльце жилого здания Приюта, в которое регулярно приходил ради общения с Квинном и другими детьми, а сейчас, по всей видимости, по наитию выбрал именно такой маршрут, даже не задумавшись об этом. Квинн. Точно. Он внезапно приободрился. Вдруг мальчик тоже где-то здесь, если остальные начали потихоньку подтягиваться к этому месту? Да, это имеет смысл. Харли заозирался по сторонам: раз явились эти двое, значит есть все шансы встретить и Квинна. А это было бы приятным завершением в остальном паршивого дня. Будто поняв ход его мыслей Мэттью поспешил огорчить: — Они ещё не скоро вернутся с тестирования. Квинн был бы рад остаться с нами. — Не учи учёного, я и сам знаю. На самом деле он не знал. Мысль неприятно полоснула по нему, и он нахмурился, стараясь скрыть разочарование, разлившееся в груди. Но закономерность, что Квинна стали чаще забирать ровно в те моменты, когда рядом должен был оказаться Сойер, настораживала. Ледяная ярость заклубилась на подступе к горлу, стиснула челюсти, сжала кулаки, и он вспомнил с каким странным выражением на него смотрел доктор Кларке, когда Харли при нём забирал мальчика с Игровой станции, или миз Харпер, удручённо качающая головой и бормочущая себе под нос нечто неразборчивое, уводя других детей подальше. Сара Эбел с её напарником, — наконец Харли удосужился запомнить его имя, Маттео Лата — которые будто незаметно шептались между собой у него за спиной пока он хвалил мальчика за успехи и привычным жестом трепал по волосам. Мистер Гала, уставившийся на Харли как на умалишённого, когда тот лично заявился в Игрушечный Магазин на территории Приюта и долго разглядывал имеющийся товар, размышляя, стоит ли мотивировать Квинна ещё больше какой-то из этих безделушек. Они все всё замечали. Всё понимали. А теперь стыдливо молчат, когда у него гнусными, подлыми приёмами отнимают Квинна. Нет. Пытаются отнять. Он не позволит Стелле преуспеть ещё и в этом. Ну уж нет. Только через его труп. Харли выдохнул сквозь сжатые зубы, и только после этого, к своему стыду, заметил, что его внутренняя борьба с нарастающей яростью не осталась без внимания, не на шутку перепугав двух мальчишек, даже отступавших на шаг назад. Он выдохнул ещё. Вдохнул. Упёрся пальцами в висок, раздумывая, растереть его или не поможет. Когда он стал настолько рассеянным? — Всё в порядке, я злюсь не на вас. — наконец выговорил он, а затем хлопнул свободной рукой по дощатому настилу рядом с собой. — Присаживайтесь, если хотите. Я не кусаюсь. Двое переглянулись. На секунду Харли показалось, что между ними происходит какая-то неведомая ему детская магия телепатии, что забывается взрослыми со временем, и изучить которую ему не удастся и за остаток жизни, а потом они кивнули и, осторожничая, медленно приблизились. Кевин плюхнулся первым, Мэттью следом за ним, и они все застыли в неловкой тишине, наблюдая, как далеко впереди несколько работников подвели к сцене выступления Улыбающихся Зверят, будто для впечатлительных детей было мало одной только клонированной на восьмерых учительницы. Воспоминание о том, что ему ещё предстояло завершить оставшихся Зверят, окончательно опустило настроение Сойера ниже плинтуса. — Хватит таращиться, Кевин. — раздалось сбоку, и Кевин раздражённо зашипел, когда его несильно пихнули. Харли не сумел не повернуть к ним голову. Барнс насупился пуще прежнего, загнанный меж двух огней, скривил рожицу и ткнул пальцем в Мэттью, словно Харли его в чём-то обвинил и перед ним нужно было объясниться. — Да мне нельзя залипнуть, что ли? Они выглядят так угарно, я в жизни ничего страннее не видел! Стоило бы хорошенько его отругать за такие нелестные слова о работе Харли, но сейчас у него возник более интересующий вопрос. — Залипнуть? — Ну, — мальчишка неопределённо пожал плечами. — Это типо когда смотришь и смотришь. Оторваться не получается. Мне нравится это делать. Ну, наблюдать за штуками. Это часто весело. — И часто ты следишь за этими игрушками? — Харли стало правда любопытно. Он вспомнил как недавно сам размышлял о необходимости понаблюдать за экспериментами, уж больно подозрительной он ощущал всю эту ситуацию, в которую его втянула Стелла. Вдруг мальчишка может что-то знать? — С момента как они тут появились? Наверное, часто. Дело в том, что они тут будто повсюду. — Кевин резко насупился, опустил взгляд на свои сцепленные в замок на коленях руки. Словно ему стало некомфортно продолжать говорить. — Сколько их тут? Четверо? Пятеро? Не знаю, просто такое ощущение, что пока я слежу за ними, они следят за мной. И не только за мной. За всеми. Может, это нужно ради нашей безопасности, или типо того, но я не знаю. Как будто им нужно что-то другое. Неуютно поёжившись, он сдвинулся в сторону и упёрся плечом в Мэттью. Харли отвернулся к сцене. Толпа там уже заметно поредела, большинство детей теперь смотрели, как разные учительницы то болтали с кем-то из них, то изображали весёлые сценки с какими-то игрушками. Невольно, Харли всмотрелся в поведение Зверят, но с такой дистанции было не ясно, насколько настойчиво те высматривают своё окружение. Однако определённо стоило бы в дальнейшем обратить на это пристальное внимание. — …Что это за существа такие? — прервал тишину Халлард. Его глаза лишь на мгновение дёрнулись на Сойера, возвращаясь обратно к лениво развалившемуся кошачьему телу перед зданием Школы. Одна из Мисс Делайт под задорный смех оставшихся снаружи детей пинала руками фиолетовую шерсть и выкрикивала что-то нечленораздельное с такого расстояния. — Живые игрушки, — машинально ответил он заученный текст. — Результат совместной работы отделов инноваций и исследований. Вместе с остальными, — Харли вяло махнул рукой в сторону Хоппи Хопскотч. — будут помогать в Приюте. Завораживает, не так ли? — Не-а. Стрёмные они. Девчачий голос раздался где-то со спины и Мэттью, уже собравшийся открыть рот чтобы ответить на вопрос, защёлкнул его со стуком челюстей. Взгляд его судорожно метнулся от Сойера к выскочившему из-за него пятну розового комбинезона, а затем мгновенно впёрся в заскрипевшего зубами Кевина, и он что есть мочи схватился за край его футболки, удерживая от резких движений. Харли вскинул бровь. Сонливость окончательно улетучилась, когда он внимательнее всмотрелся в рассевшуюся на перилах позади них девочку с идентичным пластырем на носу; стоило ей заметить обращенное к себе внимание, как она мигом скорчила ехидную рожицу. Ткань футболки Кевина треснула, но хватка Мэттью осталась непоколебима. Любопытно. Почему-то Харли сразу задался вопросом, не подрались ли эти двое из-за какой-то ерунды. — Они могут казаться устрашающими на первый взгляд, — заговорил он в попытке разрядить обстановку. — Но на самом деле никого не тронут. Они здесь для защиты и заботы о работе Приюта. Даже если у вас и есть подозрения о каких-то связанных с ними странностях. Девочка, — кажется, Мэри, если он верно запомнил её с тестирований, но, откровенно говоря, перепутать такую диковатую егозу с кем-либо крайне проблематично — хихикнула в кулак и закачала ногами в воздухе, будто не восприняла всерьёз ни слова. — Они стрёмные и глупые. Вот так вот! — Сама ты стрёмная и глупая! Кевин рванулся вперёд, взмахнул кулаком, но его твёрдо осадили на место. Мэттью бросил на Харли просящий взгляд. Тот не сдержал улыбки, покачав головой в ответ. — Я тут не помощник, парень. Мой профиль специализации — поведенческая психология, я с радостью понаблюдаю, что эти двое тут устроят. И не то чтобы он сильно соврал: психология поведения людей правда ему интересна, только благодаря её изучению в университете он сумел понять как манипулировать людьми, чтобы наконец начать пробиваться вперёд там, где в прошлом он сталкивался с непреодолимой стеной. Даже сейчас ему с трудом удавалось понять глубинные мотивы чужих поступков. А раз уж он прикрывался подставной профессией психолога перед детьми в Приюте, то стоило отыгрывать до конца. Халлард посмотрел сначала на него, потом на Кевина, на Мэри, а затем перед собой, на продолжающих бесноваться игрушек с детьми. Что-то в его взгляде было… не сказать, что цепляющим, но потаённым. Словно он не мог найти предлог или нужный момент, чтобы что-то сказать, а его постоянно отвлекали. И он уже несколько раз подряд пытался обратиться к Сойеру то ли с вопросом, то ли каким-то предположением. Будет глупо не позволить ему высказаться. — Ты ничего не хочешь мне рассказать? Мэттью уставился в ступеньку под собой. По тому, насколько нервно он начал теребить кончики своих пальцев, как застучал носком сандали по полу, как сипло выдохнул, Харли понял — хочет, но какая-то преграда ему мешает. Возможно, страх? Перед наказанием? Чем-то похуже? Перед насмешкой, недоверием взрослого? Это нечто настолько серьёзное? Или он не хочет признаваться в присутствии других детей? Харли вздохнул, поворачиваясь так чтобы сесть к нему лицом. Если он правильно помнил, это показывало доверие и открытость. — Я никому не скажу об этом, обещаю. И эти двое, — он сурово сверкнул глазами из под очков сначала на Кевина, затем на Мэри, и оба притихли, поняв степень угрозы, — тоже. Вдруг это окажется полезным, а ты просто сам не знаешь? С минуту длилось молчание. Около Школы уже затихали вопли и шипение голосовой коробки Кэтнапа. — Я… болтаю с ребятами, пытаюсь им помогать, — зашёл тот издалека, всё так же не поднимая взгляда. — У меня много знакомых. Но в последнее время… от меня что-то скрывают. Я видел как мисс Грейбер говорила с ними. А она почти ни с кем из нас не говорит, никогда! Я подумал, это странно. Захотел поспрашивать. И… Харли весь обернулся в слух. Эта информация могла предоставить ему фору на несколько шагов вперёд. Проницательный, умный мальчишка. Его стоит поберечь. — И?.. — протянул Сойер, когда паузе пошла уже вторая минута. Мэттью наконец поднял на него глаза: в них плескалось непонимание и страх. — Ей была нужна какая-то услуга. Она просила их быть готовыми… сделать для неё что-то… но потом. Такая… — он снова замялся, подбирая слова, зажевав губу. — благодарность? Да, наверное, в качестве благодарности за всё хорошее, что она для нас делает. Именно так. Но, что ещё страннее, после слов Кевина я вспомнил, что видел, как она точно так же недавно обходила этих… живых игрушек и что-то с ними обсуждала. Может быть, мне просто мерещится, но я не понимаю, зачем ей это делать. Да ещё и в моменты, когда никого рядом нет. Ни детей, ни её подчинённых. Я старался оставаться незамеченным, не уверен, что кто-то другой тоже сумел это заприметить, но до сегодняшнего дня у меня не возникало возможности кому-либо это рассказать, убедиться наверняка, что я не один в курсе. Может, Джереми… — Какой Джереми? — Он тут новенький, не успел привыкнуть к местным правилам и часто спрашивает меня о всяком. — А ещё он зазнайка и хвастун. — поддакнул Кевин, однако недовольный взгляд Мэттью тут же остудил его пыл. — Может быть и так, но он тоже многое замечает. Вполне возможно как раз потому что он просто не знает, что у нас тут привычное, а что нет, картинка не замылилась, так сказать. И он успел со многими подружиться, но большая часть из тех, кого я замечал за разговорами с мисс Грейбер, отказывается делиться с ним полезной информацией. Я никак не могу найти этому объяснения. Становилось всё запутаннее и запутаннее. Теперь уже не он один обнаружил эту необъяснимую деятельность Стеллы. Одна радость — Харли хотя бы убедился, что паранойя у него всё-таки не развилась и он не выдумал себе невесть что на нервной почве, потому что чем больше проходило времени, тем легче верилось в своё помешательство. Но главный вопрос оставался открытым — для чего, чёрт возьми, она устраивает допросы детям и игрушкам? — А я больше знаю! — внезапно подразнила до этого притихшая Мэри, и от интенсивности самодовольного свечения её лица Харли едва не ослеп. Пришлось сконфужено моргнуть, чтобы вынырнуть из своих напряжённых размышлений. — Что же ты такого знаешь, дорогуша? Она деловито прокашлялась, расправив плечи, приосанившись, — картина, право, забавная в исполнении ребёнка — и, выдержав интригующую паузу, заявила: — Когда я рылась в документах у неё в кабинете… — Ты что?!.. — в ужасе воскликнул, перебивая, Мэттью, но она ни на мгновение не осеклась, продолжая тираду. — …то нашла поддельные бумажки, вот так то! — закончила она. Её лицо прорезала широченная торжественная ухмылка. Харли сдержался от разочарованного вздоха. Он и так знал о «поддельных бумажках». Они предназначались именно для его отдела. Хоть он и не видел смысла обманывать ожидания детей и вселять в них надежду вместо того, чтобы привести их в лаборатории силой, но этот метод был эффективным средством создавать видимость продолжения нормальной работы Приюта. Точно такой же как и при Эллиоте. Мысль о Людвиге практически, — практически — скривила его лицо в гримасе отвращения, но Сойер усилием подавил это желание точно так же как вздох минутой прежде. Вместо этого он решил изобразить шок. И задать пару вопросов. Возможно, в кабинете Стеллы закопаны секреты и похуже этого? — Бумажки? О чём? Что-то нелегальное? — Именно так! — мгновенно заявила девочка, но, замявшись, почти сразу добавила уже с меньшим энтузиазмом: — Ну, я так думаю. Она обсуждала какие-то странные… «денежные компенсации за молчание» с мисс Ашокан, мисс Ботиан и мистером Фектау. Чтобы они о чём-то молчали! Причём… — она заговорщически переглянулась то с ошеломленным Мэттью, то с недовольно насупившимся Кевином, то с внимательно вникающим в каждое её слово Харли, удовлетворилась такой реакцией и продолжила: — молчали внутри самого Весельячас. Я точно помню! Она так сказала! Чтобы они помогли ей увеличить количество этих дурацких «терапевтических» разговоров, но при этом никому ничего не говорили! А эти разговоры туфта полная! Ни черта никто помогать не собирается, я не верю их обещаниям! Она умолкла, но только на секунду — чтобы сделать новый вдох и затараторить с удвоенной силой, явно раззадоренная их вниманием. — И, вообще-то, я уверена, что они тут всех зомбируют. Именно так, и не перебивай меня, слюнтяй! — возмутилась она, стоило Мэттью опять попытаться вмешаться в её самозабвенную тираду. — Зачем ещё им забирать все наши вещи, внушая, что у нас их никогда и не было, и что все наши игрушки всегда были из Весельячас? Или что мы должны помочь мисс Грейбер в исполнении её… «замысла», что бы это не значило? Это дурость! Туфта! А меня никто не слушает, особенно на счёт этих стрёмных новых игрушек, что бродят тут и следят за нами! Они следят! И я уверена, что по её указке! Я же правильно говорю, мистер Сойер? — Доктор Сойер. — поправил её Харли похолодевшим тоном. Мэри насупилась, сложив руки на груди. — А почему этому придурку Квинну можно так Вас звать, а мне нет? Тем более я столько всего рассказала! Харли промолчал. Отчасти от нежелания отвечать на такие вопросы, а отчасти… Потому что ему было стыдно от осознания, что он позволил этому случиться и не замечал до тех пор, пока его не ткнули в это лицом. Он отвернулся от перил, не желая позволить детям увидеть своё замешательство и неловкость, и самые недобрые мысли разом навалились на него, будто лавина. Так не вовремя Харли вспомнил, что рано или поздно подобные милые посиделки прекратятся навсегда, и всё потому что он уже причислил и этих троих, и десятки других детей, и даже самого Квинна, к колонке «годных для экспериментов», одной строчкой текста в отчёте определив их судьбу. И никакое особое отношение этого уже не изменит. Квинн может хвастаться перед остальными, может даже прикрываться его именем, зная, что зачастую другие побоятся иметь дело с рассерженным взрослым, может даже питать какие-то иллюзии. Но Харли не имеет права уподобляться ему в этом. Если он забудет о истинной цели, о своём Золотом Пути для науки, всё насмарку. Все его жертвы, падения и победы будут насмарку. Все смерти будут насмарку. Он обязан преуспеть. Чего бы это ни стоило. Потому он обязан выкинуть из головы сентиментальность. Никогда ни к кому не привязывайся. Его немного остекленевший взгляд выловил движение сбоку и Харли вынырнул из размышлений, постаравшись задвинуть их подальше. На мгновение, всего на мгновение, ему померещилась бирка с номером эксперимента на руке сидящего ближе всего Кевина, но он тряхнул головой и иллюзия развеялась. — Так что ты подразумеваешь под «зомбированием»? — А Вы… не в курсе? — смешливый тон Мэри сошёл на нет, и Сойеру не удалось понять: это случилось из-за вопроса или потому что его выражение лица в те несколько секунд размышлений показалось ей слишком странным. — Про мисс Грейси? — Её вечная жизнерадостность очень… нервирует. — Мэттью обхватил колени руками. Мисс Грейси? Имели ли они ввиду мисс Грейси Гринн? Главу отдела, специально сформированного по требованию Стеллы для психологического внушения игрушек? Признаться, здесь ему даже не придётся лгать — Сойер в самом деле не то, что был с ней не знаком лично, но даже не интересовался её непосредственными обязанностями и исполнением работы до тех пор пока она правильно влияла на мозги его созданиям. Но разве это не должно было распространяться исключительно на игрушки? Откуда приютские дети её знают? Неужели… — Она занимается этими «терапевтическими разговорами», не так ли? — предположил он, и эта догадка мгновенно показалась ему самым очевидным объяснением. На лицах всех троих промелькнул страх. Харли отстранённо подумал, что решение свалить с официальной презентации Мисс Делайт было самым лучшим за месяца три, не меньше. А вот сдерживать агрессию по отношению к Стелле после нового открытия будет куда сложнее, чем прежде. — И вы думаете, что на самом деле она добивается чего-то другого? — Ну, — на этот раз голос подал Мэттью, но несмотря на нотки сомнения он твёрдо посмотрел Харли в глаза, словно уверенный, что иначе его не воспримут всерьёз. — Вообще-то мы думали, что Вы знаете и хотели у Вас спросить. Мы сами ничего толком узнать и не можем, а подозрения только подозрения. Но раз даже Вы не в курсе… — Это не означает, что я не выясню, в чём дело. — перебил его Харли. — Да и к тому же, — он недовольно фыркнул, уже поняв для себя, что принял окончательное решение и плевать ему хотелось, насколько такое наглое вмешательство в работу чужих отделов кого-то там разозлит. — Вас и остальных моих подопечных я освобожу от её идиотских психологических тренингов или что она там устроила. Без разницы. Никто не будет портить мою работу непрошенным вмешательством. Уяснили? Если Стелла начнёт возмущаться, передайте ей, чтобы направляла жалобы в письменном виде доктору Сойеру. Захотелось горделиво вздёрнуть подбородок и усмехнуться, и Харли именно так бы и поступил в обычной ситуации, но сейчас он слишком устал, чтобы довести своё маленькое представление до конца. Будь Стелла не в нескольких сотнях метрах вдалеке, а прямо перед ним, то именно так бы он и поступил. Чтобы утереть ей нос. Или будь на её месте Эллиот. Ох, как же Сойеру хотелось бы, чтобы Эллиот самолично увидел, что он очень даже умеет ладить с людьми, когда с ним самим разговаривают по-человечески. Какая же это благодать, когда на твои вопросы ты получаешь прямые ответы! Без увиливаний и сарказма в каждом звуке! И даже не смотря на это какая-то глубинная, похороненная в самых закромах сердца частичка его души желала услышать этот голос ещё раз. Плевать в каком виде. Даже наплевать, если его вновь просто пошлют вон. Как хорошо, что эта частичка жила так далеко, что Харли практически забывал о её существовании. Мэттью, пристально всматривающийся в его лицо всё это время, будто взвешивая за и против, решая, верить ли такому заявлению, наконец улыбнулся, похлопав по плечу напряжённо застывшего Кевина, и они оба одновременно расслабились. Уловив эту спавшую со всех пелену Мэри спрыгнула с перил Дома Милого Дома. — Здорово! Спасибо Вам! Она, по правде, жутко бесит. Только не передавайте ей этого, ладно? Харли не сдержал смешка. — Не буду. — он бросил взгляд на наручные часы. Кошмар, полтора часа его жизни выброшены на помойку, если вычесть вполне приятную и информативную беседу с детьми. Пора закругляться. — До того как я пойду пообещайте мне, что продолжите высматривать странности и в случае чего скажите об этом. Мне не хотелось бы новых сюрпризов. Три пары глаз одновременно моргнули в его сторону, а затем так же синхронно они кивнули, явно до сих пор под впечатлением. Он уже опёрся о поручень дабы встать на ноги, как вдруг его локоть плотно обхватили сквозь рукав халата и потянули на себя. — А может вы останетесь ненадолго, а? Мы могли бы… Резко, — слишком резко — Харли рванул руку и прижал её к груди, будто ошпарил в кислоте. Мэри, совершенно не ожидавшая подобного, запнулась на полуслове и едва не упала, шагнув раз, потом ещё, пока не ударилась поясницей о перила и не ойкнула от боли. Кевин почти подскочил чтобы успеть встать между ними в случае конфликта, а его и без того торчащие в беспорядке рыжие волосы как будто наэлектрезировались от напряжения пуще прежнего. — Я не люблю, когда меня трогают. — низко прошипел Сойер. Страх засел в ярко-зелёных глазах, и он выдохнул, заставляя себя успокоиться, взять себя в руки, расслабить лицо. — Прошу прощения. Я не хотел напугать. — страх сменился недоверием, а со своего места поднялся Мэттью. Харли ощущал как три сосредоточенных взгляда буравят его в поисках неведомых признаков новой волны агрессии. — Мне нужно было предупредить заранее. Это не значит, что я разозлился или пойду в отместку расскажу обо всём мисс Грейбер. Честно. Я сам слишком сильно её недолюбливаю, чтобы пойти на такое. Все разом облегчённо выдохнули. Девочка мгновенно оживилась, пусть её голос и прозвучал звеняще от нервных ноток: — Ой, отлично! Я случайно. Просто хотела предложить задержаться с нами и поиграть в одну игру до отбоя, нам всё равно нечем особо заняться… — Игра? Что ещё за игра? Мэри ехидно засмеялась в кулак, пихая шустро зашарившего по карманам Кевина. — В кости! Мы научились этому у Рича! Он частенько забирает себе подростков на подработку и учит их покеру и другим играм, а те учат нас. Хотите поиграть с нами пока не наступило время ужина? Мэттью уже почти захотел возразить, это желание отчётливо виднелось на его лице на ровне с колеблющимся недоверием. Почему-то Харли мог поклясться, что подросток взвешивает, насколько высоки шансы, что Сойер, в особенности после его вспышки злости, окажется таким же как подавляющее большинство взрослых и их всех дружно накажут за то, что они вообще посмели подумать о азартных играх, что уж говорить о том, чтобы предложить ему сыграть вместе с ними. И, возможно, Харли даже мог бы поступить именно так. Он мог бы получить хотя бы плюс одно бонусное очко в глазах Стеллы, если бы доложил ей о таком вопиющем нарушении её правил. Но с другой стороны… С другой стороны он пообещал себе стать более терпимым и терпеливым. Не срываться на ровном месте. Особенно как минуту назад. А ещё попробовать новые виды времяпрепровождения. И с детьми придерживаться этого нового правила… в самом деле легче, чем с коллегами. Что ж. Выбор очевиден. — Хорошо, показывайте как это делается. Время пролетело совершенно незаметно. Харли на удивление для себя невероятно быстро освоился с игрой, пусть правила и показались ему в начале излишне запутанными. Детишки уже спустя три раунда хватали себя за волосы от отчаяния, не понимая, как ему удаётся выкидывать поинт или семерки с одиннадцатками точно в нужный ему момент, и Сойер с заполняющим нутро довольством не преминул похвастать ловкими движениями пальцев, отточенными годами практики в тонкой моторике. Им чертовски повезло, что в тот вечер ни у кого не оказалось ставок. Прошло не меньше получаса прежде чем он решил, что теперь то точно засиделся, к тому же шансы, что Стелла или кто-то из её подчинённых могут пойти проверить чем занята подозрительная кучка людей у входа в Дом Милый Дом прогрессировали с каждой минутой, и вскоре Харли всё-таки откланялся, дав слово, что в следующий раз из доброты душевной, возможно, даст им попытку на реванш. В приподнятом настроении он спустился обратно в лаборатории, решив, что перед окончанием рабочего дня успеет закончить документацию. Подхватил бумаги из кабинета и… Оказался у дверей камеры Прототипа с занесённой в воздухе карточкой. В исступлении уставился на металл. Потом на папку в руке. Снова на дверь. Стиснул зубы, и настрой на работу тут же погас, когда Харли захотелось проклясть и себя за свои дурные привычки, и Эллиота, ставшего настолько неотъемлемой частью его жизни, и всю эту фабрику вместе взятую. Заниматься отчётами теперь не хотелось вовсе. Пальцы сжались с такой силой, что что-то обязано было помяться внутри, но Сойеру не было до этого никакого дела: он развернулся на каблуках и, скривившись, направился по коридору, чтобы выбросить документы обратно в свой кабинет и вместо этого сделать обход экспериментов. Детские улыбки стояли у него перед глазами, когда он медленно переходил от камеры к камере, подбирал из ячеек на дверях отчёты и шёл дальше, дальше, стараясь не слышать животный скулёж. Он доставал бумаги с двери Бокси-Бу и видел щербатую усмешку Кевина Барнса, когда тот был уверен, что сумеет незаметно смухлевать. Проходил мимо колб хранения макового экстракта и слышал как Мэри Пейн горделиво заявляла, что обыграет любого глупого мальчишку, вспоминая, что её судьбу он тоже уже предрешил и работа над её Большим Телом практически завершена, а значит совсем недолго ей осталось наслаждаться своей обычной и непримечательной жизнью. Он вспомнил проницательные, будто высматривающие самые глубинные секреты в сознании Харли глаза Мэттью Халларда, когда застыл напротив камеры 1170. Хагги Вагги. А ведь эти двое были похожи, не как ли? Харли не помнил подробностей, но в досье на Мэттью было сказано о несчастном случае, в следствии которого он и оказался в Весельечас, и за который винит себя по сей день. Отсюда и корни его уже пробудившегося синдрома спасателя. Способный, внимательный, умный подросток. Сойер бы не поверил ни за какие научные открытия мира, что, оглядываясь назад, он сумеет увидеть схожее и в этом прежде болезненном, жалком мальчишке, теперь ставшем порядочной занозой в заднице. Хагги уже готовили к рутинной ночной работе, но предосторожности требовались… мягко сказать значительно серьёзнее, чем для любой сопоставимой по габаритам игрушки. Кто из них вообще мог подумать, что, по описанию Эллиота, «чуткий и чистосердечный» мальчик в четвёртый раз перебьёт охрану и попытается сбежать и никакие психологические приёмы той самой мисс Грейси не предотвратят это. И Мэттью ожидала такая же судьба, если Харли ничего не предпримет. За бронированным стеклом заметушилась всклокоченная торчащими во все стороны из пучка на затылке голова доктора Мофф и Сойер не сдержал облегчённого выдоха. Наверное, единственный человек среди всех имбецилов, с кем он не против провести время. Она как раз занималась проверкой капельниц и отгоняла особо тупоголовых охранников прочь от своего ящика с медикаментами, подбирала успокоительные, а, судя по тому, как яростно несколько раз она замахала рукой перед чьим-то лицом и с каким чувством двигался рот под её медицинской маской, помимо прочего она крыла трёхэтажным матом всех вокруг себя и грозилась вколоть каждому оксибат натрия чтобы проверить наличие у них функционирующего мозга — увы, соль шутки вряд ли был способен оценить кто-либо помимо других врачей, что, однако, не мешало ей постоянно вставлять её в разговор. Карточка пикнула на замке и он вошёл внутрь достаточно быстро, чтобы услышать конец её тирады. Да, всё именно так, как он и предполагал. Уже понадеявшиеся на спасение охранники тут же побледнели под своими жёлтыми защитными костюмами и попятились к противоположной стене. На секунду Чарли восприняла это как личную победу — ровно до того момента пока не обернулась сама и её кислое выражение лица сменилось воодушевлённым, насколько он мог судить за маской. Харли медленно посмотрел сначала на неё, потом на прикованное ремнями к столу тело игрушки, затем снова на неё, и многозначительно кивнул головой в сторону выхода. Ей это определённо не понравится, но сейчас ему хотелось остаться с экспериментом наедине. Часть охраны тут же, обойдя его по широкой дуге, вынырнула наружу, другая колебалась между протоколами работы и страхом нарваться на гнев самого доктора Сойера. Страх пересилил — через пять минут они остались наедине. Чарли сощурила глаза, спросила, всё ли с ним в порядке. Что он задумал натворить. Если бы он сам знал. Неоформившийся план плавал где-то на подкорке мозга, сформированный из ассоциаций и предположений, и, откровенно говоря, Харли не имел ни малейшей идеи, сошёл ли он уже с ума или это всё остаточное влияние общения с детьми. Как-никак именно они способны на самое безумное. Может, стоило попробовать и ему. Взмахом руки он указал на ненужность дальнейшего содействия и повторил этот жест, когда Чарли уже попыталась сказать что-то, наверняка на тему опасности оставаться с экспериментом наедине, после чего вздохнула и сдалась. Дверь захлопнулась за ней и, слушая несколько поочередных щелчков замков, Харли медленно прошёлся вперёд, вдоль прикованной к столу и мгновенно напрягшейся руки. Приблизился к пушистой голове. Глаза-бусины не прекратили своего наблюдения за каждым его движением. — Итак. — выдохнул он, и красный газ, мощно впитавшийся в шерсть за десятки раз использования оного для усыпления эксперимента, едко впился в его глаза под линзами очков. — 1170. Нам с тобой нужно серьёзно поговорить. Хагги не ответил. Ещё бы. Строптивый ребёнок разговаривал только с Эллиотом и своей любимицей Кисси Мисси. А остальные были больше не достойны такой милости, не так ли? Ну ничего, он его разговорит. — Как прогресс с улучшением твоего поведения? — тишина. Харли постучал ногтем по краю стола. — Я так понимаю, стоит на месте? А знаешь, что может резко ускорить его развитие, м? Шаг, шаг, снова шаг. Он полностью обошёл угол и теперь встал прямо у головы, угрожающе нависнув сверху. Из клыкастого рта вырвалось предупреждающее рычание. За его спиной, Харли не сомневался, мигает красным камера. — Например, если я запрещу вам всем общение в Тюрьме? Почему бы и нет, то место всё равно показало свою ненужность для меня, пусть его используют только для хранения выброшеного на помойку хлама. Полка, так вы это называете? Да, почему бы и нет. Ты же согласен со мной, 1170? Тишина. — Или, быть может, тебе мало психологической накачки, тебе так хочется ощущать себя особенным? Несломимым? Ты правда уверен, что тебе это удастся? Шерстяная лапа дёрнулась, сжимаясь в кулак и выпуская когти, но ремни держали крепко. Терпение и терпимость. Он добьется большего, если не будет вестись на жалкие провокации. Терпение. И. Терпимость. — Или мы можем обойтись без всего этого и договориться как взрослые люди. — не сдавался Сойер, продолжая свой обход. Медленно продвигаясь вдоль прикованного тела он то и дело проводил пальцами то по коже ремней, то по голубой топорщащейся шерсти. — Видишь ли, я могу подумать о том чтобы не исполнять эти угрозы и закрыть глаза на твоё омерзительное поведение, если ты в ответ предоставишь мне нечто равнозначное. Например, о чём вы так самозабвенно щебечете с Прототипом. О чём таком интересном он говорит со всеми вами и отказывается со мной. Какие секреты он таит. Как, черт подери, в конце концов он сбежал из самой охраняемой камеры завода! Он остановился, и пальцы, постукивающие по поверхности, яростно сжались в кулак, когда вместо ожидаемого страха в человеческом взгляде позади игрушечных бусин он увидел удивление, перемежающееся с чем-то ещё, чем-то крайне неприятным, обещающим тонну проблем, чем-то таким, с чем Харли ожидал столкнуться в самую последнюю очередь от зашуганного всеми возможными способами эксперимента. Насмешкой. Да как он посмел?! Ему хотелось закричать, хотелось обвинять, что именно этот дрянной мальчишка виноват, что между ним и Эллиотом начался разлад, что он встал как камень преткновения и потому обязан взять на себя ответственность, но крики задохнулись в его горле и Харли только беззвучно открыл и закрыл рот. Его начало трясти. Мантра, так хорошо работавшая совсем недавно, резко исчерпала всякий благостный эффект. Висящая с левого бока камера продолжала мигать, а люди за защитным стеклом толпиться. Но он не мог позволить себе сорваться. Идея, такая призрачная, когда только появилась, теперь сформировалась достаточно и Харли увидел в этом настоящую возможность если не возобновить общение с Эллиотом, то хотя бы вызнать через игрушек о чём он вообще с ними говорит, в чём мог по случайности проколоться. Даже на первый взгляд не важное. У детей довольно избирательная память, но, как выяснилось, если их разговорить они способны выдать бесценные сведения, сами того не понимая, и Сойеру чхать хотелось на то, что в телах игрушек их психика могла непоправимо разрушиться чтобы они были и дальше в состоянии на подобное. Ему начхать если это сработает. Камера. Эта чёртова камера у потолка. Она всё портила. Придётся рискнуть. Его рука упёрлась о операционный стол в сантиметрах от синей шерсти и Харли опустился, настолько низко, насколько позволил в последнее время всё сильнее барахлящий инстинкт самосохранения, шевеля ворсинки своим дыханием. — Слушай сюда, Оливер, и слушай очень внимательно. — прошипел он на пределе слышимости. — Мне плевать, что ты там надумал о себе, обо мне, о своём дражайшем Эллиоте, но вы не понимаете, на что нарываетесь. Пока я контролирую ситуацию вы ещё можете наслаждаться благами жизни, даже скудными, но хоть какими-то. Но если я срочно не принесу руководителям новую ценную информацию, — любую, теперь мне уже плевать! — то они заберут управление себе, управление над вашими же жалкими жизнями, и вы будете умолять меня сделать хоть что-то, но я уже физически не смогу! А всё из-за вашей общей упертости! В конце его голос сорвался на хриплый, злой шелест. Он не заметил как его рука почти сжалась в кулак, впиваясь пальцами в поверхность стола, как очки сползли на кончик носа, как напряглась каждая мышца его лица в ожидании ответа. Но чего он совершенно не ожидал, так это смеха. Поначалу ему показалось, что у него что-то с ушами. Что ему мерещится. Но потом глаза, настоящие глаза ребёнка внутри этих безжизненных бусин, сощурились, а клыкастая пасть разомкнулась, и на долю секунды Харли позволил себе поверить, что они достигнут соглашения — но затем раздалось хихиканье. Искаженное шумами, насмешливое, с каждой секундой набирающее децибелы, перерастающее в настоящий хохот, который вскоре залил собой всю операционную и заскрипел внутри черепа Сойера подобно наждачке, трущейся по стеклу. Он отпрянул. Настолько резко, что едва не запутался в ногах. — Ты… боишься! — раздалось между вспышками истерического смеха, и у Харли проскребла по спине волна мурашек: эксперимент всё-таки заговорил с ним, и искусственно заниженный тембр детского голоса вызвал иррациональное ощущение неправильности, неприятного липкого напряжения, волной иголок прошедшегося вдоль его конечностей и застрявшего где-то в груди, мешая сделать вдох. Ноги превратились в холодную, не подчиняющуюся его воле массу, самовольно пятясь от стола, когда Хагги взбрыкнул, рванул вверх всем телом и сумел освободить достаточно пространства чтобы поднять голову. — Ты боишься, потому что тебе нечем нас контролировать! — задребезжала новая волна скрипящего смеха. — Нам больше нечего терять! Последний шаг и спина упирается в металл запертой двери, а карточка назло застряла в нижнем кармане халата и отказывалась вылезать из скопившегося там мусора. Сойер не понимает, что заставляет его дыхание останавливаться, идти рябью, подозрительно напоминающей подступающую панику, его взгляд бегает от уже убранных трубок анестезии с успокоительными до монструозной морды созданного его руками существа. — И ты никогда ничего не получишь! Ремни затрещали. Рука Харли наконец нащупала пластик карточки. Писк, и он проваливается в удушающий затхлый воздух коридора, а из операционной нечеловечески визжит эксперимент, и кровь комками останавливается по всему его телу, вызывая судорогу одновременно и облегчения, и неизгладимого ужаса от того, какое безумство он сейчас натворил. Харли успевает выскочить и захлопнуть за собой тяжелые двери. Он толкает их руками даже когда защелкнулись все замки. С трудом, бессвязно дышит, не позволяет себе обернуться и посмотреть на охрану, на застывшую в шоке Чарли, и только спустя минуту оборачивается на стекло. Чтобы обнаружить, что Хагги и не собирался никуда вырываться. Он клыкасто усмехается, смотря прямо Харли в глаза, а красный дым повалил со всех щелей, неспешно усыпляя его. Доктор Мофф уже спешит к нему и совсем не участливо спрашивает, с каких пор он спятил настолько, чтобы совать голову в пасть эксперимента, но Сойер стискивает зубы от вернувшейся в трёхкратном размере ярости и отмахивается от её глупостей, вылетая из помещения. Всё. На сегодня с него точно хватит. Его решили окончательно доконать. Ему абсолютно наплевать на его внешний вид, на то, с какой скоростью он мчится мимо камер и операционных, подчинённых, проносится подобно урагану и сметает на пути всех пока не грохочет дверью своего кабинета и не обрушивается в кресло, полностью опустошённый. Почему у него никогда ничего не может идти как ему хочется? Почему ему не могут просто пойти навстречу, один, мать его, единственный раз в жизни? В груди продолжало колотить барабаном, но сил не осталось. Харли остервенело уставился на ненавистную папку, оставленную им перед обходом. Лучше бы взялся именно за это, а не опозорился перед столькими людьми, так ещё и, что самое страшное, показал слабину перед экспериментом. Так легко ему это точно не забудут. Сойер уже ядовито предвкушал, каково теперь станет брать под контроль Хагги после того как тот понял, что он, все они, нужны Харли. Не просто для научного прорыва. Он кисло, обреченно усмехнулся. Да, они нужны ему, чтобы добраться до Эллиота. Угрюмо пройдясь пальцем по корешкам, Харли невольно вспомнил об аналогии, что так не вовремя влезла в его мозг десятью минутами ранее и стала причиной его сумасбродства. Поскрёб бумагу. Мэттью. Если ускорить процесс его превращения в эксперимент, возможно, договориться конкретно с ним было бы проще. Он настроен на открытое общение. Возможно даже надавить на его комплекс спасателя, внушить желание защитить остальных. Но почему-то… почему-то это ощущалось… неправильным. Харли не хотел с ним так поступать. Наоборот. Мальчишка мог пригодиться и в нынешнем виде. Возможно… возможно, если дотянуть до его совершеннолетия, его получится забрать в свой отдел? Толковых, порядочных, знающих свое дело людей ему безумно не хватало. На ум мгновенно пришёл образ Уайта и Харли передёрнуло от отвращения. Нет, нет, точно нет, если есть возможность найти кого-то на замену стоит хотя бы попытаться. Он поднял папку с так и не подписанными отчётами. Некоторые из них были ещё даже не начаты. Медленно, Харли пролистал страницы пока не добрался до фамилии Халларда. Достал три электроэнцефалографии с тестирования на Игровой станции этой недели. Затем собственноручно заполненные листы заметок о его прогрессе. Долго всматривался в строчки. Красиво оформленные заключения. Колебался. Настенные часы мерно отбивали ритм. После семьдесят восьмого щелчка секундной стрелки он положил отчёты в стопку к фамилии Невидсон. Завтра он подделает графики для них обоих.

***

План развалился на куски, не успев начаться. Никакая игрушка не желала поддаваться. Часть слишком глупа, чтобы принести ему пользу даже при согласии на сотрудничество, — и, увы, в эту категорию попал и по-звериному преданный Бокси-Бу — остаток же, наоборот, слишком умён и изворотлив. И Оливер был прав — Харли не может пытать их физически или вовсе убить. Они собственность предприятия. В них вложены тысячи долларов. С него самолично сдерёт шкуру сначала Риттерман, а затем и Пьер, стоит ему хотя бы подумать о таком расточительстве. А это означало, что он обязан либо ждать пока они сломаются, либо договариваться любой ценой. И времени у него совсем не осталось. Каждый раз он приходил и каждый раз бесцельно всматривался в сумбурно бегающих по площадке Тюрьмы игрушек. Выискивал слабое звено. Того, кто сдастся первым. И они, будто шестым чувством ощутив его намерения, не сговариваясь принялись его игнорировать. Перешёптывались едва слышно или играли в игры, где достаточно обычных криков, из которых Харли ни черта не сумел бы почерпнуть даже при большом желании. Эти гадёныши мстили ему за то, что он запретил Эллиоту к ним приходить. Портило ситуацию вкрай ещё и нарастающее пренебрежительное отношения к нему Уайта и подобствующих ему врачей. Либо Бруно оказалось мало урока с принудительным наказанием в виде отработки в отделе создания пластика для Мамочки Длинные Ноги, либо, что хуже, они сговорились подобно игрушкам и открыто показывали своё презрение путём недобросовестного и медлительного выполнения поручений, участившегося перешептывания уже даже не у Сойера за спиной, а практически в открытую, прозрачных насмешек над его неспособностью взять ситуацию под контроль и оспаривания всего, что они только могли оспорить. Как некстати он вспоминал тот разговор, тот осторожный взгляд, которым его окинула доктор Мофф, интересуясь о его самочувствии, и желание рвать и метать подскакивало до небес. Ему хотелось пустить в расход каждого. Если они видели в нём исключительно разъяренного проигрышем зверя — он даст им именно то, чего они так хотят. Точнее… дал бы. Харли с клокочущим бешенством признавал, что его удерживал навязанный руководителями регламент. Он ненавидел, что их тиски сжимались сильнее день ото дня. И что всё это исключительно его вина. В попытках отвлечься он вернулся к наработкам научных статей, памятуя, что дата конференция неумолимо приближалась, до марта предстояло доделать огромное количество анализов и тестов, а уже проделанные валялись среди его заметок разрозненным и сумбурным комом информации. Подумать только, скоро пойдет второй год его работы в Весельечас. Время утекло подобно бурной горной реке. Практически две сотни экспериментов, бессчетные часы в операционных и перед камерами пациентов. Потому нельзя позволить, чтобы всё это оказалось впустую. Харли покопался в ящиках стола и вытащил старые статьи. Те самые, с прошлой конференции, и до неё, и более новые, написанные между тогда и сейчас, и надежда, что где-то среди их заголовков окажется его собственный, до сих пор угасла не окончательно. Главное поставить себе чёткую цель и идти к ней, отринув все мешающие эмоции, а их накопилось уже немало. Впервые за бог знает сколько времени отправившись в производственную часть исследовательского отдела Харли надеялся, что это поможет ему освежиться. Что небольшая смена деятельности положительно скажется на его держащихся на честном слове нервах. Подчинённые Риттермана, очевидно, выдрессированные им не хуже чем сотрудники самого Сойера, расходились в стороны, и это уже служило достаточным показателем насколько из рук вон плохо он сдерживал свою рвущуюся наружу бессильную ярость. Кто-то оглядывался. Кто-то перешёптывался, стоило им подумать, что Сойер не услышит их с расстояния. Кто-то делал вид, что его не существует. Ничего не меняется. Хоть какая-то стабильность в его жизни. Харли остановил свои брожения кругами только когда заприметил команду, торопливо готовящую один из цехов для создания нового Большого Тела. А вот это нечто по-настоящему любопытное. По необъяснимой причине ему прежде не доводилось видеть сам процесс. Только результат, с которым в дальнейшем продолжала работать уже его личная команда, перемещая в определённые ячейки специально подготовленные органы или аппаратуру, и к своему стыду Харли довольствовался только знанием, что Риттерман добился создания функционирующей смеси из живой плоти и плюша, шерсти или пластика благодаря прорыву в изучении макового экстракта. Точно так же как подобного, но в другом направлении, достигла и доктор Мофф. Панорамное окно давало превосходный вид на открывшуюся картину — и Харли с неожиданным любопытством, медленно, но верно утихомирившим злость, всматривался в то, как персонал наполняет исполинские ёмкости структурным гелем и маковым экстрактом, а отдельные, не менее массивные, ярко-оранжевой и жёлтой шерстью; как другие подтащили к нужному месту вогнутую стальную форму — вытянутые конечности, длинное тело, собачий хвост и уши; как кто-то открыл краны и плотная жижа потекла по трубам, а в то же время сотрудники в защитных жёлтых костюмах принялись распылять из шлангов сложный узор цветной шерсти, который намертво скрепится воедино, когда сверху зальётся жидкий раствор. Теперь всё плавало под мутной аловато-пурпурной жидкостью. Третья группы в защитных костюмах подвезла каталки и Сойер нахмурился, увидев их содержимое. Кости и мышцы на одной и титановые протезы в перемешку с различными металлическими и полимерными материалами, среди которых Харли отчётливо узнал дакроновые сосуды, используемые обычно как замена негодным из тел пациентов. Ему не хотелось знать, из кого конкретно добыли содержимое первой тележки. Совершенно не хотелось. Мышцы и кости плавно окунали в маковый экстракт, чередуя какой-то неясной со стороны схемой из паутины сосудов, чтобы в оставленные пустеющие участки уложить увесистые титановые заменители неестественно длинных костей конечностей, позвоночника, рёбер, отсутствующего у людей хвоста, а затем, пока жидкости не начала затвердевать, болтами и скобами соединить между собой всю эту причудливую композицию. Пугающее и одновременно завораживающее зрелище. Он… как там говорил Кевин? Да, точно, залип. Он залип на наблюдение за этим кропотливым процессом. Настолько, что окончательно потерял ход времени. Остаток процедуры Харли наблюдал, будто в тумане — он видел как группа людей принесла вторую часть формы, как её уложили поверх заполненной первой, из которой уже выпирали наружу все скелетообразующие элементы, которые осталось разве что окунуть в новую порцию экстракта, но мыслями он витал где-то далеко. Харли не мог отделаться от мысли, на что ещё способны все эти производственные машины. Могут ли они подобным принципом создать… настоящее человеческое тело? Или органы? Или что-угодно органическое? Вряд ли он когда-либо получит ответы на эти вопросы. Чёрта с два Риттерман позволит ему совать нос дальше комнат наблюдения. Готовое тело игрушки ДогДэя дружно покатили в дальний край цеха, где, вероятно, оно и пробудет до полного застывания. А затем будет отправлено в лаборатории, где подчинённые Харли продолжат доводить его до идеала, пока сам Харли определяется, кому посчастливится оказаться внутри. И именно в этот момент он решил, что пришёл в норму достаточно, чтобы суметь вернуться к непосредственным обязанностям без грызущего желания проткнуть скальпелем горло первого встречного. Путь наверх занял непозволительно много времени, но в этот раз Харли был не против — часы показывали половину шестого, а, значит, к моменту его прихода в Приют из Игровой Станции вернутся дети вместе с Квинном. Хотя бы один этот факт радовал не меньше, чем успокаивало медитативное наблюдение за работой исследовательского отдела. Потому, ступив внутрь фуникулёра, ещё какое-то время, совсем ненадолго он оставался в приподнятом расположении духа. «Ничто не доставляет мне больше радости, чем дарить детям улыбки. Я счастлив быть тем, кто пробуждает в них надежды и мечты. Ведь только надежды и мечты помогут нам создать лучшую версию мира. Мир, где детям нечего бояться. Где дети живут под защитой. И вообще — без детей не было бы ни этой компании, ни игрушек. Эти дети созданы, чтобы улыбаться, чтобы любить. Они заслуживают жить дома, в безопасности.» Сойер скривился, отворачиваясь к окну подъёмника. Отлично, настроение опять ни к чёрту. Что за нелепые слова. Сколько бы ему ни доводилось ездить туда-сюда на этой канатной дороге, насколько бы ни въелись в его мозг эти приторные жизнерадостные строчки, но тем не менее они вызывали одинаково жгучую волну тупой ярости и отвращения. Насколько непробиваемо тупоголовым нужно быть, чтобы верить, что позитивный настрой спасёт тебя от любых проблем? Что кто-то вообще способен создать систему, в которой ни один ребёнок не будет страдать? Не останется в одиночестве или, что гораздо хуже, на попечении семей, которым на них плевать, которые не заслуживают зваться родителями? И насколько лицемерно говорить такое, при этом избавляясь от любых «неправильных» детей? Кто недостаточно добр или счастлив, кто не разделяет идеологии большинства? Неужели они не заслуживают, как он говорит, «жить дома, в безопасности»? Одна часть Сойера жаждала узнать ответы на все вопросы. Другая в ужасе запирала на десятки замков саму эту идею, боясь услышать слишком, слишком жестокий ответ. В кафетерии подростки и воспитатели расступались, чтобы дать ему дорогу, и у Харли вновь заскребло на душе от мысли, насколько паршиво он должен выглядеть, если такая реакция стала уже практически повсеместной. Он скупо ткнул пальцем в выпечку на витрине и поспешил прочь, на ходу вскрывая упаковку и машинально проверяя содержимое. Старая привычка вернулась. Харли напряжённо выдохнул носом, но это едва ли помогло, потому он принялся оглядываться по сторонам, выискивая снаружи здания детей помладше, среди которых мог оказаться Квинн. Одна группка сгрудилась вокруг вопящего какие-то дурацкие игровые правила парнишки, для пущего эффекта забравшегося на горку и размахивающего бог знает откуда раздобытой искусственной сосулькой, скорее всего украденной с какого-то карниза. Незнакомое лицо. Неприятный, слишком броский и кричащий. Наверняка новичок. Харли бы не удивился, окажись это тем самым Джереми. Он сделал себе мысленную пометку проверить первые результаты тестов на умственные и физические способности, пусть первое впечатление и вызвало лишь тупое раздражение. Радостно смеющийся всклокоченный комок врезался в его живот настолько неожиданно, что Харли пошатнулся, беззвучно вскрикнув, очки чудом не слетели с его носа, и ему пришлось шагнуть назад для устойчивости. Раскиданные по карманам инструменты звякнули друг о друга. Несносный ребёнок. — Если в следующий раз я всё-таки упаду — пеняй на себя. — проворчал Харли, но его рука уже потянулась пригладить растрёпанные патлы. Квинн хихикнул. На секунду сжал его в объятиях, а после отступил, не переставая улыбаться. — Но вам же нравится! Если бы не нравилось, то не разрешали бы. Харли определённо стоило задуматься над тем, чтобы научить его манерам. Почему-то каждый раз он умудрялся напрочь забыть об этой идее. — Но у всего должна быть своя мера. Как успехи сегодня? — Вот! — ему в лицо ткнули бланком, заполненным вычурным почерком Стеллы. Отличные результаты. Координация движений улучшается с каждой проверкой. Невероятные способности в ориентировании вслепую и под психологическим давлением. Социальные навыки стоят на месте. Вся графа личных комментариев экзаменатора исписана возмущениями о том, насколько отвратительное влияние Сойер оказывает на юный разум. Как тяжело заставить Квинна прекратить убеждать каждого новенького воспитателя в Приюте о его «особых связях», чтобы те разрешили ему прогулять уроки или выдали несанкционированные Стеллой вещи. Как негативно это сказывается на его общении со сверстниками. Харли хмыкнул себе под нос, пряча бумагу в карман. — Молодец. — мягким, ненавязчивым прикосновением к плечу он подтолкнул Квинна вперёд, намекая, чтобы они не стояли посреди дороги на всеобщем обозрении. — Только постарайся поменьше оправдывать свои забавы тем, что я это разрешил, ладно? Сейчас не лучшее время. Я был бы не против в обычной ситуации, но сейчас… — Харли неопределённо махнул рукой и едва не задел свисающую с фонарного столба гирлянду. — Скажем так, слишком много людей уже настроены по отношению ко мне не особо положительно и если ты продолжишь, то они используют это, чтобы мне… навредить. А если мне навредят, то я не смогу проводить с тобой время, понимаешь? Тебе же этого не хочется? Квинн хотел было возразить, уже открыл для этого рот, но настолько же быстро захлопнул его, опуская голову. — Не хочется. — Я не злюсь на тебя за это и хочу, чтобы ты это помнил. На самом деле, — уголки губ Харли приподнялись в лёгкой улыбке. Пока никто не видит. — Мне приятно твоё желание таким образом показать другим детям и взрослым, что у тебя есть кто-то, кто о тебе позаботится. Кто тебя защитит. Я могу это понять, потому что… Потому что у меня самого такого человека не было никогда. Он замер, и Квинн затормозил рядом, непонимающе уставившись ему в лицо. Харли заставил себя проглотить внезапно вставший поперёк горла ком. — …потому что такие дети как ты уже многое потеряли в жизни и многим из вас нужна надёжная фигура взрослого. Я скорее не ожидал, что сам стану такой фигурой вместо воспитателей или учителей. Вот и всё. Взгляд Квинна цепко впился в его подуставшее, но искреннее выражение, на мгновение он закусил губу. — Вы значительно лучше любого воспитателя и учителя! — Конечно я лучше. Но я не это подразумевал, маленький льстец. Мальчик вновь захихикал, когда ладонь Харли с силой взъерошила его копну волос, явно пропустив все нравоучения мимо ушей. Как обычно. И почему только Сойер смотрит на это сквозь пальцы? Недалеко от них кто-то из сотрудников Приюта прикрикнул на всё ещё горланящую кучку детей, которых, судя по раздражённому тону того человека, их новый главарь уговорил похитить с крыш ещё больше искусственных сосулек. Те дружно рванули врассыпную. Другой сотрудник пригрозил им кулаком и продолжил сматывать в корзину на земле мишуру и снимать приклеенные трафаретные звёзды и снежинки. Его коротко потянули за рукав и только в этот момент Харли осознал, что засмотрелся, слишком плотно сжав в руке ту самую булку, которую совершенно забыл отдать Квинну. Мальчик проследил за его взглядом и неожиданно тоскливо вздохнул, принимая раскрытую упаковку с маковой булочкой, коротко подняв глаза для одобрения — и Харли кивнул, подтверждая, что проверил еду заранее, внутренне удовлетворенный молчаливым согласием мальчика без лишних вопросов принять этот своеобразный ритуал, так необходимый Сойеру в моменты нервного напряжения. — Скоро всё уберут. — прожевав кусок, произнёс тот. Харли пожал плечами. Его праздничные волнения, откровенно говоря, только напрягали. — Не страшно. Потом украсят к Пасхе. Дню Независимости. Дню Благодарения. И так далее. Они в любом случае повторяются каждый год, не за чем грустить. — Но каждый год всё разное! — не унимался Квинн. Его лицо насупилось, он откусил кусок поменьше и долго жевал, опустив глаза, и Харли даже показалось, что на него обижаются: настолько долго длилась пауза. — И я так и не покатался с вами на катке. Вы постоянно заняты. Так вот в чём дело. Харли поднял глаза к искусственному освещению у куполообразного потолка, к искусственным облакам и декорациям. Ни малейшего представления, как правильно ответить на такое обвинение, у него не было. Это же такая глупость! Только дети могут страдать из-за мелочей и оставаться абсолютно спокойными перед лицом ужасающего. Харли невольно задумался о себе в его возрасте, его увлечении естественными науками, какой трагедией для него было не суметь пробраться в музей, прикинувшись частью экскурсионной группы богатеньких школьников с оплаченными билетами. Или как он откладывал последние гроши для покупки медицинских атласов и тренажёров, предпочитая несколько дней сидеть на сухом пайке, чем не получить «отлично» по предмету. Покататься вместе на катке могло быть похожим желанием Квинна. Возможно… только возможно, Харли мог один-единственный раз подыграть. Ничего страшного в этом нет. — Я правда постоянно занят. Если бы я хотел увиливать я бы придумал оговорку получше, чтобы тебя не расстраивать. Давай так: как насчет того, что я попробую найти свободное время, может через пару недель или месяц? Идет? — Но через месяц наш каток разберут, так не честно! — Ладно-ладно, — он приподнял руки в примирительном жесте, сдаваясь. — Я что-нибудь придумаю. Обещаю. Ты мне веришь? — Угу. Квинн снова накинулся на булочку, но потихоньку, исподтишка, бросил взгляд сначала раз, затем другой, и Харли не выдержал на третий: — Ну что ещё? — А можно… ну… раз уж мы пойдём кататься… — Не тяни. Чего ты хочешь? — Можно вы возьмёте меня с собой наверх? Поначалу вопрос поверг Харли в ступор. Он проморгался, всем корпусом повернулся в сторону Квинна, уповая, что просто не расслышал или тот объявит как смешно он пошутил. Но выражение его лица не менялось. Сосредоточенное, выжидающее, с этой наивной детской надеждой. Весь рот и щёки измазаны маковыми семечками. У Харли потребовались все моральные силы чтобы отвернуться и попытаться мыслить трезво. — Ты же знаешь, что это против правил. — тихо начал он. Даже не видя, он знал: надежда на лице Квинна почти полностью потухла. От этого сердце сжалось болезненной судорогой. Он поспешил добавить: — Я просто хочу чтобы ты знал, что я ничего не смогу обещать. У меня сейчас… напряженные отношения с руководством и если они узнают, что я такое вытворил… — А если они не узнают? — Это… сложнее чем тебе кажется. Мальчик совсем поник. Его руки дрогнули и он опустил булочку, уставился на свои ботинки, и, казалось, ещё секунда и он шмыгнет носом. Харли замялся. В нём боролись здравомыслие, звенящее в черепе о последствиях такого наглого нарушения всех мыслимых и немыслимых правил, и желание осчастливить мальчика. Но ведь обычное обещание никому не навредит, не так ли? — Хорошо, я согласен. Я попытаюсь что-то придумать. Никто не узнает. Как по щелчку пальцев грусть испарилась с лица Квинна и тот схватился за рукав Харли с таким сильным рывком, будто желал оторвать вместе с рукой. — Спасибо! Спасибо огромное! — завопил он с таким восторгом, что Харли тут же прижал ладонь второй руки к его лицу и зашипел. — Тшшш! Прекрати! Я же говорю, никто не должен знать! Квинн тут же захлопнул рот. Его глаза тем не менее искрили искренней благодарностью. Почему-то у Харли закралось ощущение, что сейчас его бессовестно обманули. Эта мысль не покидала его и когда он проводил Квинна в его комнату, и когда, прикрывая за собой дверь, напоследок снова пообещал, что обязательно подумает над тем, как исполнить желание мальчика, и когда после он направился в главное здание за бумагами о будущих подопытных. Прервала размышления табличка на офисной двери. Новая табличка. Вместо имени доктора Кларке. Молодой незнакомец передал ему все документы и попытался завести беседу, но, вопреки привычкам, Харли даже не рявкнул на него за это — образовавшаяся внутри странная пустота поглотила мысли и он ушёл, проигнорировав все вопросы, слепо уткнувшись в отчёты, перебирая их в руках и читая каждый, так и не осмысливая содержимое. Он никогда не считал себя человеком, кого бы заботило благосостояние его коллег. Наоборот, чем меньше прямой конкуренции, тем лучше. Это подтвердит любой хирург. И всё же… Надо не забыть разузнать, что же случилось. Знакомое лицо на фотографии выхватило его из вихря размышлений. Харли поправил очки, вчитываясь. И доктор Кларке разом вылетел у него из головы, стоило ему сложить слова в предложения. Харли затормозил на крыльце здания, пальцы помяли края бумаги, но ему уже всё равно. Он держал в руке оповещение о том, что мальчика по имени Джереми нельзя в дальнейшем привлекать к тестированию на Станции, так как им заинтересовалась семья для усыновления, и та глубокая, уже практически уснувшая окончательно часть него по имени ненависть вскинула голову и зашипела, заплевалась ядом от одного только этого требования. Какая мерзкая, жестокая ирония судьбы. И это повторяется снова, и снова, и снова. В памяти всплыл яркий образ Квинна, который столько лет был не нужен никому только потому что чтобы совладать с его характером требовалось уметь перенаправить его энергию в правильное русло и разрешить ему самовыражаться. Или Кевин, в котором один только Харли разглядел способности к поразительной наблюдательности и обучаемости прикладным навыкам, но которого всегда списывают со счетов из-за его несдержанности. Или Мэттью, прирождённого лидера, умеющего найти подход к людям, но кого удобно не показывать лишний раз потенциальным родителям, потому что иначе воспитатели в Приюте лишатся бесплатного «сотрудника», что выполняет их же работу по заботе о детях лучше них самих. Или чёртова Теодора, пусть Харли и презирает всем сердцем тот факт, что Эллиот предпочёл ему этого мальчишку — и именно этот факт и подтверждал неутешительную статистику, что такие проблемные дети мешались под ногами у всех, а обращали внимание на них только в особых, крайних случаях. И теперь он видит, как новенький, такой же никому не нужный ветреный придурок, получает семью быстрее кого бы то ни было другого. Просто потому что он шумный. Энергичный. Лезет, куда не просят. Даже не пытается разобраться в местных порядках. Самоуверенный наглец. Заполучил всё, когда другие не получают ничего. Это его совершенно не касается. Это не должно его касаться. Если он позволит потоку мыслей унести себя дальше, то это приведет к ужасным, ужасным последствиям, он собственными же руками усугубит и без того ужасное положение, Стелла его возненавидит, он пойдет против тех самых здравых мыслей, что он высказывал Квинну пятью минутами прежде. Он пожалеет об этом ничуть не меньше, чем жалеет о том, как сорвался тогда перед камерой Прототипа и разрушил шаткий мостик их взаимопонимания. Но мальчишка не заслужил такого подарка судьбы. Он ничем не проявил себя, кроме раздражающего белого шума на фоне по-настоящему стоящих кандидатов. Всем должно быть на него плевать. Это… это несправедливо. Глаза Харли невольно поднялись от бумаги и заметались по площадке, по дорожкам, по улочкам, куда разбежалась толпа детей, и его зубы заскрежетали сами собой, когда он вновь выцепил среди них эту самодовольную физиономию. Да что он вообще о себе возомнил? Почему не ударив пальца о палец получил семью, пусть и наверняка безмерно безответственных и легкомысленных родителей подстать ему самому, раз они совершили настолько скудоумный выбор? Глупый мальчишка. Бездарный. Пустоголовый и готовый влезть в любую авантюру. Почему такие как он получают всё, когда другие — ничего? Он не заслуживает новой семьи. Харли скомкал в руке документ о его усыновлении. Новая семья никогда больше не увидит своего обожаемого Джереми. Стелла будет возмущена, она будет просто в ярости, — и на самом деле вполне справедливо — но сейчас Сойеру было всё равно. Слишком большая щедрость для мальчонки, который не приложил никаких усилий для того, чтобы понравиться кому-то, стать особенным. Игрушка Догдэя подойдет ему в самый раз. Твёрдым, быстрым шагом Харли направился прямо на него, отрывая из общей стопки прикреплённую скобой степлера анкету. Громко окликнул подростка по имени. С полдюжины других детей в страхе распахнули глаза, а кто-то и вовсе сразу рванул наутёк — уж они-то, в отличие от новенького хлюпика, ещё не знающего, чего или кого в этом месте лучше никогда не злить, прекрасно поняли, что плотоядная, далёкая от располагающей усмешка, растянувшая губы Харли, не сулила ничего хорошего никому, кто сейчас попадется ему под руку. Джереми остался в одиночестве ещё до того как Харли преодолел разделяющее их расстояние. С открытым ртом выслушал на ходу выдуманную Сойером байку о том, что ему срочно необходимо отправиться в медблок и сдать анализы. О том, насколько важна для Приюта забота о здоровье их подопечных. Что это процедура на пару минут. Он не успеет даже оглянуться. Схватил мальчишку за руку и резко потянул вслед за собой, стоило тому промямлить неуверенное «согласен». Молчал весь путь, будто не слыша ни единого заданного с детским любопытством вопроса. «Эти дети созданы, чтобы улыбаться, чтобы любить. Они заслуживают жить дома, в безопасности.» Хрена с два они заслуживают. И он проучит их всех. Он проучит этого зазнавшегося выскочку. И он проучит Эллиота. За то, что посмел нести такую чушь. Три дня спустя новая игрушка заняла пустующую камеру и закрыла ряды Улыбающихся Зверят. В тот же вечер Харли уже расхаживал перед стеклом комнаты наблюдений, насмешливо хлопая бумагами о завершении этого этапа проекта по прочной прозрачной поверхности. Злобное ликование не прекращало бурлить в нём на протяжении всех семидесяти двух часов. — Лог 26361. Знаешь, а я же не успел тебе рассказать, что получил потрясающий рождественский подарок, пусть и запоздалый! Подарки хороши тем, что ты никогда не знаешь, что получишь, за исключением, разумеется, когда делаешь их для самого себя, потому я и озаботился этим вопросом, дабы не остаться разочарованным. Может, спросишь меня, что это за подарок? Металлическая туша в углу камеры не дрогнула. Все паучьи лапы были плотно подтянуты к массивному туловищу, хвост обвился вокруг всей монструозной фигуры, но, вопреки ожиданиям, не начал заполошно биться о пол в нервном напряжении. Ни одна частичка тела не выказывала, что слова Харли достигли адресата. И всё-таки он не желал останавливаться. — Тогда не спрашивай, ведь я расскажу и так. Я позволил себе удовольствие наплевать на хотелки Стеллы и забрать у неё сопляка, которого она уже почти пристроила в хорошие руки! Забрать и превратить его во что-то, из чего, может быть, таки выйдет толк, если он снизойдёт до уровня обычных смертных и примет к сведению, что никто ничего на блюдечке с голубой каёмочкой ему приносить не будет и он обязан сам построить из себя что-то, достойное уважения! Удар кулаком по стеклу сопроводил последние слова и кривая, жестокая улыбка разрезала его лицо, когда ни одна металлическая пластина даже не дрогнула. Ни одна мышца. Ни на миллиметр. — Ну так что? Нравится тебе? — повысив тон, закричал он. Харли был уверен, что его глаза горят похлеще этих алых омутов, что так старательно прячут от него сейчас в углу камеры. — Давай, выскажи мне всё, что думаешь! Я же для тебя хуже живодёра, хуже тех помойных крыс с Полки, хуже серийных убийц и насильников, потому что мозги тех хотя бы могут поджарить на электрическом стуле, а я продолжаю делать то, что считал и продолжаю считать правильным! Правильным для будущего всего человечества! Но тебе же насрать! — очередной удар. — Насрать, потому что я «обидел» ненаглядного Теодора! — и вновь. — И ненаглядного Оливера! — и вновь. — И ненаглядного Джереми! Всегда кого-то другого! Но тебе было насрать, когда ты поступил так же со мной! Тебе всегда насрать, когда это делаешь ты, зато когда я заставил их заплатить по заслугам за то, что они не имели права заполучить вот так просто, когда благодаря мне они узнают своё истинное предназначение и осознают, насколько заблуждались, то в твоих глазах я буду становиться ещё большим монстром! Удар, и костяшки обжигает болью. Истошный крик обрывается резким воплем и Харли оступается, хватаясь за правую руку, шипя, рыча проклятия себе под нос, а листы бумаги небрежной кучей опали к его ногам из освободившейся левой. Он тупо пялится на них. Разбитые костяшки пульсируют и кровоточат, дыхание вырывается хрипом, его трясёт как от приступа. На полу, под бумагой, под отчётами о том, как Джереми-Так-И-Не-Ставший-Хартманом проходит первичную адаптацию к новому телу и вскоре будет отправлен для психологического внушения, виднеются куски разорванной фотографии и это окончательно выводит его из себя. Глаза будто жжёт изнутри. Свистящий выдох, рваный вдох, и снова, и снова, и его шатает с новой силой, когда выдохи и вдохи превращаются в смешки, напоминающие скорее икание, чем смех, но вот он уже откидывает голову назад и истерический, ничем не сдерживаемый хохот рвётся наружу из его глотки, рвётся до судорог, до спазмов подступающего удушающего кашля, но он ничего не может с собой поделать. Харли смеется, а внутри него разверзается пропасть опустошения — потому что ничто из того, что он сделал, не имело значения. Потому что Эллиоту в самом деле насрать. Потому что тот правда решил, что в этот раз меж ними всё покончено. Потому что он будет сидеть в своём блядском углу до тех пор, пока Харли не превратит в фарш всех его драгоценных сироток, а потом в фарш превратят его самого, потому что руководителям тоже насрать на причины его поступков, их интересует только найти возможности затянуть петлю на его шее чуть туже, чем прежде, а затем ещё, и ещё, пока Харли не задохнётся в ней самостоятельно. Он ненавидел их всех. Он ненавидел каждого и всех вместе взятых. Потому что он не ощущал, что победил. Вместо этого он ощущал, что самолично швырнул себя же в лужу грязи и от этой грязи ему не отмыться. Он ощущал ужасную несправедливость, зависть, когда Джереми досталось то, о чём другие, — о чём он сам — могли только мечтать, но теперь… Никакое чувство преисполненности и собственной полноценности так и не появилось, просто потому что он лишил мальчишку его шанса. Он не ощущал вообще ничего. Кроме омерзения. И опустошения. Принесло ли ему что-либо кроме несчастий превращение неудачно подвернувшихся под руку несчастных в плоды его извращённой фантазии? И вернёт ли это ему Эллиота? Нет. Как раз наоборот. Он окончательно порушил и без того развалившиеся, сожженные дотла мосты. Себе же в ущерб. И никто не толкал его на этот поступок. Он знал, что так будет. Он знал, что у него отнимут последние крохи автономной работы. Он знал, что ставит под угрозу их и без того шаткую связь с Квинном, которой теперь он и вовсе может лишиться. По совершенной глупости, импульсивному сумасшествию. И ради чего. Ради чего? Его смех сходит на нет, оставляя только жалкие всхлипы, и он уже не может вспомнить, что он пытался доказать. И кому. Настолько ли сильна его ненависть, что он готов продолжить идти по этому пути. И ненависть ли это вообще. В голове всё слилось в абсурдный, бессвязный ком бессильной ярости, жестоко требующей его продолжать, продолжать до тех пор, пока он не уничтожит вообще всё. Пока он не заставит пожалеть не только Эллиота, но любого, кто переступил ему дорогу. Лэйта, Эдди, Стеллу, Бруно. Любого. Он ненавидел совершать ошибки, ненавидел, когда ему тыкали ими в лицо, но ещё больше ненавидел, когда это даже не было необходимо — когда он видел всё сам. Понимал всё сам. Когда его окружали искусственно-жалостливые взгляды, жадно упивающиеся его чередой провалов, и их число непрестанно росло по мере того, насколько часто он выходил из себя и кричал, чтобы никто не смел даже подумать о том, что он теряет хватку. Но ещё больше он ненавидел молчание. То самое, любимое оружие Эллиота. Которым тот пользовался как точечными атаками зарина. Маленькими, незаметными, но смертоносными. Всегда беспроигрышно бьющими в яблочко. Харли никогда не научиться у него этому мастерству. Он уходит ни с чем, молча собрав с пола разбросанные бумаги, и его продолжает мелко трясти до следующего утра — до момента, когда он отключается от переутомления за рабочим столом, а через два часа его выбивает из сумбурного кошмара обжигающая пощёчина вперемешку с визгливыми криками Стеллы. Не выспавшийся, до сих пор на нервном подъеме, Сойер подскакивает и рявкает на неё в ответ. Она выплёвывает ему в лицо тираду, которую Харли давно может цитировать наизусть. Какая он безжалостная гнида. Чёрствый подлец, не осмелившийся даже предупредить её лично перед тем как поступить хуже последних ублюдков. Как он посмел перейти все возможные и невозможные границы её терпения. Как он посмел отнять у ребёнка самое сокровенное. Как он посмел. Как он посмел. У него звенит даже не в ушах, а будто напрямую в мозгу, а перед глазами плавают размытые очертания её взбешенного лица, и он прекрасно понимает, — снова, как и в прошлый раз — что ему есть что терять, что ему очень много чего можно потерять, но он зол, и он устал, и он сойдет с ума, если продолжит плутать меж трёх сосен, и теперь ему на всё насрать, потому он рычит, что она может катиться в ад, к тем самым детишкам, что важны ей только для картинки в рекламе и собственной изворотливой совести, и что он продолжит эксперименты в том виде, в котором хочется именно ему, и пусть она засунет своё мнение себе в зад. На их вопли сбегается минимум половина отделения, когда Стелла обещает, что он заплатит за эти слова, и Харли заранее знает, что это правда. Заранее знает, что она уже летит жаловаться на него своим голубкам. Прекрасно. Просто прекрасно. Ну и пусть. Теперь ему тоже насрать. Спустя ещё пару часов он рвёт и кидает в мусорку экстренный приказ Лэйта о запрете на несанкционированные руководством операции. Любые операции. И всем руководством. Всеми тремя. Потом он рвёт новый регламент процедур. Отмену гибких часов работы. Аннулирование практически всех распоряжений Сойера, включая порядки в Тюрьме и на Полке. Остановился он только на документе, отказывающем в распространении научных исследований за пределы фабрики «во имя избежания утечки секретов конкурентам». Остановился, потому что хруст ещё теплой после принтера бумаги отозвался хрустом у него внутри. Хрустом чего-то важного, какой-то збоившей, но прежде исправно работающей детали, которую бесцеремонно вынули с положенного места и переломали, растоптав. Уничтожив не просто его труд — сам смысл, почему он согласился на эту работу. Почему он повторял снова и снова, что цель оправдывает средства, ведь этой целью была глобальная, стоящая во главе угла медицины дилемма, а Харли считал и продолжает считать себя единственным достаточно квалифицированным специалистом, кто посмел быть уверенным, что эту дилемму решит. Что он будет успешно перемещать центральную нервную систему в другое тело и придумает способ как приживить её там. Что этот способ будет пригоден для радикального решения проблемы угрожающих жизни заболеваний на подобии рака. Он уже обо всём договорился. Он был уверен, что прорыв уже у него в кармане. Что его наконец признают. Оценят по-достоинству. Не сумеют больше найти поводов недооценить его вклад в будущее человечества. И этому не суждено произойти. Харли попытался, честно попытался снова прийти в ярость, но опустошение, обволакивающее, апатичное, такое же, какое подло настигло его у камеры Прототипа, сковало эмоции коркой льда. Он не мог пошевелиться. Не мог вдохнуть. Не мог призвать на помощь то, что прежде никогда не подводило — чёрную ненависть и жажду мести. Как будто они разом иссякли. Пуф! Растворились. Наверное, оттого что он знал причину их… теперешней бесполезности. О да, на примере Эллиота у него было много шансов понять и научиться. Какая жалость, что он не умеет понимать и учиться. А теперь уже слишком поздно что-то менять. И ведь он знал. Знал, но его тянуло вперёд с безумной силой, а рациональная часть подталкивала остальное к эскалации, ведь за всю жизнь он не знал других путей. Либо в эскалации конфликта победишь ты, либо победят тебя. Харли Сойеру многократно пришлось повторять этот урок прежде чем он начал выходить из него победителем. Но эта победа не ощущалась как победа. Это ощущалось как самая жалкая в мире попытка отыграться в ущерб всем своим интересам. Ненужная по итогу. Выиграл лужу чтобы проиграть океан. Мастер прозорливости, что ещё тут можно добавить. Можно было, разумеется, опять заявиться в кабинет Пьера и опять начать отстаивать себя, но Харли не настолько глуп. Это билет в один конец. Спасительный путь только один. И он уже прекрасно знает, какой. Информация от Эллиота. Он мог всё проиграть, но сдаваться не собирался. Возможно, опустошение даже сыграло ему на руку — не позволило совершить в порыве новые, губительные ошибки, а вместо этого посмотреть правде в глаза. Всё будет в порядке. Он со всем разберется. Чтобы применить свои разработки нужна информация от Эллиота. И чтобы уговорить разрешить ему выступить с лекцией на тему его передовых исследований в трансплантологии ему тоже нужна информация от Эллиота. В любом из случаев нужна информация от Эллиота. Нужно просто её получить. Просто. Теперь. Когда Эллиот его ненавидит. И имеет на это полное право. Просто. Куда проще сказать, чем сделать. Личные встречи, очевидно, либо исчерпали себя, либо необходимо было найти новый подход, если он намеривался вытащить Прототипа из его угла, а потому Харли принялся перебирать оставшиеся варианты поправить ситуацию. Которые уверенно заканчивались. Стратегия с сильными эмоциями перестала работать. Наоборот, она привела к ужасным последствиям, потому отныне её необходимо избегать. Можно попробовать подослать других врачей. Запросить разрешение на установку камер, что записывают не только изображение, но и звук — однако всё внутри Харли яростно противилось самой идее, что он добровольно позволит шпионить за своей работой, подслушивать любое неаккуратно брошенное слово, собрать еще больше компромата, а потому идея была тут же отброшена куда подальше. Но, помимо прочего, можно продолжить попытки с… переговорами. Да, это можно так назвать. Переговоры. С игрушками. До чего он докатился? Но на этом варианты заканчивались. Накатывающее приливами отчаяние вынудило Харли сдаться и снова начать навещать Тюрьму. Пусть теперь территория по праву принадлежала Риттерману и Харли не мог продвигать на ней удобные ему порядки, но находиться на ней ему никто запретить был не в состоянии. Из-за чего крайне быстро сложилось впечатление, что отныне он сидит там безвылазно, с упорством летящего против штормового ветра мотылька методично долбясь лбом в непробиваемую стену, возникшую между ним и Людвигом. Прототип не обращал на него никакого внимания. Заходя внутрь, он делал вид, что стоящий прямо напротив него на возвышении Харли это пустое место и сразу направлялся на площадку для игр. Где ложился спиной. И говорил чужими голосами. Последний пункт иррационально выводил Харли из себя на порядок сильнее остальных. К нему вернулись воспоминания. Даже если в первые часы или, максимум, дни, Сойер ещё мог с натяжкой поспорить, что для укладывания в голове всех воспоминаний потребовались бы усилия и время, а потому в их последнюю ссору Эллиот по инерции продолжал использовать другие голоса, но это не могло растянуться на недели. Он не мог не понять какой голос должен использовать. Но не использовал. И в голову Харли закрадывались подозрения, что исключительно чтобы подгадить, позлить, из чистого принципа оставить за собой последнее слово. У Сойера болели уши от того напряжения, с которым он вслушивался в разговоры на площадке, с замиранием сердца выжидал, больше походя на окаменевшую статую, чем на живого человека, и каждый раз его ждало разочарование, когда к концу дня ничего не менялось — Прототипа уводили обратно в камеру, а он так и не издал ни единого звука родным голосом. О том, что он в принципе начал говорить изрядно меньше, Харли вовсе промолчит. Говорить меньше, и тише. Подобно Хагги с Кисси, что замолкали с его приближением, Эллиот затихал, даже когда Харли приходил после того как тот начинал играть с другими игрушками и подкрадывался настолько незаметно, насколько это физически возможно. Будто у того были глаза на затылке. Всё чаще это казалось не последствием заразной паранойи, а правдивым фактом. Не зря же Эллиот предупреждал о возможностях этого тела, о которых не знает никто кроме него самого. И подтвердить или опровергнуть это подозрение теперь невозможно. Харли обратил внимание, что стоило ему вытащить из кармана диктофон, то разговоры смолкали окончательно, и, скрипя сердцем, прекратил пытаться сделать записи. Если им всем, в особенности Эллиоту, так претит эта мысль, то пожалуйста. Он позволит себе уступку. Позволит, чтобы не накалять конфликт. Всё-таки он учится на своих ошибках. Прототип разрешал игрушкам устраивать прятки вокруг его огромного тела. Прототип с противным скрипом царапал бетонный пол когтями, когда играл в импровизированный судоку или крестики-нолики с Мисс Делайт, после того как её состояние полностью стабилизировалось. Прототип бережно брал на руки рыдающих в три ручья экспериментов, так и не сумевших адаптироваться к новому существованию, и баюкал пока те не затихали, успокаиваясь. Прототип о чём-то едва слышно шептался с Хагги и Кэтнапом, и неизвестности почти удавалось заставить Харли броситься на прутья защитной решетки и закричать, чтобы они говорили громче. Прототип, будто зная об этом, чуя, видя своими чёртовыми глазами на затылке, начинал нервно бить кончиком скорпионьего хвоста по полу, вставал и уходил. Снова в противоположный от Сойера угол. Однако эти раздражающие уловки не помешали Харли заметить паттерн — с кем Эллиот предпочитает проводить большее количество времени. Кэтнап. Теодор. Ему стоило предугадать иронию ситуации перед тем как от обиды и ревности засовывать ненавистного ему ребёнка внутрь одного из своих любимых животных. Кэтнап, в отличие от остальных, обожал глумиться. Подстать настоящему коту. Его немигающие белые зрачки сужались в полоски, когда кончик его хвоста игриво подёргивался и он складывал морду на лапы, пялясь точно на Харли. Сыто облизывался, шевеля ушами. Подставлялся под руку Эллиота, когда тот приближался и укладывался под боком, коротко гладя его по голове. Часто безошибочно поворачивался в сторону Сойера, когда разговаривал с Людвигом, будто тема разговора казалась ему настолько забавной, что он не мог удержаться и не дать понять, что именно Харли упускает по своей же глупости. Даёт понять, что его исключили из этого маленького кружка по интересам. Теперь только он тут любимчик. Ему позволено быть рядом, и получать ласку и внимание, и быть тем, кого Эллиот не бросит, каким бы трудным ребенком он ни был, и отказываться ломаться перед речами мисс Гринн, потому что ему каждый раз вправят мозги на место, подбодрят, ещё и похвалят за смелость. Ему позволено всё. Будто в насмешку. Плевок в душу. Ведь Эллиот прекрасно знает, что Харли это понимает. И он бы вышел из себя, если бы снова и снова не напоминал, что ему придется жить с последствиями своей глупости. Но спустя две недели у Харли произошло озарение. А что если использовать Кэтнапа, чтобы передавать сообщения Прототипу? Он противился этой мысли до последнего. Пытался придумать что-то более действенное. Ему было противно от самой только концепции, что налаживание их отношений будет зависеть от жалкого ребенка в жалкой игрушке. Зависеть от мальчишки, что посмел стать заменой ему, Харли. Что мерзко щурился в довольстве, когда у Харли скрипели зубы и он бессильно цеплялся за прутья решётки. Или всезнающе улыбался и скалил зубы, когда им несчастливилось пересечься в Приюте. Недвусмысленно намекая, что он знает больше, гораздо больше, чем Харли способен себе представить. Вдруг он знает про Программу? Про то унижение, жестокое отвержение единственным дорогим для Сойера человеком. Или знает что-то о их разговорах? Или не что-то, а всё? Но в то же время он хотя бы выходит на контакт. Возможно… пусть и не с самим Сойером, но уговорить его выйдет. В этот раз он отступил, наблюдая напоследок, как Кэтнап щерится ему в спину, и с гордо поднятой головой удалился в свои лаборатории, петляя по извилистым, пропитанным маком коридорам в поисках первой попавшейся жертвы. Жертвы, как назло, отказывались высовывать носы из офисов и комнат наблюдений. Какой неприятный недостаток уже полюбившейся Харли с их стороны неестественной тишине. Но один всё-таки обнаружился. Неудачливо отвлёкшийся на начертание заметок на доске в комнате совещаний. То, что нужно. Харли с треском захлопнул за собой дверь. Врач, — скорее всего не из его отдела, иначе Харли узнал бы его даже со спины — вскрикнул, навалившись на доску, размазал все сделанные маркерами надписи в одну огромную кляксу и выронил фломастер. — Кт… До-Доктор С-Сойер? — его лицо поменяло цвет от красного к белому и обратно, когда он судорожно отлип от доски. — Ч-Чем я обязан вашим визитом? Отдел поведенческой психологии уже отослал до… — Феноменальная наблюдательность. — Харли шагнул вперёд, полностью игнорируя ненужные вопросы. Теперь он увидел имя на бейдже: Престон Виллард. Хоть где-то ему подвернулась удача. — Сколько человек на данный момент работает над акклиматизацией эксперимента 1188? Рот доктора Вилларда открылся и закрылся. От всё ещё не мог найти себе места, будто Харли самолично приложил его головой по этой самой доске. Соблазн взаправду исполнить это желание рос с каждой потраченной впустую секундой. — Доктор Виллард? Если вам так тяжело усвоить базовую информацию вы давно могли бы обратиться ко мне с просьбой провести краниотомию. — Нет-нет, не стоит! Я просто… не ожидал такого вопроса, вот и… — он сглотнул под раздражённо прищурившимся взглядом Сойера. — Сейчас только я и доктор Ньюман. — наконец выпалил он. — Экспериментов становится слишком много, чтобы мы успевали следить за ними всеми как прежде. А… для чего вам… — Мне без разницы, сколько человек для этого понадобится, но мне необходимо, чтобы ваша команда повлияла на Кэтнапа таким образом, чтобы тот стал более расположен к кооперации и при допросе мог бы пересказать правдивые сведения из их разговоров с 1006. Глаза доктора стали подобны блюдцам. Его рука, уже тянувшаяся к кипе бумаг на столешнице, будто он намеривался что-то в них показать, застыла на полпути. Оттенок лица окончательно побледнел до белоснежного. Раздражение, пока что только начавшее царапаться где-то в подсознании, неприятной колючей вспышкой разлилось в висках, и Харли скорее догадался, чем физически почувствовал, как его лицо скривило гримасой. Пусть этот мягкотелый сопляк только посмеет возразить. Поставить под сомнение его идею. Пусть только попробует и Харли задушит его этим разноцветным ремешком от бейджика, коряво болтающегося на шее, ещё до того как его сомнения достигнут языка. — А также, — добавил Харли, пока доктор Виллард потерял дар речи и не мог его перебить. — Чтобы он согласился быть… проводником в моём общении с 1006. Немыслимо, но от этих слов лицо Престона перекосил настоящий ужас. — Я… я… но он… они… Я не… Он же никогда не согласится! — истерично выкрикнул он в ответ. В его глазах плескалась нарастающая паника, его задёргало в стороны, и Харли в недоумении, перемежаемом недовольством, скептично приподнял бровь, когда тот заломал свои руки. — Ваша работа заключается в том, чтобы заставить каждого из них слушаться. И соглашаться с тем, что им говорят делать. — Дело не в этом! Такой метод груб, он ломает их личности, даже у тех, кто сопротивляется. Это совсем неподходящий способ, чтобы… чтобы… — он нервно облизал губы. Резко схватил всю стопку своих бумаг разом и прижал к груди. Выдохнул. Будто это помогло ему успокоиться. — Чтобы устраивать переговоры. Да и чем его мотивировать? Даже за награду он согласится с огромным трудом, что уж говорить, если поощрения не будет вовсе. Харли шумно выдохнул носом. Заставил себя не двигаться с места. Не делать резких движений. Не запугивать того пуще прежнего. И всё же слова так и рвались с языка. Ему абсолютно насрать. — Делайте, что хотите, но мне нужен результат. Если потребуется, пусть хоть самого себя забудет, так даже лучше. Мне необходимо получить от 1006 ответы. Доктор Виллард отступил от него на шаг, затем ещё, и прижался спиной к стене, будто это спасло бы его о вспышки ярости Сойера, если бы он продолжил так упрямо препираться. — Просто… Просто… — его взгляд судорожно забегал по пустой комнате. Только вновь убедившись, что в ней никого нет, он, понизив голос, сумел продолжить: — То, что мы делаем… это же аморально! З-Зачем заставлять Теодора забывать свою настоящую личность? Он же не станет от этого вести себя лучше. И это не гарантирует, что он вообще уговорит Прототипа на сотрудничество. Послушайте, я занимался поведенческой психологией и я уверяю… Харли взмахнул рукой. Порывистое движение настолько напугало и без того нервного биолога, что тот вскрикнул, отпрыгивая ещё дальше, сливаясь с стеной, и только после осознание настигло его и он с расширенными от ужаса глазами накрыл свой рот ладонью. Ему крайне повезло — будь его реакция не настолько жалкой, та самая вспышка ярости, которую он так боялся, неминуемо настигла бы его уже в этот момент за такую немыслимую чушь, сорвавшуюся с его языка. — Меня сейчас не интересуют советы о правильности акклиматизации экспериментов в их новых условиях. Теодора Грэмбела больше нет. Есть Кэтнап. И вам, доктор Виллард, следует запомнить это поскорее если вам дорога ваша должность. Моё терпение истощается. Либо придумайте что-угодно, либо станете следующим. Он успевает заметить только как доктор Виллард таращится на него с другой стороны стола и беззвучно открывает рот перед тем как выходит из комнаты настолько же резко, насколько вошёл. Больше делать ему здесь нечего. Оставалось только верить, что сила его устрашающей репутации окажется куда более зловещей угрозой, чем новоявленные указы руководства о том, чтобы Сойер не лез в работу других отделов. Только время могло это показать. И время правда показало. Всю неделю Харли ежедневно возвращался в Тюрьму. В понедельник Кэтнап очень долго ненавистно пялился на него через всю площадку, выпуская облачка алого дыма. Его хвост рваными движениями бился по полу. Во вторник состоялась его первая встреча с Прототипом с момента разговора Харли с Престоном. Вопреки всем предположениям он даже не поднял головы. Не отвлёкся от невероятно увлекательного занятия под названием протыкание когтями надувных мячей других игрушек. Он будто вовсе не услышал гулких ударов паучьих лап о бетон, зато в среду, когда за неимением работы в лабораториях Харли пришёл в Приют к Квинну, беспрерывно прожигал его взглядом все те два часа, что они просидели у Дома Милого Дома, а Квинн даже неуютно поёжился и спросил, какая муха укусила Кэтнапа сегодня. Настоящее предвкушение чего-то грандиозного пробудилось в Харли только когда поздно вечером в пятницу в его дверь робко постучали, а затем на пороге появился доктор Виллард собственной персоной и, дёргано оглядываясь и перебирая пальцы, пообещал, что им, вроде как, наконец удалось договориться. Что он ещё не может гарантировать стопроцентного результата, но первые шаги у них произошли. Этот маленький, но такой нужный глоток надежды окрылил Харли до следующего дня. Он не верил, разумеется не верил, что столько навороченных его же руками проблем решатся настолько просто, однако где-то глубоко, каким-то потаённым уголком души, хотел надеяться, что шансы были. Он прилипает к решётке, не замечая вокруг никого и ничего, кроме металлической груды в дальнем углу. Эллиота, пытающегося нарисовать ровные контуры фигур для игры в классики. Продолжающего игнорировать его существование, но теперь, возможно, очень возможно, стоящего невероятно близко к тому, чтобы ответить на первые совершённые Харли шаги. Ворота отворяются и на площадку медленно проходит Кэтнап. С замиранием сердца он проследил как пушистая фиолетовая туша плавно проплывает мимо лежащего Эллиота, подносит морду поближе, ещё ближе, к самому его лицу, как звуковая коробка идёт шумом, а затем Кэтнап шепчет ему нечто на ухо, которого уже нет. Алые глаза вспыхивают, металические пластины на теле идут рябью. Грузно шелестят, как самые тяжеловесные и громкие листья в мире. Голова делает половину оборота в сторону Сойера. Паучьи жвалы приподнимаются. Медленно, мучительно медленно он открывает рот… И захлопывает с треском зубов. Харли тяжело выпускает воздух из лёгких, не осознавая, как задержал дыхание, и кривит губы, когда от него отворачиваются, ведя плечом. В этот раз не повезло. Ничего страшного. Он заговорит на следующий день.

***

На следующий день он так и не заговорил. Как и на день после этого. Или через неделю. Пошёл уже четвёртый месяц объявленной Харли молчанки, но никакие угрозы и попытки достучаться не помогали. Лэйт медленно, но верно начинал всё быстрее терять терпение, когда поток полезной информации окончательно прекратился и восстанавливаться не планировал. Харли чувствовал, как его уши готовы начать сочиться кровью от того, как этот невыносимый мозгогрыз приходит к нему и требует предпринять меры, потому что ему срочно нужно узнать подробности определенного дела или выбить лучшие условия для сделки, а без сведений от Людвига это было невозможно. Сойеру оставалось только сцеплять зубы, чтобы какая-нибудь невольно сорвавшаяся с языка острота не заставила Пьера взорваться негодованием пуще прежнего, и ждать, когда тот угомониться, чтобы повторить уже заученную за это время фразу: «Мне нужно немного больше времени». Эта фраза стала похожа на его мантру. Ему просто нужно немного больше времени. Это проблема решаема. В его жизни не было ни единой преграды, которую он бы не преодолел. Достаточно пораскинуть мозгами и он придумает выход. О том, что случится, если придумать выход не получится, Харли предпочёл не думать. Было куда проще сосредоточиться на нынешних нерешенных задачах и постараться добиться от себя продуктивности именно за их счёт. Снова протестировать Бокси Бу на обучаемость. Устроить встречу 1170 и 1172, чтобы подтвердить теорию о их умении, но нежелании, разговаривать, и возможно добиться от 1170 ещё одного разговора. Исправить странные тенденции Мисс Делайт, из-за которых сотрудники Школы уже пятый раз пишут в его отдел жалобы о их неприемлемом поведении. Разобраться наконец с омерзительным характером Теодора и положить конец его выходкам. А также найти способ всё-таки вынудить его передать хоть что-то полезное. Кстати о последнем… Харли тяжело вздохнул, подходя к Игровой Станции. Его позвали прийти раньше положенного времени, потому что эксперимент считал своим жизненным долгом действовать на нервы каждому работнику, что попытается заставить его исполнить свои обязанности, и показательно разлёгся посреди зала, угрожая убить абсолютно любого человека на своём пути, кто рискнул бы приблизиться. Именно поэтому безвольные имбецилы не придумали ничего лучше, чем в истерике трезвонить ему и позвать разобраться с последствиями их же неумения быть твёрже с наглым мальчишкой. Почему именно он обязан каждый раз разгребать чужие проблемы? Один из сотрудников станции, — кажется, в прошлый раз он представился именем Маттео, не то чтобы это было важно, — дрожащим пальцем указал ему на разлёгшуюся посреди помещения гору фиолетовой шерсти, нервно протараторив что-то о неудачных попытках мирно договориться с экспериментом, в перемешку с мольбами подсобить им. Уговаривать его на самом деле не было необходимости, так как Сойер в любом случае не потерпел бы подобного своеволия от собственного творения, но было забавно несколько минут наблюдать за отчаянным выражением чужого лица, пока он молча выслушивал обещания пойти ему на любые уступки в благодарность за согласие. Хоть какая-то радость чтобы поднять его настрой повыше уровня полного уныния. Он не стал отвечать на все эти просьбы — лишь развернулся и, игнорируя ужаснувшиеся в панике вздохи позади себя, подошёл к эксперименту вплотную, цыкнув, когда тот даже не шевельнулся от приближающихся к нему звуков шагов. — 1188, мне напомнить тебе в очередной раз, что будет, если ты опять откажешься исполнять свои обязанности? Длинный хвост взвился по полу, когда эксперимент лениво, неохотно повернул к нему свою голову. Белые зрачки опасно блеснули. — У меня есть имя. — прошипел голос в динамике. Харли закатил глаза. — А я не обязан его использовать. — недовольно произнёс он в ответ, взмахнув рукой в его направлении. — Особенно пока ты капризничаешь по любому поводу. Молчание затянулось. Ни один из них не хотел первым отводить взгляд, признавая этим поражение в своеобразных гляделках. Скрежет когтей по кафелю заставил несколько стоящих поодаль сотрудников отступить назад. Их, но не Сойера. Он упрямо нахмурился и скрестил руки на груди. Еще чего, как будто какой-то вредный ребенок заставит его уступить. — И что мешает мне убить тебя прямо сейчас? — кошачья морда приблизилась к нему вплотную, и из неё вырвалось несколько клочков красного дыма. Харли и сам уже давно насквозь провонял маковым запахом, потому не обратил на это внимания. — Тогда можешь навсегда распрощаться со свободой и своим любимым Эллиотом. — непринужденно отмахнулся он, заметив, как на последних словах белые зрачки дрогнули и сузились. — Или ты забыл, что только я имею право разрешить тебе снова увидеть его? Ложь, но в его лицо снова выдохнули газом, а затем с невнятными звуками из динамика начали показательно медленно подниматься на ноги. — Я тебя ненавижу. — монструозный коготь кошачьей лапы царапнул по его одежде, когда Тео будто невзначай толкнул Харли ею в грудь, вставая, и направляясь в сторону одного из отделений для тестирования на станции. — Взаимно. Он не удостоил кучковавшихся в стороне учёных вниманием, когда решил, что на этом его помощь им закончена, а значит можно наконец-то приступить к своим прямым обязанностям — потому, отряхнув свою одежду от фиолетового ворса, он твёрдой походкой пошел в сторону поезда. Увы, никакого другого метода добраться до Приюта не существовало, из-за чего Харли, закатив глаза от глупой детскости всего вокруг себя, быстро ввёл нужный код и откинулся на сидении, наблюдая проносящиеся мимо яркие узоры на стенах. Станция встретила его выстроившимися в колонну детьми, уже ожидавшими поезда. Многие из них удивленно округлили глаза, когда увидели его, выходящим им навстречу; стоящая во главе колонны Стелла, напротив, нахмурилась, решив повременить со своими привычными возмущениями от его прихода в присутствии детей, и вместо этого сделала вид, будто его тут вовсе не было. Как она делала с любой не нравившейся ей проблемой, на которую она не могла повлиять. Не то чтобы Харли был против. Не хватило еще тратить нервы на перепалку с ней. Особенно, когда его ждала встреча с Квинном, что хоть немного приподнимало опущенное ниже плинтуса настроение. Противная мелодия с не менее противным голосом из канатной дороги всё еще эхом била по его ушам. Харли ненавидел её всей душой. — Мистер Сойер, у вас что-то случилось? Издав усталый вздох, он закрыл папку с недописанными отчётами, позволив любознательному мальчишке схватиться за свой рукав. — Всё в порядке. — неуверенным тоном обнадёжил он, сам не до конца веря собственным словам. Несколько секунд Харли пялился в стену напротив, после чего наконец перевёл на Квинна хмурый взгляд и, не зная, что на него внезапно нашло, добавил: — Я просто поссорился с… давним знакомым. — О! — глаза ребенка расширились от удивления. — Это плохо. — Не то чтобы плохо. Неприятно. Он вечно действует мне на нервы своими нравоучениями. — И вы из-за этого поссорились? — В том числе. — Харли позволил себе смурной выдох. Вспоминать тот день теперь желание отсутствовало напрочь. — Он делает вид, что меня не существует. Это довольно сильно мешает моей работе, потому что… для неё я нуждаюсь в его… помощи. Признаваться в этом вслух… было неприятно. Уже несколько недель он так старательно подавлял в себе это, не позволял думать о том, что может стать с его проектом, с его научными трудами, если Эллиот продолжит упрямиться, но отрицать это и дальше становилось всё сложнее с каждым днём. Возможно, сказать об этом вслух в присутствии Квинна было морально проще из-за того, что тот ещё ребенок и многого не поймёт. Возможно… ему просто хотелось перед кем-то выговориться. — Видишь ли, у меня не самое лучшее начальство на свете, и им по-барабану насколько хорошо я делаю свою работу, пока они не получат что-то полезное для них взамен. А без его помощи я не могу им это дать. — Вы злитесь на него из-за этого? — Квинн неуютно заёрзал на своём стуле и выражение его лица стало грустно-понимающим. Забавно. Как будто он мог понять всю степень проблем, в которые Харли сам себя загнал. — Конечно. Но… — он прикусил внутреннюю сторону щеки. Нет. Мальчишке и так довольно. Он уже рассказал слишком много, продолжать дальше не имеет смысла. Однако, вопреки колебаниям, медленно он разжал челюсти и расслабился, позволив себе закончить мысль: — Мне бы хотелось, чтобы он меня понял. А он не хочет этого делать. Иногда мне кажется, что единственный, кто меня понимает, так это ты. Ты тоже видишь красоту в тех вещах, что остальные люди считают ужасными. Мальчик встрепенулся. Каждый раз было очень любопытно замечать, как он словно вспыхивает надеждой, когда Харли хвалит его или подчёркивает их сходство. Даже если сейчас, в отличие от обычного, у него не было желания использовать это, чтобы манипулировать им и заставить довериться — впервые за долгое время он искренне хотел выговориться кому-то, кто правда мог понять его чувства. Сейчас он ощущал себя… особенно одиноко. — Вы правда так думаете? — Угу. — наконец отложив надоевшие бумажки в сторону, Харли потянулся одной рукой и взъерошил чужие волосы. На губах Квинна расцвела радостная улыбка и он придвинулся ближе, подставляясь под прикосновение. — Я бы хотел помочь Вам. — признался он, и его улыбка чуть поблёкла, но почти сразу же он заставил себя приободриться и с уверенностью заглянул Харли в глаза. — Потерять друга всегда неприятно. У меня их никогда не было, но может я что-то придумаю! Что-то приятно-тёплое внезапно разлилось внутри. Помедлив несколько секунд в раздумьях и попытках получше распробовать это чувство, он неумело улыбнулся в ответ. — Тогда подскажешь, что я могу сделать, чтобы помириться с ним? Квинн задумчиво закусил губу, будто в самом деле всерьез задался вопросом, что он может посоветовать. Немного позабавленный, Харли наблюдал за тем, как усиленно крутятся шестерёнки в этом маленьком мозгу, какое сосредоточенное у него выражение, пока в один момент его лицо не просветлело — он спрыгнул со стула и прошествовал к своей кровати, нагнулся, начав нащупывать что-то под ней. Спустя несколько секунд он выудил оттуда небольшого пластикового динозавра, совсем не похожего на Пианозавра или Брона, вероятно, произведённого какой-то другой фирмой, потому что Харли совершенно не мог узнать этот дизайн из-за его большей приближенности к реализму. Мальчик помедлил, но всего на мгновение, после чего подошёл ближе и протянул игрушку удивлённому Харли. — У меня совсем нет друзей, потому я не разбираюсь в таком, но мне было бы приятно, если бы мне что-то подарили. — произнёс он с неловкостью в голосе, явно стараясь скрыть нервозность. — Держите! Это для вас! Если хотите, можете подарить его своему другу, чтобы он перестал обижаться, или придумать что-то своё! Подарок?… Ему? Рука Харли медленно потянулась и взяла динозавра — тот был немного побитым, пластик на его хвосте и лапах словно подплавился в паре мест и был обрисован разноцветными маркерами, а цвет чешуи выцвел на солнце. Кажется, по выражению лица Харли было не трудно догадаться о ходе его мыслей, потому что мальчик замялся и, опустив голову, протараторил, заламывая руки: — Он не самый красивый, но это единственная целая игрушка, что у меня осталась. И он… был подарком моих родителей. Я его очень ценю. Ему… прежде никогда ничего не дарили. Не способный полноценно осмыслить произошедшее, Харли прижал игрушку поближе к себе обеими руками, притупившимся взглядом уставившись на неё. Ему хотелось что-то сказать, что-то сделать, чтобы выразить вспыхнувшую благодарность, но единственное, что получалось, так это мерно поглаживать подарок пальцами в попытке убедить себя в его реальности. Тот уже даже перестал казаться таким уж уродливым, а наоборот — яркие пятна на коже словно делали его более живым и интересным, уникальным, не таким как все. Подняв взгляд от игрушки, Харли столкнулся с ожидающим выражением лица напротив — Квинн переминался с ноги на ногу и не моргая заглядывал ему в глаза, как будто надеялся на что-то. Наверное… стоило подарить что-то в ответ. — Спасибо. — наконец прохрипел Сойер спустя, как ему казалось, затянувшееся на часы молчание. Улыбка снова растянулась на губах Квинна, в этот раз еще шире и ярче, и он хлопнул в ладоши, не в силах удержать своего восторга. Харли усилием воли подавил желание вновь погладить его по голове, и вместо этого, чтобы занять свои руки, он отложил игрушку на соседний стул и потянулся к папке бумаг. — Я сейчас тоже кое-что для тебя сделаю. Знаешь, что такое оригами? — Не-а. Мальчик удивленно наклонил голову к плечу, с нескрываемым интересом наблюдая, как Харли вытаскивает из скрепки один из чистых листов, а после методично, с выверенной точностью принимается складывать его, сгибать в определенные местах, переворачивать и раскрывать то тут, то там, до тех пор пока в его руках не оказался маленький бумажный журавлик. Несколько раз он пошевелил маленькими крылышками, имитируя этим полёт, после чего отдал фигурку в руки Квинна. — Он такой милый! — тот повторил за ним это движение, стараясь при этом бережно удерживать игрушку на ладошке. Затем заботливо погладил её кончиком пальца по бумажной голове, словно настоящее животное, и поднял благодарный взгляд на Харли. — Спасибо Вам огромное! Я буду его беречь, честно! — Рад, что тебе понравилось. — сдерживать себя от этого жеста теперь стало еще тяжелее, потому через пару секунд Сойер все-таки потянулся к нему рукой и вновь погладил, оставив руку лежать на его плече, когда он внезапно даже для самого себя тихо добавил: — И можно на «ты», если хочешь. Я не против. Он выходил из Приюта с такой лёгкостью в теле и на душе, которые не ощущал уже очень давно. Несколько других детей обернулись, таращась на его непривычно мягкую улыбку на губах, но Харли не было до них дела. Пусть смотрят. Впервые за последние недели он ощутил себя искренне счастливым и не собирался позволять кому-либо испортить его настроение. Очнулся от подобия транса он только в тот момент, когда уже давно прошел мимо развилки в разные отделы фабрики, рефлекторно направившись дальше. В сторону одного из самых защищенных мест всего предприятия — места содержания Поппи. А также… Что-то щелкнуло внутри него во время принятия решения. Вместо того, чтобы вернуться в свой кабинет, как он изначально и планировал, Харли внезапно сделал поворот в противоположную сторону. В сторону старого офиса Эллиота. Около десяти минут он потратил на то, чтобы облазить все ближайшие помещения в поисках ключа от дверей, и только в одном из складов из соседнего коридора среди ящиков со странным мусором таки удалось его отыскать. Харли успел проклясть всех причастных сотню раз, пока копошился в каждой коробке, невольно задаваясь вопросом, что же такого было внутри, если ключ решили спрятать в настолько ужасном месте. Даже дверь поддалась ему не с первого раза, а только когда он толкнул её от себя несколько раз подряд, мгновенно обдав его затхлым пыльным воздухом изнутри. Пришлось откашляться, замахав рукой перед своим лицом, но ему в глаза сразу же бросились стеллажи с книгами, мгновенно отвлёкшие его внимание от несущественных мелочей. Он помнил, как Эллиот приводил его сюда, как доставал с полок научные статьи и энциклопедии и позволял Харли усесться на его кресле за рабочим столом, пока сам занимался другими делами. Например развешиванием по стенам детских рисунков, что нарисовали сироты из Приюта. Которые… всё еще висели на своих местах. Совершенно нетронутые ни человеком, ни временем. Харли подошел к одному из них — на нём были изображены Хагги Вагги и Кисси Мисси. На соседнем они же, но вперемешку с корявыми образами остальных маскотов. Над ними висело еще одно изображение, которое Харли не помнил прежде — не рисунок, а фотография, на которой отчетливо узнавалась Игровая Станция. Еще до того, когда она стала центром проверки детей на их пригодность к экспериментам. В прежнее хорошее настроение медленно просочилась капля сомнений. Харли качнул головой. Нет, не время. Он не может позволить сентиментальности взять над собой верх. Чтобы глупые рисунки не отвлекали его больше, он осторожно снял их со стен и сложил стопкой на столе. Рядом… со странной кассетой. Поставив около неё подаренную игрушку, Сойер взял её в руки, покрутив со всех сторон в попытках увидеть дату или какие-либо надписи, чтобы понять, о чём она и что делает в кабинете. Любопытство взяло над ним верх и он открыл ящики стола, с удивлением осознав, что кассета оказалась не единственной, и помимо неё там ровной стопкой лежало еще с десяток идентичных. Может, какие-то записи по работе или копии реклам? Но почему в таком случае без дат и подписей, чтобы было легче разобраться, где какая лежит? Не долго думая, Харли бросил взгляд на стоящий напротив проигрыватель, затем снова на кассеты. Лезть в чужие вещи уже было довольно грубо, что уж говорить о просмотре записей. Но Эллиоту они в любом случае не пригодятся. К тому же, возможно на них даже есть что-то полезное, например самые первые проведенные эксперименты? Шансы были малы, ведь наверняка все его вещи перерыли по двадцать раз в поисках чего-угодно полезного, и кассеты скорее всего уже были просмотрены в том числе, но… Удержаться никак не получалось. Первая кассета оказалась внутри плеера и Харли отступил, чтобы хорошо разглядеть происходящее на экране. Поначалу была видна одна только рябь и белый шум, но спустя несколько секунд картинка прояснилась — подрагивающая в чьих-то руках камера снимала зеленую траву, по которой со всех сторон вокруг топтались ботинки, а вид застилали странного вида синие мантии. Но Харли не успел задаться вопросом, что за чертовщина здесь вообще происходит, потому что камера внезапно поднялась вверх и всё прояснилось само собой: это был выпускной. Теперь синие мантии обрели свой смысл. Речи, вероятно, уже закончились, потому что стоял галдёж и люди громко поздравляли своих детей и друзей, встав с расставленных вокруг стульев. — Сегодня очень важный день для Поппи. — внезапный голос на видео заставил Харли едва не подпрыгнуть на месте. Голос Эллиота. Интонации звучали намного жизнерадостнее и живее, чем за все последние месяцы их общения. — Я смог выкроить время и приехать, сделав ей сюрприз. Запись снова задрожала и повернулась в другую сторону, где стояла сцена, а на ней толпа выпускников, переговаривающаяся между собой. Камера приблизила изображение несколько раз, и размытая картинка сфокусировалась на их лицах, попеременно проскальзывая по каждому в поисках нужного. Харли нахмурился; неужели он искал там Поппи? Разве она не была совсем ребенком? Или, может, он пришел ради другого родственника? — Хм, разве она не должна быть здесь? — он отвлёкся и, судя по всему, начал оглядываться по сторонам, потому что видео затряслось, и почти сразу раздался радостно-удивленный окрик: — О! Поппи, я здесь! Иди сюда! В кадр вошла женщина в длинном платье с рюшами, сертификатом медицинского университета и голубой накидкой в руках, и улыбнулась в камеру. — Папа, ты опять за своё? Его сердце пропустило удар, ухнув куда-то вниз, и забившись там с новой силой. Нет. Это невозможно. Она же… Он успел поставить видео на паузу до того, как события в кассете продолжились. Харли нужно было несколько минут на осознание того, что он только что увидел. Значит, Поппи не была обычным ребенком, превращенным в куклу, а взрослой женщиной? И с ней… случилось то же самое, что с самим Эллиотом? Хотя, стоило бы догадаться. Харли чертыхнулся на свою глупость. Почему он вообще раньше не подумал об этом? Когда он пришел учиться в Программе Юных Дарований она уже была куклой, и он точно помнил переполненные печалью и тоской рассказы Эллиота о том, что это случилось пару лет назад. Но развёлся со своей женой он за целых тридцать лет до этого момента. Каким тупицей он должен быть, чтобы не догадаться, что, получается, Поппи к тому моменту уже должна была давно вырасти. Какая ирония. Харли поднял взгляд на экран, с неуютной, холодящей ясностью подметив, насколько же эта улыбка была похожа на ту, что была у Эллиота. Что была… на той фотографии. Его рука сама собой потянулась к нагрудному карману. Не нащупав там искомого снимка, он медленно сжал её в кулак. Да, точно. Он сам вышвырнул и порвал её. Сам захотел избавиться от единственного оставшегося изображения ненавистного ему человека. Но такого уж ненавистного, если вместо того, чтобы продолжать работать, он пришёл в его офис и уже полчаса роется во всех этих вещах, в поисках чего-то, чего он сам не может понять? Такого уж ненавистного, если он как заворожённый просматривает кассеты с чужим прошлым, не зная, отчего всё так сжимается в груди? Такого уж ненавистного, если он в искреннем предвкушении ждал ответа Квинна о том, как они могут помириться? Ненавистного? Нет, совсем нет… Пришлось пододвинуть кресло и продолжить просмотр уже сидя, потому что ноги Харли подкосились и стали похожими на вату. Отстранённо он заметил, что ощущения нисколько не изменились по прошествии стольких лет. Оно осталось таким же мягким и гостеприимным. Словно ждало его. Ждало, когда он вернётся. — Мне уже нельзя прийти и навестить мою дочь в самый важный для неё день? — раздался с кассеты голос Эллиота после того, как Харли заставил себя снова нажать на кнопку паузы. Тон был полон притворной обиды, но скрыть за этим искреннюю радость и гордость он был не в состоянии. Женщина в кадре хихикнула, прикрыв ладонью рот. — Конечно можно, просто тебя сейчас узнают все вокруг и налетят журналисты. — Эти коршуны сегодня ничего не получат. — раздался фырк, вполне красноречиво показывающий, насколько сильна к ним была неприязнь Эллиота. — Уж надеюсь. Не хотелось бы отвлекаться на них в такой день. — Ну так что, Пенелопа Людвиг, какие ощущения? — женщина лукаво прищурилась на нарочито торжественное обращение своего отца и состроила задумчивое выражение, притворяясь, будто не знает, что ответить. — Даже не знаю, ничего особо и не изменилось. — её взгляд перескочил на объектив, а затем она улыбнулась и несильно стукнула Эллиота свободной рукой по плечу. — Зато теперь я могу официально выписать тебе справку о том, что ты клинический трудоголик и заставить тебя чаще брать выходные. — Эй, так не честно! — Очень даже! — Ладно, в этот раз ты выиграла. Теперь пошли, я уже забронировал столик в ресторане, чтобы отпраздновать. — на секунду он запнулся, после чего быстро добавил, до того как она успела отреагировать: — Или может ты уже запланировала что-то со своими друзьями? — Нет-нет, я бы хотела пойти с тобой. Внезапно, Поппи преодолела разделяющее их расстояние и обняла Эллиота. Не ожидавший такого, тот не успел убрать камеру, а только охнуть, и потому изображение всё поплыло от слишком близко расположенного к нему цветочного узора на платье девушки. — Спасибо, что пришёл. — раздался её немного приглушенный, полный благодарности голос. — Это очень много для меня значит. — Всегда пожалуйста. Запись прервалась. Харли сидел в гробовой тишине кабинета, не способный пошевелиться. Прежде… он никогда не задумывался, что Эллиот потерял вместе с Поппи. Почему это было настолько серьезно. У него самого никогда не было семьи в… таком понимании. Их для него не существовало, больше нет. Не после детства, полного боли и страха. Он никогда не знал, что всё может быть по-другому. Не мог себе представить, что потерять близкого тоже может быть болезненно. Может быть… именно эту боль он ощутил, когда Эллиот исключил его из своей программы? Боль потери единственного человека, кого он мог назвать своим близким? Неприятное чувство окутало его, заставляя съёжиться, обхватить себя руками за плечи, отвести взгляд от уже давно погасшего экрана, пока он всё острее ощущал себя брошенным и одиноким. Воспоминания о встрече с Квинном теперь были совсем далёкими и едва ли могли вернуть ему то приподнятое настроение, что казалось таким всепоглощающим всего каких-то полчаса назад. Наоборот: стоило только Харли подумать о нём, как внутри него вспыхнуло холодное, липкое осознание — рано или поздно, но ему придётся потерять и этого мальчика. Он мог пытаться обманывать себя сколько-угодно, откладывать операцию, оправдывая это недостаточно успешными результатами ребенка и желанием получше его изучить заранее. Он мог позволить себе сделать вид, что ему ничего не стоит проводить с ним время в Приюте, избегая своих прямых обязанностей. Он мог заставить себя игнорировать, что в конце концов он предаст доверие мальчика, что смотрит на него с такой надеждой и ожиданием. Ожиданием того, чего Харли никогда не сможет ему дать. Тяжело сглотнув, он заставил себя встать и вытащить кассету. Просматривать остальные желание резко улетучилось. Ему хотелось верить, что хотя бы на одной из них будет что-то полезное для исследований, но уже не был так уверен. И, что еще хуже, подозревал, что вряд ли его обрадует их содержимое. Скорее наоборот. Если Сойеру хотелось остаться хоть немного дееспособным до конца рабочего дня, то лучше вовсе не трогать их, а просто отнести Эллиоту, как он и планировал изначально. Но теперь… Кажется, по пути ему придется заглянуть еще кое-куда. За неимением других альтернатив, Харли стянул с себя медицинский халат, вытащив из кармана диктофон, чтобы тот не занимал лишнее место, и уложил поверх ткани стопку кассет, тщательно утрамбовав их так, чтобы они не выпали по пути. Его пальцы подрагивали, отказываясь слушаться, пока он пытался завязать всё это в узел. Спустя несколько безуспешных попыток Харли тяжело выдохнул и направился обратно к ящикам, в надежде, что кассеты окажутся не единственной его находкой. Через секунду он пожалел об этом. В дальнем углу нижнего ящика стола, припорошённая пылью, перевёрнутая лицевой стороной вниз, лежала остеклённая рамка с фотографией. Харли не нужно было видеть изображенных на ней людей, чтобы заранее понять, кто они. Конечно это были Эллиот с дочерью. Сжимая рамку руками до скрипа древесины, он не мог не думать о их последнем разговоре. Вспоминать, с какой ненавистью он тогда разорвал на части единственную по его мнению оставшуюся фотографию Людвига, каким счастливым победителем себя ощутил. Насколько сильно удивился, осознав потом, что этот поступок стал последней каплей на весах чужого терпения. Как в нём периодически проскакивала шальная мысль забрать себе куски бумаги и собрать их воедино, отметаемая каждый раз. Гордостью, либо же обидой, Харли и сам не знал. Смотреть на чужое счастье, запечатлённое на снимке перед собой, стало ещё невыносимей. Ему захотелось оставить неожиданную находку себе. Чтобы она помогла ему справиться со всеми нахлынувшими странными чувствами. Но… Этот момент чужой жизни был предназначен не для него. Он не имел права отнять это у Эллиота. Перед уходом из кабинета он непривычно бережно уложил рамку в импровизированную сумку, прокручивая ключ в руке, уговаривая себя наконец отправиться по делам. Закрывая двери, он продолжал уверять себя, что стоит просто вернуться обратно в лаборатории, иначе незаконченные проекты никогда не сдвинутся с мёртвой точки. Остановившись напротив комнаты содержания Поппи, он всё пытался заставить себя одуматься. Ничего не сработало. Его идентификационная карта послушно щёлкнула, открывая замок. Помещение оказалось меньше, чем он ожидал. Окрашенным в приглушённый свет красной лампы. Кукольным. Довольно подходяще для своей обитательницы. Которая сидела под небольшим стеклянным куполом спиной к нему, необъяснимо подрагивая, и испуганно вскрикнула, когда, по всей видимости, не сразу осознала чужое присутствие рядом. Она дёрнулась в его сторону настолько же резко, насколько Харли замер у дверей. Не зная, зачем он вообще пришёл. Что хотел спросить. Только прижав к себе покрепче тканевый свёрток и подаренную недавно игрушку, пока странно покрасневшие глаза девочки впились в него, расширившись от непонимания, сменяющегося неприязнью. — Что тебе нужно? — огрызнулась она, и только теперь Харли с внезапной ясностью понял, что она плакала. Но от чего? Он не помнил, чтобы в последнее время были запланированы тесты, связанные с ней. — Опять пришёл поиздеваться? — Нет. — неприятное чувство сковало его, будто он опять вынужден терпеть, как его отчитывают за драку в школе, зачинщиком которой он никогда и не был, или заставляют выслушивать бессмысленную критику своих научных трудов в университете, перед тем как узнать, что эти же профессора через несколько недель украдут его наработки и выложат в журналах под своими именами. На самом деле… Поппи правда была старше него. Пусть она и не помнит этого, но что-то было в нотках её голоса, что-то до боли знакомое, намёк на претензию, что Харли слышал так много раз, что уже давно сбился со счёта. Он качнул головой, отгоняя непрошенные мысли. — Я хотел поговорить. — вместо этого произнёс он, стараясь максимально успокоить свой тон. Получить что-то полезное выйдет только если он сохранит трезвость мысли. Увы, сейчас эта задача и так казалась практически неподъемной. — Насчёт твоего отца. Её глаза сузились, а рот плотно сжался. В следующее мгновение она развернулась обратно к противоположной стене, взмахнув пышным подолом платья. — Тогда нам не о чём разговаривать. Я уже сказала всё, что хотела, в прошлый раз. — Я просто нашёл в его кабинете кое-что и мне захотелось уточнить детали. Только и всего. — Как же ты любишь совать нос не в своё дело. — она цыкнула, и Харли вздохнул. Да, она осталась такой же упрямой и несносной, какой он её помнил. Ей повезло, что сейчас у него нет настроя вступать с ней в перепалку. — Моя работа заключается в том, чтобы совать нос не в моё дело. — он сделал несколько шагов вперёд, обходя стеклянный саркофаг. — И если я не найду способ заставить твоего отца говорить, то последствия окажутся малоприятными для всех. Включая тебя. — В таком случае ты должен понимать, что я не менее упряма. Харли сцепил зубы. — Разумеется я понимаю. — проскрипел он кисло. — Но разве тебе самой не хочется вернуть воспоминания? Её плечи едва заметно дрогнули, но она попыталась скрыть это, скрестив руки на груди, отворачивая голову в другую сторону. От взгляда Харли не ускользнуло, как она несколько раз покосилась на тканевый кулёк в его руках. — В его офисе я нашел кассеты с записями вас двоих. Если согласишься рассказать что-то полезное, что-то, что помогло бы мне снова привлечь его внимание, то я позволю тебе посмотреть их. Понял свою ошибку он только после того как она сверкнула на него злым взглядом, невольно заставив в голове Харли проскочить мысль, насколько это отличается от увиденного им в записи. — Только попробуй начать копаться у меня в голове! Мне достаточно и того, что по твоей указке меня пересобирают по частям каждую неделю! — обвиняюще воскликнула она. — А что мне еще остаётся делать, если только вы двое обладаете идеальными характеристиками, которые никак не удаётся достичь? — раздражение просочилось и в его голос тоже. Как же сильно он терпеть не мог то, насколько они похожи. Харли уже успел позабыть, как сильно его бесила твердолобость и упёртость Эллиота. Желание растереть разболевшиеся виски стало невыносимым, но он стерпел, добавив более сдержанно: — Идеальными, за исключением амнезии. Несколько секунд они стояли молча — первой тишину прервала Поппи, и то, как скептично изогнулась её бровь, заставило Харли пожалеть о том, что сегодня он такой непривычно размякший. — Тебе не приходило в голову, что было бы куда проще договориться с нами, если бы ты правда пытался договориться? Я не помню, чтобы пытки считали методом ведения переговоров. — Харли прикусил язык. Его руки рефлекторно прижали поближе подаренную игрушку, а затем и кассеты. Он знал об этом и без лишних напоминаний. — Это не пытки. — встрепенулся он. — И я бы никогда не вернул ему воспоминания, если бы не использовал более… радикальные методы. Поппи закатила глаза. — Ах да, радикальные методы. Те самые, ради которых требовалось раз за разом выводить его из себя, угрожать жизнями невинных сирот и насмехаться над тем, что никто из нас ничего не может сделать, чтобы в итоге остаться у разбитого корыта? Потрясающие радикальные методы. Что-то щёлкнуло в голове Харли. Что-то было не так. — Откуда ты это знаешь? — пазл в его голове перестал складно соединяться воедино. Как она могла об этом узнать? Никто не рассказывал о методах работы с экспериментами за пределами лабораторий. Её даже не пускали к остальным на площадку. У неё не должно быть никакого контакта с другими, чтобы даже близко узнать о таких деталях. Кто-то из учёных умудрился проговориться? Поппи махнула в его сторону рукой. — Не важно. — она замолчала всего на мгновение, но этого оказалось недостаточно, чтобы Харли успел снова открыть рот и продолжить давить на неё с вопросами, потому что Поппи перебила его раньше: — И почему ты вообще решил, что я соглашусь на твои условия? Теперь настала его очередь непонимающе вскинуть брови. — Какие условия? — Кассеты. — Поппи ткнула пальцем в его грудь, к которой были прижаты все его вещи, а затем медленно перевела кончик пальца к его лицу. — Ты сказал, что покажешь их, если я расскажу что-то полезное. Но почему ты так уверен, что я не видела их до этого? Харли… в самом деле об этом не подумал. Единственное, на чём он был сосредоточен на протяжении всего пути из Приюта, о чём мог думать с момента, как Квинн сделал ему подарок, так это найти способ сделать похожий поступок по отношению к Эллиоту в попытке расположить его к себе. Абсолютно каждый его выбор с момента покидания того места был всецело спонтанным. Он сам не мог объяснить, что толкало его на каждый из них. Возможно… он правда устал. От всего вокруг. От собственных решений, от чужого непонимания, от ощущения, что его работа начинает затягиваться силками у него на шее и тащить его вниз, на самое дно. Откуда он с таким трудом выгрызал себе путь столько лет. Он хотел быть услышан. Понят. Чтобы Эллиот прекратил эти дурацкие игры. Неужели так сложно пойти навстречу хотя бы раз в жизни? Почему каждый раз они обязаны причинять друг другу вред и боль, ненавидеть друг друга, пытаться забыть, чтобы в конце снова оказаться вместе и начать всё с начала? И почему ничто другое они сделать не способны? Зачем вообще Харли сейчас старается придумать хоть что-то, если затея заведомо провальна? Почему это настолько важно? Ком встал поперёк его горла, когда он попытался вытащить из себя ответ, — любой ответ — но слова отказывались формироваться во рту, будто он разом разучился говорить. Пальцы впились в предплечья, в ткань свёртка, и он ощутил себя самым глупым человеком на свете, когда по комнате раздался тяжелый вздох Поппи, а затем усталый вопрос: — Что тебе в самом деле от меня нужно, Сойер? — Послушай, — выдавил он наконец, и в этот раз в его голосе не осталось и тени той надменности и раздражения. Он окончательно выдохся. — Я… Мне не хотелось, чтобы над тобой снова начали проводить тестирование. Но Эдди просто не дал мне больше выбора и я не знаю как долго сумею удержать даже те оставшиеся порядки, что он ещё не тронул, перед тем как… всё полетит к чертям. Мне нужно разговорить Эллиота. Без него ничего не выйдет. Если… — он замялся, опустил взгляд, а когда поднял его обратно выражение лица Поппи странно окаменело, будто она задумалась над искренностью его слов. — Если я придумаю способ как обезопасить тебя от дальнейших экспериментов, ты согласишься мне помочь? Я обещаю, я найду тех, кто за это ответственен, договорюсь с ними, чтобы никто другой ничего не узнал и… — Насколько же ты в отчаянии, если готов пойти на такое? — Я не в… — начал было он, но слова снова застряли в горле. Ты в самом деле не в отчаянии? Да неужели? А кто решил, что опуститься ниже своего достоинства и упрашивать Хагги Вагги и Кэтнапа о сотрудничестве это не так уж и плохо в долгосрочной перспективе? Кто сходил с ума от ревности, видя, что, казалось, Эллиот готов пойти навстречу каждому убогому, но не ему? Кто в итоге приполз к его же дочери в последней попытке добиться хоть чего-то? Кто готов нарушить не просто политику компании, не «неписаные правила», а прямые указы руководства? Наверное, это первые признаки приближающегося безумия. И тем не менее это ощущалось… правильным. Гораздо правильнее всего, что он делал прежде. — Это единственный способ обезопасить мои научные труды. — хрипло выговорил Харли спустя затянувшуюся паузу. Поппи хмыкнула, и в этом звуке не осталось ничего детского. — Я так и знала. Тебя беспокоит только это. На наши жизни тебе наплевать. А как только мы снова станем тебе не нужны ты будешь первым, кто от всех нас избавится. Только попробуй сказать, что я не права. Пришлось прикусить язык, проглатывая подкатившую к горлу волну возмущений. Она действительно права. Он поступил бы именно так. Раньше. Теперь… Харли больше ни в чём не был уверен. Не выдержав ее испытующего взгляда, он опустил свой на кассеты в свёртке. Яркие образы вспыхнули в памяти и Харли практически увидел перед глазами запись кассеты, тот погожий день, радостную молодую женщину в платье и с новеньким дипломом. А ведь она поступила на ту же специальность, что и он сам… — Мне всё равно, поверишь ты мне или нет, я сделаю это в любом случае. — тихо выдохнул он. — И даже не потому что я дал слово. Точнее, не только поэтому. — Даже не попытаешься это отрицать? — То, что я не могу больше гарантировать вашу безопасность, не означает, что я первым захочу избавиться от любого из вас! Мне нужна… нужна… Слово намертво застряло в глотке. Глаза Харли остались приклеенными к свёртку. Стыд, жгучий и одновременно ледяной, будто иглы под кожей, вытаскивал из памяти все унизительные разы, когда ему приходилось просить о чём-либо. Ничего в жизни никогда не давалось ему так просто, как остальным. Какое моральное удовлетворение наверняка приносил этот фарс для Поппи. Но если это вынужденная мера, чтобы добиться от неё снисхождения… — Мне… нужна помощь. — едва слышно прошептал он себе под нос. Долго, слишком долго вслушивался в вязкую тишину, но так и не получив ответа устало вдохнул, решаясь добавить: — Пожалуйста. Поппи молчала, и это молчание было хуже смертного приговора, хуже любых едких комментариев, что могли бы сорваться с ее языка, хуже, если бы она кричала и обвиняла. Потому что в таком случае у Сойера была бы уверенность. Было чёткое понимание своих будущих шагов. Ломать ли ему голову над новым вариантом или продолжать биться ей о стену с Поппи, или Кэтнапом, или Хагги. Пусть она даст ему хоть что-то. Что-угодно. Даже простое «да» или «нет». — Ты же понимаешь, что причинил ему очень много боли? Голос, слишком громкий, слишком неожиданный, заставил его вздрогнуть, и Харли резко поднял взгляд: Поппи замерла, сложив руки на груди. Да, он понимает. Ему дали достаточно времени прочувствовать это сполна. — Даже тем, кто совершенно не причастен к вашим личным счётам. — продолжила она, и в её голосе сквозила неестественная взрослая нотка претензии, та самая, что и в прошлый раз, та самая, которую Харли жгуче ненавидел. — И меня снова втягиваешь. Я помогла в прошлом и во что это превратилось? Прекрати, просто прекрати. Он и так знает. — Уходи. Никто, кроме тебя самого, не исправит твои ошибки. Я не буду облегчать тебе задачу. Даже не проси. С меня хватит. На что он вообще надеялся? Что она попытается понять? Может быть, даст ему шанс всё исправить? Обманулся слащавыми кассетами, потому решил, что враз понял всё необходимое о семьях и сумеет убедить Поппи в… В чём? Что он завидует тому, чего никогда не имел, чего никогда не поймёт, а она лишает его шанса понять? Или почему её отец такой заботливый и толерантный к любому, кроме него, в тот единственный раз, когда Харли нуждался в поддержке и одобрении? Неужели это настолько тяжело? Он попробует в последний раз. — Каким он был… с обычными детьми? Тенью сопровождающее его всю жизнь мерзкое чувство инаковости и отчуждения зашевелилось в груди, когда Поппи непонимающе вскинула брови. Будто она правда не понимала, в чём дело. И будто не помнила годы Программы. — Обычными? К тебе он относился точно так же, как к остальным. Не выдумывай. — Да ладно? Почему тогда выгнали только меня, аргументируя свой выбор «недостаточным уровнем эмпатии и пониманием человеческих ценностей»? — Ты прекрасно понимаешь, что я говорила совсем не об этом. — её тон ожесточился. Фарфоровые ручки сжались в кулаки. Она готова была защищать отца до последнего. — Ты был единственным, кто настолько хорошо нашел с ним общий язык, кто разделял его страсть к науке, но твои… тенденции напугают кого угодно. Ах да. Его тенденции. Вот как они это называют. Чудовище. Циничный мясник. Живодёр. Какие ещё варианты добавятся к этому списку? Каждый норовит увидеть в нём больное животное, не догадываясь, насколько близко на самом деле они все находятся к истине. Ведь нечто больное в самом деле засело в его мозгу. Это нечто и есть его мозг. Его тенденция. Болезнь, от которой не избавишься. Болезнь, отравляющая его существование. Одна решающая компьютерная томография поставила для него все точки над «и», но даже теперь, столько лет спустя, после стольких предательств, сердце болезненно сжалось, когда он вспомнил, с чего всё началось. С самого первого предательства. Когда от него отказались из-за этой тенденции. — И именно поэтому половина Приюта состоит теперь из детей из неблагополучных семей, у кого бывают тенденции и похуже? — не сумел сдержаться Харли. Слова сами сорвались с языка до того как он успел их остановить. Поппи дёрнулась как от удара. — Им он почему-то даёт второй шанс. Терпеливо пытается понять. Первый блин комом, не так ли? Глаза вновь щиплет, но это уже привычно. Несправедливо. Почему жизнь всегда так несправедлива к нему? — Совесть замучила? — не унимался Харли, и пластиковая игрушка вместе с завёрнутыми в халат кассетами затрещали от силы его хватки. — Как удобно, что именно после меня. Губы Поппи сжались в тонкую полоску, руки схватились за передник, она не находила слов, чтобы отрицать очевидное, но победой это не ощущалось. Точно так же как с Джереми до этого, только теперь Харли не почувствовал вообще ничего, даже лёгкого колыхания удовлетворения. Ему как никогда не хватало мебели в помещении. Чтобы сесть и попытаться успокоиться. Выдохнуть. Комната казалась невероятно голой, пустой, за исключением приглушённого алого освещения и стоящей посреди неё стеклянной коробки. Почему-то эта мысль напомнила ему о камере Прототипа. — Ты посмотрел все кассеты? Харли вздрогнул. Вопрос застал его врасплох. — Только одну. Что не так с остальными? — С ними всё в порядке, просто тебе… — она замялась, вздохнула, отворачиваясь к стене. — Ладно, не важно. Он расскажет о их содержимом, если захочет. В исступлении, Харли посмотрел на обвязанные белой тканью халата стопки, будто в них внезапно появился вселенский секрет. Почему она упомянула об этом только после его неудобных вопросов? Могло ли там быть нечто, связанное и с ним самим? И если да, то что? Узнать теперь уже нет возможности. Только от кого-то из этих двоих. И всё-таки она косвенно подтвердила его собственную идею — принести эти вещи Эллиоту, чтобы попытаться вернуть себе его расположение. Откровенно говоря, насколько бы сильно не пробудилось любопытство Харли от мысли отыскать в записях нечто ценное, куда больше ему хотелось узнать это непосредственно от самого Людвига. Чтобы между ними… вернулось хотя бы эфемерное доверие. Хоть что-то. Чтобы он сам захотел поделиться. Не под угрозами. Или из-за манипуляций. Давления на эмоции. А чтобы он сам захотел поговорить. Мечты, несбыточные мечты. И тем не менее он намеревался дать им шанс. — Какая полезная информация. — саркастично выдохнул он, но подобие нового плана начало формироваться у него в голове. Харли снова обвёл взглядом стеклянный саркофаг стилизованную под кукольный домик комнату, подмечая отсутствие практичных вещей среди всех декораций, и что-то наконец щелкнуло у него в голове. Вполне возможно, что если он принесёт Эллиоту различные полезные вещи это станет первым шагом к сближению. Покажет, что Харли пытается встать на его место, подумать о его комфорте. Сделать его существование более… счастливым? Не попрощавшись, он покинул Поппи, и, всматриваясь в игрушечного динозавра, невольно задумался, какие «подарки» мог бы подготовить. Помимо кассет и рамки с фотографией, чего, очевидно, недостаточно. Комнаты этих двоих создавали одинаковое пустынное впечатление, ничего лишнего, ничего, что указывало бы, что они когда-либо были людьми и сохранили в себе людские потребности. Теперь Харли проклинал себя за то, что не удосужился ни разу спросить у Эллиота, вдруг тому чего-то не хватает. Может, чтобы удобнее лежать? Лежит ли он вообще? Помимо необходимых случаев, разумеется. Что, если достать для него что-то мягкое? Подушки или одеяла. Неплохо для первого шага. Квинн был прав — придумывать подходящие подарки очень тяжело. Шум шагов из соседнего коридора привлёк его внимание, и Харли обернулся — в этот же момент из-за угла вышел один из учёных, слишком увлеченный чтением отчётов, чтобы успеть вовремя заметить его на пути и развернуться в противоположном направлении, сделав вид, будто с самого начала собирался туда идти. Харли окинул его скептичным взглядом. Должен сгодиться. — Ты работаешь на нижнем уровне лабораторий, не так ли? — окликнул он, и учёный вздрогнул, чуть попятившись назад в попытке затормозить. — Д-Да. — промямлил тот. — Отлично. Тогда пойди к Ловитцу и попроси у него штук десять одеял, и чем больше, тем лучше, а после отнеси их в камеру эксперимента 1006. — Ч-Что? — Ты глухой или тупой? — мгновенно растеряв все крохи мягкости и учтивости, Харли оскалился на горе-учёного, чья гримаса непонимания и ужаса вызывала теперь только раздражение, а не довольство от чужого страха перед ним. — Мне повторить, или до твоего крошечного мозга всё-таки дойдет с первого раза? — Н-Не нужно, я всё с-сделаю! Учёный, чьего имени Харли так и не вспомнил, умчался по коридору со скоростью света, а Сойер уже медленнее побрёл по лабиринту ходов. Ему не хотелось торопиться. Горечь после разговора с Поппи никуда не делась. Она наложилась на горечь от провала с Хагги, и Кэтанпом, и Догдэем, на все новые запреты и условия, которым он обязан следовать. А ведь ему придется ломать голову над тем, чтобы придумать как в тайне обеспечить безопасность Поппи. Когда ему уже неоднократно наглядно сунули в лицо тот факт, что никто никогда не захочет так просто пойти ему навстречу. Он уже ощущал подступающие к затылку отголоски мигрени. Харли вспоминал данное Квинну обещание. И необходимость после получить у Риттермана разрешение на сбережение вещей внутри камеры Прототипа. Столько дел, с которыми ему придётся справляться в одиночку. Снова. Он петлял по верхним этажам до тех пор, пока людской шум не стал невозможно надоедливым, впивающимся в мозг, и оттягивать время и дальше стало выше его сил. Недели и месяцы работы разворачивались в памяти, он вспоминал о создании каждого эксперимента, проходя мимо их камер, видя циферные знаки их номеров на дверях, вспоминал успехи и провалы, пока за ним не защёлкнулись замки комнаты наблюдения. У самого входа внутрь камеры валялась куча пёстрых одеял, почти ростом с человека. — Надо же, а они умеют быть полезными, если захотят. — прокомментировал он вслух, ставя на стол импровизированный кулёк. Эллиот продолжал лежать в своём месте в углу. На самом деле, теперь Харли даже начал сомневаться, двигался ли он вообще даже когда рядом никого нет. — Знаешь, Квинн мне тут подал одну идею. — его руки проворно вытащили все кассеты, рисунки и рамку с снимком из халата, раскладывая их на столе чтобы создать видимость активной деятельности и привлечь этим к себе внимание. — Он тоже оказался очень возмущен твоим ребяческим поведением, когда я рассказал ему о том, что ты мешаешь моей работе. Но он порекомендовал попытаться найти примирение с помощью каких-то приятных бытовых мелочей, потому я решил первым пойти тебе навстречу. Раз ты такой же упрямый баран, каким был прежде. — добавил он спустя секунду, не сумев удержать злость. На мгновение ему послышался тихий скрип металла по бетону, возможно от когтя на руке или жала хвоста, и его голова сама метнулась, чтобы увидеть это. Однако ничего. Харли сжал зубы. — Мальчишка подари… Кхгм… То есть я конфисковал у него не положенную правилами игрушку. — вовремя поправился Харли. Наконец вытащив динозавра из последнего кармана халата, он со стуком поставил его на стол. — Можешь полюбоваться, если хочешь. Признаться, он выглядит покрасивее, чем придуманные тобой. Тот же Пианозавр это просто монстроподобное нечто, еще и, как оказалось, бездарное и глупое. Не может правильно сыграть собственную мелодию! Этот хотя бы не разочарует меня как эта бесталанность. Воспоминания о провалившемся эксперименте неприятным напоминанием выползли наружу. Даже если Харли с самого начала понимал, что не всё будет идти так гладко, как ему хотелось бы, но неудачи резали по его самолюбию, выковыривая из него страх снова всё потерять, если он окажется недостаточно хорош. И чем дальше всё заходило, чем больше таких неудач ему приходилось проглатывать, тем больший ком отчаяния разрастался среди его внутренностей, мешая дышать и здраво мыслить. Эти неудачи, эти ошибки, последствия вмешательства в его работу, в его святую святых… И ведь его ещё и наказали за то, что он стремился эффективнее выполнить поручение руководителей. Лицемеры. Все они. Все до единого. Реакции не последовало, и Харли вздохнул, пробуя зайти с другой стороны. — И помимо этого я навестил Поппи. Она подсказала, что кассеты, которые я нашёл в твоём кабинете, могут… тебе понравиться. Или как минимум содержать в себе нечто ценное для тебя. Я постараюсь уговорить Риттермана разрешить установить внутри твоей комнаты проигрыватель. Если, конечно, ты пообещаешь, что не будешь пытаться сбежать. Молчание. Удушливое, всеобъемлющее молчание. Неужели он ничего не сделает даже перед искушением вернуть эти безусловно драгоценные для него вещи? Но минуты тянулись. Превратились из одной в пять, из пяти в десять, пока Харли сначала раздражённо застучал носком ботинка по полу, а затем принялся вышагивать туда-обратно перед стеклом, оборачиваясь на малейший намёк на шум. Он не хотел поддаваться. Не хотел снова уступать. И тем не менее прежние методы просто не работали. Либо он отдаст эти вещи добровольно, либо Эллиот так и продолжит пренебрежительно не обращать на него никакого внимания. — Хорошо. Твоя взяла. — он резко остановился. Сжал и разжал кулаки. Посмотрел в сторону горы одеял, которую ещё предстояло пропихнуть внутрь. Блеск. — Не нужно ничего обещать, ладно? Это просто… жест доброй воли. Никто не ответил ему и на этот раз, потому он рвано выдохнул и направился к одеялам. Сжал в пальцах бейдж с картой. Бросил взгляд сквозь стекло: ракурс немного изменился, но не поза титановой туши. Внутри начало разыгрываться волнение. А вдруг это и есть тот самый план побега, о котором он только что упоминал? И которого безрезультатно ждал столько месяцев, не в состоянии поверить, что Эллиот просто сдался? Вдруг на него молниеносно нападут? Но, с другой стороны, выхода действительно не оставалось. Раз Людвиг не собирался отвечать на попытки договориться с ним через посторонних, то обязан же он отреагировать на прямое взаимодействие? Ведь так? Металлическая дверь грузно отъехала в сторону, предупреждающе запищав. У него было всего несколько секунд, чтобы оставить вещи и отойти, перед тем как система автоматически захлопнет её обратно. Харли схватился за верхнее одеяло и с силой, с остервенением швырнул его как можно дальше в открывшуюся полость. Пролетев несколько метров, оно плавно осело на полу. Не теряя времени даром Сойер швырнул следующее. Вцепился пальцами в третье, но дверь громко затрещала и захлопнулась у него перед носом. Он снова приложил к ней карту. Третье, четвертое, пятое. Открыть дверь. Шестое, седьмое. На восьмом его плечо свело судорогой и внезапное торможение не позволило продолжить. Сустав ныл и хрустел, но Харли, злобно сцепив зубы и впившись взглядом в скорпионий хвост, продолжал открывать дверь и кидать вещи, открывать и кидать, пока гора не исчезла окончательно, валяясь теперь мелкими разрозненными кучами то тут, то там и немного скрашивая яркими прямоугольными пятнами белоснежный бетон. Не проронив ни слова, Харли развернулся, прошагал к рабочему столу, схватил кассеты, уложил поверх рисунки с фотографией, и направился обратно, дабы покончить со всем этим как можно скорее. — И, разумеется, я не получу в ответ даже обычного «спасибо». — прошипел он себе под нос, когда дверь в очередной раз открылась после писка и Харли опустился на одно колено, куда аккуратней, чем в прошлые разы, опустил на пол стопку вещей и немного подтолкнул её вперёд. Укол тоски защемил у него в груди от вида старой деревянной рамки и он отвёл взгляд, избегая смотреть вниз, туда, где лежат обрывки фотографии, поднимаясь на ноги. Отряхнул ладони от несуществующей пыли. Поправил очки. Дал Эллиоту достаточно времени заинтересоваться всем этим шумом и вознёй в его камере. Хотя бы попытаться сделать вид, что ему не наплевать. Но нет. Ни попытки побега, ни намёка на малейший интерес. Ни. Че. Го. Харли медленно взял в руки измазанного фломастерами и потёртого жизнью динозавра. Квинн тогда попал не в бровь, а в глаз. Помириться в самом деле невероятно трудно. Коротко прижав игрушку к груди, Харли отставил её обратно на стол, и обречённо выдохнул. Он был прав. «Спасибо» он так и не дождётся.