В плену уродливой тишины (18+)

Прошло уже несколько дней с тех пор, как у нас побывал Ханс. В записке я умоляла, чтобы он как можно скорее известил обо всем полицию. Рассказала в записке о многих зверствах, что делал со мной Дин. Но не обо всех — не хватило бы целого блокнота. Просила счесть мое письмо не розыгрышем и не шуткой, а реальным зовом о помощи. И все эти дни я ждала, сотни раз за день посматривая в окна, в предвкушении увидеть красно-синие огни сирены. Но никто так и не приехал. Я даже подумала, а может он уже прочитал мое письмо, и нарочно решил никого не отправлять сюда. Он бил свою жену, а значит не уважал женщин. Я — женщина. И пусть я сдохну. На одно шлюху меньше, подумаешь. Но нет… такого быть не может. Должна же быть в нем капля человечности. Или я просто до сих пор наивно верю в людей?… — Вот последний предмет, связывающий меня с прошлым, — сказала я и сняла кольцо — подарок отца на день рождения, и протянула Дину. Тот взял его, нежно коснувшись моих пальцев. Мы сжигали мои вещи в укромном углу у дома. Пламя в раскаленном мангале жадно пожирало все, к чему прикасалось. На этих же решетках Дин готовил шашлыки летом. То прекрасное время, когда мы смеялись до слез, выискивая крупицы смешного в нашем детстве, хотя место для смеха там было крайне мало. Я слепо верила, что это лето станет последним, отравленным страхом. — Не последний, — тихо сказал он. Я повернулась. Дин смотрел с извиняющейся улыбкой на мой кулон — то немногое, что осталось от матери. Кроме него у меня был лишь потрепанный красный кошелек, который я, слава богу, не взяла с собой. Из этого самого кошелька, рискуя нарваться на гнев отца, она доставала деньги на сладости для меня и моего брата, когда мы ходили с ней в соседний магазин. Я хорошо это помнила. — Я не могу его отдать. Это память. Он не связывает меня ни с чем плохим. — Связывает. И ты знаешь это не хуже меня, милая. — Дин провел пальцами по моим волосам. После ужина с Хансом он все чаще называл меня всякими ласковыми словами. И вслух благодарил небеса, что я его не предала. Был очень горд мной. Глупец. — Давай, Райли. Тебе станет легче. — Он приложил руку к моей груди, прямо над сердцем. — Здесь слишком темно. Твое сердечко болит… Ты должна освободиться от этого дерьма. Начать все с чистого листа. Вот увидишь, все у нас наладиться. Дин зажмурился от дыма, ожидая моего дальнейшего шага. Я сжала в кулаке кулон, попросила безмолвно прощения у мамы и сорвала его. Затем, не раздумывая, швырнула его в пламя. Малейшая задержка — и я бы не смогла расстаться с ним. Прижала бы к груди, а Дина послала куда подальше. На глаза навернулись слезы, грудь сдавило от боли, будто мне на нее положили гирю весом в пятьдесят килограмм. Хотелось заорать во все горло, чтобы каждый житель Карсон-Сити услышал. Чтобы весь мир узнал о моей боли. — Теперь ты, — обессиленно сказала я, наблюдая, как чернеет в красно-черных углях мой кулон. Настало время возмездия. То, ради чего я жила последние дни. Моя миссия перед верной смертью. — Что — я? — Дин поправил кепку и оторвал взгляд от танцующего с ветров огня. — О чем речь? — Избавься от всех своих вещей, которые тебя как-либо связывали с твоими предыдущими… девушками. Дин не посмеет мне отказать, считала я. Не после того, как я бросила в огонь то, что напоминало мне о самом родном в мире человеке. — То есть? Дин явно косил под дурачка. — Все, что у тебя есть! Раз ты так хочешь, чтобы мы начали все сначала, значит ты тоже сожжешь свое прошлое! Это моя единственная к тебе просьба! Я старалась не сломать зубы от терзающей меня ненависти. На него я старалась не смотреть — боялась, что не удержусь, схвачусь за раскаленную кочергу и попытаюсь воткнуть ему прямо в глаз. Дин промолчал. Я начала паниковать. Была на грани того, чтобы расплакаться как дите от мысли, что он может отказаться. Сердце стянуло спазмом. — Уничтожь это! Прошу тебя! Не смей со мной так поступать, Дин! — выпалила я так яростно, что паутинка слюны повисла на губе. Я вытерла это и стала умолять, корчась от переполнявший меня эмоций: — Ради тебя, во имя нашей любви я сожгла все, что у меня было! Смыла в унитаз всю свою жизнь! А ты стоишь тут и еще раздумываешь? Я резко осела на землю, сгорбившись над травой, как если бы в живот пришелся удар баскетбольным мячом. Лоб покрылся испариной. Голубая дутая куртка громко заскрипела, натянувшись на моей спине. Я закричала, но были слышны только дрожащий вой и истошные всхлипы. Я била руками по земле, вырывая траву, как лис или хорек, роющийся в земле в поисках полевых мышей. — Райли, — Дин опустился на колени рядом со мной. Нашел мое лицо и заставил посмотреть на него. Я воспротивилась. Тогда его пальцы впились в мои щеки. — Райли, эй… посмотри на меня. Когда я сделала, как он хотел, Дин произнес: — Я сделаю это. Неужели ты подумала, что мне важно все это, если у меня теперь есть ты? Он провел большим пальцем по скуле, стирая слезы. Над амбаром закаркали вороны, устраиваясь на кронах деревьев. В этом амбаре я когда-то нашла женские туфли с кровавыми подтеками. Я уже тогда заподозрила неладное. Тогда мне уже стоило уехать. Но я осталась. Думала, что это лишь паранойя. Что, если уеду — снова окажусь на дне. Думала, что Дин — мой спасательный круг. А он оказался Тайпаном Маккоя — змеей, свернутой кольцом и ждущей свою жертву. — Я выброшу. Выброшу. — Да, сделай это — сказал я уже спокойнее, заходясь кашлем. И мы вместе отправились в дом на поиски того, что нужно было сжечь. Я считала, что выполняла поистине благое дело: освобождала души тех, кто погиб от его руки. Мы нашли три браслета. Все три были сплетены из разных волос. Одна из жертв была блондинкой. Прекрасный оттенок — как сгущенное молоко. Две картины, остатки пепельницы из черепа и гитарные струны — их я собственноручно вырвала прямо из гитары. Я навсегда запомнила этот звук: мерзкий, тягучий, болезненный — звук рвущихся волос. Все это отправилось в огонь. Все души освободились. Теперь они могли лететь свободно на небеса. Ничто их здесь больше не удерживало. Я сделала одолжение семьям этих девушек, хоть они и не узнают об этом. Я не смогла смириться с такой реальностью для убитых. От Майлза — единственного парня, которого убил Дин, совсем ничего не осталось. Бедняга… Мы оба как завороженные смотрели на тлеющие останки когда-то живых людей. С неба начали сыпаться редкие капли дождя, и угли стали шипеть. Я задержала дыхание. Не хотелось этим дышать. Глаза заволокло слезами: было жаль этих людей до такой степени, что я была готова поменяться с ними местами. Одна моя жизнь за спасение всех их — пятерых. Я не знала этих людей, но была уверена, что их жизнь стоила гораздо больше моей. — Мы наконец освободились, — сказала я, но вложила в эти слова совсем другой смысл: «Теперь меня ничего не удерживало здесь. Все дела закончены» Дин молчал. — После всего этого… что у тебя на душе? — спросила я, когда мы пришли в мое обиталище. Дин стоял у стены, руки завел за спину. На лице — никаких эмоций. Отрешенность. — Я... не знаю, — пробурчал он, даже не глядя на меня. — Думаю, что-то изменилось. Но я пока не понимаю, что именно. Прекратив рассматривать носки своих серо-зеленых кроссовок, он поднял глаза. Закусив до поведения губу, он разочарованно проговорил: — Возможно, мне требуется было больше времени, чтобы полностью излечиться, — прошептал он. — Что это значит? Я знала, что значит. Дин оттолкнулся от стены и шагнул ко мне. — Ничего, — холодно сказал он, затем поцеловал в лоб и ушел, пожелав самых добрых снов. В глазах его отражалось тьма, которая никуда не делась. И тогда я поняла: ублюдок осознал, что не смог измениться, что весь его план — просто бред, который выдумала его больная голова. В его сердце по-прежнему жила жестокость. Даже после того, как я полюбила его — он так думал — таким, какой он есть. Он снова жаждал крови. Снова хотел убивать. Зло, поселившееся в душе человека, искоренить невозможно. Оно как ВИЧ-инфекция, что теперь навсегда с тобой. А тебе остается лишь выбрать: сдаться этой инфекции или продолжать с ней бороться. До последнего вздоха.