Frostbite

Предполагалось, что это будет обычная среда. Я была в предоперационной зоне, дезинфицировала руки, прокручивая в голове этапы процедуры, к которой собиралась приступить. Деликатная реконструкция позвоночника молодому человеку, пострадавшему в автомобильной аварии. Стандартная процедура, ничего из того, что пришлось бы делать впервые. Пока дверь не распахнулась. Прежде чем я успела повернуться, кто-то дернул меня назад с такой силой, что вышиб воздух из легких. Одна рука зажала мне рот, другая обхватила за талию, прижимая меня к твердой груди. Я ощущала прикосновение холодного воздуха, пока меня тащили спиной назад, словно добычу. Лоток для скальпелей упал, с лязгом встречая кафельный пол. Я боролась, руководствуясь инстинктом, но не могла противостоять железной хватке, которая удерживала меня на месте. — Если будете бороться, мы сделаем хуже. Мое сердце застыло в этот момент. Я дернула головой в сторону, но увидела лишь человека в маске, в черном тактическом снаряжении, закрытым с ног до головы так, что его невозможно было идентифицировать. Это не было ограблением. По крайней мере, не ради наживы. Разум пронзила ледяная ясность. Меня похищают. Мое тело наполнил адреналин, мышцы напряглись, я пыталась пинаться, но, когда закричала, ладонь на моем рту сжалась сильнее, заглушая звук еще до того, как он вырвался из моего горла. Именно тогда что-то холодное и острое прижалось к моей шее. — Тише, доктор. Укол. Затем пустота. Сейчас я проснулась в абсолютной темноте. Они завязали мне глаза. Моя голова раскалывается, во рту сухо и язык словно наждачная бумага, запястья болят от стяжек, впивающихся в кожу. Я пытаюсь двигаться, но тело меня не слушается. Они накачали меня наркотиками. В воздухе витает тошнотворный запах, похожий на запах масла, металла и гниения. Пол подо мной слабо вибрирует, когда я слышу безошибочный, приглушенный звук рева двигателей. Самолет. Я в чертовом самолете. Осознание этого выбивает меня из колеи. Мать вашу, не может быть. Я дергаю конечностями, проверяя, насколько надежно связана, но это бесполезно. Я едва могу поднять руки. Мое дыхание учащается, и я чувствую, как начинаю поддаваться панике, но делаю глубокий вдох. Спокойно, Лена. Думай. Если бы они хотели тебя убить, то уже бы сделали это. Я им для чего-то нужна. Как только мне удается взять себя в руки, я слышу приближающиеся шаги из передней части самолета. Затем скрежет ножек стула по металлическому полу. — Вы проснулись, доктор Мирэа. Акцент сильный, русский или что-то близкое. Он спокоен, почти вежлив, что делает ситуацию комичной для меня. Я не вижу его из-за повязки, которая туго затянута вокруг моей головы, но я слышу ухмылку в его голосе. — Где я? — спрашиваю, и звук получается хриплым и сухим. — Разве это имеет значение? — Раз уж я та, кого вы похитили, то предполагаю, что имеет, — я вытесняю страх из своего голоса. Я ни за что не покажу им своей слабости. Я слышу, как шуршат бумаги в его руках, прежде чем он вздыхает, как будто я его 10-летний ребенок, закатывающий истерику. — Профессор и доктор Елена Каталина Мирэа. Тридцать два года. Румынская иммигрантка, ныне гражданка США. Окончила Гарвардский медицинский университет на доктора медицинских и философских наук. Двойная сертификация в области травматологии и нейрохирургии. Специализируется на боевых травмах, медицинских хирургических реконструкциях и повреждениях нервной системы. Публиковалась не менее чем в семи международных медицинских журналах. Бывший консультант программы передовой реабилитации Пентагона. Мне продолжать? Мой желудок сжался до размеров теннисного мяча. Я всегда знала о своей репутации, но слышать о своих достижениях в подобной ситуации, перечисляемых этим голосом, было ужасно, кровь буквально стыла в моих жилах. — Впечатляющий послужной список, — размышляет он, просматривая файл. — Такого человека будет очень трудно заменить. Я усмехаюсь. — Если вам нужна консультация хирурга, существуют более простые способы попасть на прием. Он смеется в ответ, и, клянусь, я слышу в его голосе удивление. — Не в этом случае. Я облизываю потрескавшиеся губы, пытаясь проглотить страх, сжимающий горло. — Почему я здесь? Пару секунд он молчит. Я слышу, как он ерзает на стуле, как облизывается и ухмыляется. Ублюдок, должно быть, наслаждается этим. — Бесполезно притворяться, что Вы не понимаете, что происходит. Вы были выбраны не просто так. Я произнесла сквозь зубы. — Если дело в деньгах… Резкий смех обрывает меня: — Дело не в деньгах, профессор. Речь идет о цели, — он делает паузу, а затем продолжает тоном, пронизанным скрытым весельем. — Вы спасете очень дорогой актив. Актив, который был поврежден и требует ремонта. Актив? Ремонт? — Вы ошиблись, — говорю я, заставляя себя звучать серьезно. — Я не инженер. — О, профессор, — рука в перчатке снисходительно похлопывает меня по колену. — Ты скоро поймешь, что здесь…разницы нет. Я напряглась. — Вы должны это починить, — продолжает он. — Наше самое ценное оружие. Оно получило значительные повреждения во время недавней миссии. Разрывы наружных тканей, внутренние травмы. И…прочие осложнения. Не знаю, что пугает меня больше — то, как он это говорит, или то, что я до сих пор не понимаю, что за бред он несет. — Что такое это ваше «оно»? — я огрызаюсь. Он делает паузу. Затем, словно потакая глупому ребенку, уточняет. — Зимний Солдат. Цепкий холод ползет вниз по моему позвоночнику. Прежде я слышала мельком это имя, испуганным шепотом в среде правительственных чиновников и служб разведки. Историю о призраке, убийце, которого не существует. Ну, по крайней мере, я всегда так считала. — Вы говорите о человеке. Он щелкает языком: — Оно было человеком. Теперь это машина, которую нужно содержать, обслуживать и контролировать. Я качаю головой, ярость бурлит в моей груди, несмотря на страх. — Я врач. Я спасаю жизни. Я не программирую убийц. — Вам и не придется, — говорит он, и, хотя я не вижу его лица, я слышу ухмылку в его голосе. — Просто убедитесь, что оно не сломается, прежде чем мы приступим к работе. Самолет слегка шатается, и мой желудок сжимается. Я не для того пятнадцать лет своей жизни потратила на медицинскую практику, чтобы латать хладнокровных убийц. Я отказалась от стольких просьб начальства, умоляющих именно об этом, в итоге ради того, чтобы меня посадили в самолет под страхом смерти, и принудили к тому, на что я давала клятву никогда не соглашаться. Я сжала губы, принуждая свой разум оставаться сосредоточенным. Должен быть выход из этого. Мужчина рядом со мной поворачивается, его голос становится скучающим. — Не облажайтесь, профессор. Вы сделаете то, о чем мы вас попросим. А в случае отказа…что же, — нарочитая пауза, длящаяся ровно настолько, чтобы по коже побежали мурашки. — Мы довольно хорошо склоняем людей к…сотрудничеству. По спине у меня пробежал холодок, но я не показала этого. Я точно знаю, что он имеет в виду, конечно, знаю. Я уже сталкивалась с такими мужчинами, как он, поэтому заставляю себя дышать ровно. Я сохраняю невозмутимое лицо и решаю промолчать. На данный момент молчание — ключ к выживанию, и если они решат, что я смирилась, значит, они не провели свое исследование должным образом.

***

База, на которую меня притащили, расположена глубоко в горах, погребенная подо льдом и камнем, куда никто не решился бы заглянуть. Слово мороз даже вполовину не описывает погоду здесь; воздух кусается, режет словно острые бритвенные лезвия, пронзающие меня насквозь; мой медицинский халат абсолютно бесполезен против такого ветра. Мои ноги едва касаются земли, прежде чем из меня вышел воздух. Мое тело забилось в треморе, болезненно застучали зубы. Каждый вздох обжигал горло, как будто я вдыхала сам лед с поверхности. Я начинала думать, что даже не смогу зайти внутрь, как кто-то засунул мне в руки узелок с одеждой: толстая, утепленная куртка, термоперчатки, прочные ботинки. Я не колеблясь надела все подряд, хотя пальцы уже окоченели от холода. Охранники кивнули друг другу, обмениваясь одобрительными взглядами. Я не связана, никто не хватает меня, пытаясь волочить по земле. В их глазах я — актив, необходимый инструмент. Хорошо. Я постараюсь использовать это в своих интересах. Я чувствую, как мое тело согревается до приемлемой температуры, пока меня ведут по глубоким туннелям. Чем дальше, тем больше охранников появлялись за углами, рядом с дверьми — они были повсюду. Я даже не могла представить, какие ужасы они удерживали здесь — по крайней мере, до тех пор, пока дверь в конце коридора со стоном не открылась, и мир не накренился. Я видела самые страшные человеческие страдания. Открытые грудные клетки, разбитые черепа, кишки, вываливающиеся на пол. Я счищала обожженную плоть с костей, держала умирающих за руки, видела, как жизнь покидает тела слишком жестоко, чтобы быть поэтичным. Я была свидетелем агонии, сшивала ее воедино, вырезала и хоронила в пустых пространствах своего сознания. И тем не менее. И тем не менее. Когда они втаскивают его внутрь, что-то внутри меня разбивается вдребезги. Поначалу я не могла понять, на что смотрю. Фигура, едва стоящая на ногах, сгорбленная, дрожащая, масса из голой плоти и металла шаталась в руках двух охранников, которым приказали его держать. Он спотыкался, его ботинки скреблись по полу. Он был едва в сознании. Его голова упала вперед, заставляя влажные волосы прилипнуть к изможденному, покрытому синяками лицу. Он дышит — или пытается дышать. Влажный, прерывистый вздох срывается с его рта, как будто каждая попытка— это битва, которую он проигрывает. Мать вашу. Он умирает на ногах. Мертвецкий холод проникает в мое нутро, такой же резкий, как ветер снаружи. Я не обращаю внимания на то, как трясутся мои собственные руки и как сжимается горло, и прежде, чем осознаю, я уже оцениваю и ставлю диагноз. Его кожа бледная, почти серая, губы потрескались и посинели — переохлаждение. Глубокие синяки на ребрах, неровное дыхание — по крайней мере, одно сломанное ребро, скорее всего, больше. То, как его левая нога слегка волочится — травма бедра? Повреждение нервов? Его металлическая рука трясется и дергается на боку — неисправность, сбои в подаче сигналов, травма нерва в плече. Он слегка приподнимает голову, и именно тогда я встречаюсь с ним взглядом. Они не сфокусированы, но не пусты — нет. Они хранят ужасы настолько суровые, что у меня скручивает живот. — О, не удивляйтесь, доктор, — протягивает один из мужчин. — Не похоже, что оно умеет чувствовать, — смех разносится по комнате. Меня тошнит. Солдат шатается, и никто не пытается помочь ему. Черт возьми, они смеются над ним, как над каким-то клоуном. Мои руки были прижаты по бокам, когда я начала понимать суть происходящего. Это не просто страдания. Это пытка. Систематическое, просчитанное уничтожение. Вот что происходит, когда тело поддерживается в живых не ради жизни, а ради того, чтобы им пользовались и владели. Когда личность уничтожают, низводят до уровня чего-то, что дышит, а не живет. Я видела, как похоже случалось с людьми, пережившими насилие, людьми, которые стали жертвами работорговли, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что я наблюдала сейчас. Мое дыхание становится резким, неровным, когда горло сжимается, мое зрение полностью отвергает бесчеловечные пытки, свидетелем которых я являюсь. Я даже не осознаю, что двигаюсь, пока грубая рука не хватает меня за плечо, оттягивая назад. Я шагнула к нему. Боже, я шагнула к нему. Я не помню, как решилась сделать это, просто какой-то инстинкт взял верх: что-то настолько глубоко укоренилось во мне как во враче, как в человеке, что на мгновение я забыла, где нахожусь. Я забыла, с кем имею дело. Он снова накренился, все его тело дрожало от переутомления и мучительной боли. Тяжесть собственного существования слишком велика для него, и все же никто ему не помогает. Я сглатываю, быстро моргаю, заставляя горячие слезы исчезнуть. Блядский ад, я не буду плакать. Не перед ними. Резкий смех внезапно раздается в комнате, возвращая меня к жестокой реальности. — О, посмотри на это, — ухмыляется один из них. — У тебя появился поклонник, Солдат. Другой хихикает: — Будьте осторожны, доктор. Иногда оно кусается, — ухмыляется он и наклоняется ко мне ближе. — Но, если оно вам так нравится, вы можете использовать этот рот…другим способом. Я вырываю руку из хватки охранника, моя челюсть сжимается, и все они разражаются смехом. Тошнотворная волна ужаса обрушивается на меня, и я чувствую это как удар под дых. Господи, блять, помилуй. Мой желудок сжимается так сильно, что мне приходится сглотнуть желчь, подступающую к горлу. Они до сих пор смеются, как гребаные идиоты. Я смотрю на солдата, как будто мне нужно доказать себе, что это какая-то злая шутка, что это не то, чем кажется на самом деле. Но он не реагирует, не вздрагивает, ничего не делает. Он едва существует, молчаливый и неподвижный, словно труп, его голова слегка наклонена, взгляд устремлен куда-то далеко, очень далеко. Дрожь пробегает по моим рукам, когда мое сердце так громко бьется в ушах, что я убеждена, что мой мозг пытается заглушить стресс. Мое зрение сужается и не от страха, а от чего-то более острого, и я сразу понимаю, что это ярость. Даже не ярость — это всепоглощающая ненависть. Я прикусываю язык до крови, потому что что, блять, я могу сделать? Накричать на них? Напасть на них? Они бы убили меня в мгновение ока, всадили бы пулю в череп и нашли бы кого-то другого; кого-то хуже. Тогда он просто останется здесь в ловушке и будет использован черт знает какими больными способами. Мое дыхание становится прерывистым, и я заставляю себя пошевелиться, сделать что-то, прежде чем они заметят дрожь в моих руках. Я выпрямляю спину, сжимаю челюсть и снова поворачиваюсь к солдату. Он смотрит на меня так, будто я свечусь. — Сколько у меня есть времени? Охранник хихикает, качая головой. — Сразу к работе. Мне это нравится, — он бросает взгляд на других мужчин, прежде чем снова посмотреть на меня. — Сколько времени Вам нужно, чтобы починить оружие, профессор? Я сжимаю челюсти, не желая доставлять ему удовольствие своей реакцией. Мой взгляд скользит обратно к солдату — его тело застыло на месте, лицо — маска пустого повиновения, но его боль очевидна. — Сперва мне нужно провести диагностику, — говорю я срывающимся голосом. — Но из того, что я вижу? — я резко выдыхаю, качая головой. — Понадобится не лечение, а реконструкция. Ухмылка стирается с его лица: — Будьте более конкретны. Я поднимаю подбородок: — Четыре недели. Может быть, больше. Выражение его лица темнеет, не удивленное срокам. — У Вас будет три. У меня в челюсти дергается мышца. — Тогда вам лучше начать молиться, чтобы он выжил.