Frostbite

Я мою руки до тех пор, пока кожу не начинает жечь. Вода ледяная, но мне все равно. Я тру все сильнее, ногти впиваются в ладони, дыхание поверхностное и неровное. Мое отражение смотрит на меня через маленькое запотевшее зеркало над раковиной. Сейчас я не могу позволить себе роскошь сломаться, хотя у меня все еще болит живот. Комната позади меня настолько близка к стерильности, насколько это возможно в подобном месте. Пахнет антисептиком и металлом, с постоянным присутствием гнили в воздухе. Это похоже на что-то прямиком из капсулы времени 40-х годов или на место действия первого фильма «Пила». В воздухе чувствуется приглушенный запах крови, сохраняющийся даже после того, как полы были вымыты. Или, по крайней мере, была совершена попытка их отмыть. Я расправляю плечи, заставляя себя дышать, и расслабляю узел ужаса, закручивающийся в животе. Я врач. Я лечу людей. Здесь не существует различий. Однако несмотря на то, что я опытна, у меня все еще только две руки. И для того, что я вижу, этого будет недостаточно. — Мне нужно стерильное рабочее место. Подходящие хирургические инструменты. Полностью укомплектованная аптечка, а не это недоразумение, списанное с поставок, которые вы используете. Мне также нужна медсестра. Один из мужчин фыркает, скрестив руки на груди: — Вы думаете, что это шикарная больница, профессор? — Ты думаешь, я умею лечить молитвами? — огрызаюсь я, указывая на изуродованное тело Солдата. — Если вы хотите, чтобы он вернулся к работе, мне нужны медикаменты. Мне нужен помощник. На какое-то время в комнате воцаряется тишина. Они притащили меня сюда, ожидая, что я сделаю свою работу. Раз так, то им лучше соответствовать моим требованиям. Поняв, что я не отступлю, один из высокопоставленных мужчин — судя по знакам различия на его мундире — кивает в сторону другого: — Дайте ей все, что нужно. И назначь кого-нибудь ассистировать. Наступает пауза, прежде чем нерешительный голос раздается в комнате. — Я-я займусь этим. Я моргаю, поворачиваясь к источнику звука. Она юна — черт возьми, слишком юна. Едва ли восемнадцать, как будто. Темные кудри торчат из-под плохо сидящей медицинской шапочки, форма великовата для ее худощавого телосложения. Ее широко раскрытые, нервные глаза бегают между охранниками и мной, но ее челюсть решительно сжата. Я быстро понимаю, что она, должно быть, пленница, как и я. — Ты? — охранник рядом с ней фыркает. — Ты едва умеешь держать скальпель. Она сглатывает, костяшки пальцев белеют в том месте, где она вцепляется в край дверного косяка: — Я знаю достаточно. Я внимательно всматриваюсь в ее лицо, отмечая тени под глазами. Она трусливая, но стойкая, что слишком напоминает мне меня саму, когда я была в ее возрасте. Охранник выглядел так, будто собирался поспорить, но начальник поднял руку. — Хорошо. Бери ее, — он скривил губы, — но, если она замедлит работу, то превратится в мертвый груз. У девушки перехватывает дыхание, но она не сдается. Она смотрит на меня, как будто я была ее спасением, и это разожгло чувство защиты в моей груди. Я делаю шаг вперед и отвечаю твердым голосом: — Она справится. Мужчина лишь улыбнулся. — Тогда приступайте к работе, профессор. Я поворачиваюсь к своему новому помощнику, которая тем временем тихо крадется ко мне. Ее руки дрожат, но, когда я встречаюсь с ней взглядом, она выпрямляется. — Как тебя зовут? — тихо спрашиваю. Я не хочу, чтобы охранники подслушивали нас. Мягким, как шепот, голосом она говорит: — Юля. Я киваю: — Хорошо, Юля. Солдат умирает. Я не упускаю из виду, как глаза Солдата встречаются с моими, и впервые задерживаются. Обычный человек описал бы его взгляд как безэмоциональный, совершенно нечитаемый — но не я. Я видела слишком много таких взглядов от больных раком, выживших после травм и солдат, которые едва вернулись с поля боя. Ему так больно, что его глаза умоляют. Умоляют позволить ему умереть. Явная боль на его лице так пугает меня, что я перестаю дышать. После всего, через что он прошел, смерть была бы высшей формой милосердия, которую боги могли бы даровать ему, и впервые в своей жизни я захотела поступить именно так. Хотела бы я все исправить. — Я знаю. Прости, — шепчу я, не уверенная, что он понимает меня. Он задерживает зрительный контакт на пару секунд, прежде чем снова возвращается к…существованию. Я трачу еще немного времени, чтобы изучить его через всю эту кровь. У него острое лицо — сильная челюсть, высокие скулы, такая симметрия, что сделала бы его невероятно красивым, если бы он не был испорчен истощением и пытками. Если бы он не был…этим. Нечто горькое в этой мысли вынуждало мой желудок сжиматься. Он был бы прекрасен, если бы насилие не вырезало свой оскал на его жизни. Я смеюсь над собой. Я не должна думать подобным образом. Не о человеке, ответственном за кровопролития, и не должна испытывать к нему жалость. Но в какой степени это был его выбор? Какая часть убийств, связанных с его именем, принадлежит ему, а какая — людям, которые превратили его в это? Мои руки двигаются на расстоянии в несколько дюймов от его кожи, нерешительность руководила мной. Он опасен. Крайне опасен. Но он тоже оказался в ловушке. И если я притворюсь, что не замечаю этого, то буду ничем не лучше людей, которые содержат его здесь. Изучающий взгляд Юли между мной и Солдатом возвращает меня к реальности. Последнее, что мне нужно, это пугать ее больше, чем она уже боится. Я глубоко вдыхаю и заставляю себя смотреть, анализировать, просчитывать. Я начинаю с очевидного. Колотая рана в боку — глубокая. Слишком глубокая. Если бы лезвие прошло на несколько дюймов ниже, оно бы проткнуло его печень. Кровотечение замедлилось, но сама рана представляла собой рванные ткани, которое никогда не лечились должным образом. Кто-то без задней мысли вытащил нож и закрыл доступ артериям. С тех пор у него внутреннее кровотечение. Мне нужно остановить его. Сейчас. Его левая нога опухла, окоченела и побледнела. Перелом большеберцовой кости. Перелом такого уровня нужно было лечить чертовски много дней назад. Кость начала заживать, но срослась неправильно. Если я не скорректирую ее должным образом, он больше никогда не сможет ходить без боли. Плечевой сустав живой конечности сильно вывихнут. Глубокий синяк болезненного оттенка фиолетового и зеленого распространился от ключицы до ребер. Должно быть, сустав просто выдернули из правильного положения и оставили как есть. Вынудили его терпеть эту боль. Я сжимаю губы и дышу через нос. Елена, черт возьми, тебе нужно продолжить. У него трещина в ребрах — нет, перелом. Рисунок кровоподтеков указывает на повторную травму. Кто-то, должно быть, пинал его ногой или давил прочной подошвой обуви на ребра, снова и снова. Если я имею дело с пробитым легким, то нужно действовать быстро. Его металлическая рука — я колеблюсь. Вот причина, по которой я оказалась здесь. С ней что-то не так. Не просто физическое повреждения, а нечто более сложное. Пластина, идущая вдоль плечевого сустава, смещена, как будто кто-то пытался установить ее, не выровняв предварительно соединения нервов с рукой. Металл слегка дергался, гидравлика отчаянно пыталась функционировать. Я сразу поняла, что мне потребуются недели, чтобы восстановить связь с каждым нервом. И что уж говорить о его лице. Синяки вдоль скулы старые, выцветшие до болезненно-желтого цвета, но порез на его лбу свежий. Губу разбили недавно. Кровь стекала с уголка его рта. Я не хочу думать о том, как это произошло. Я физически не могу, иначе меня стошнит. Вместо этого я тяжело сглатываю, собираюсь с силами и делаю шаг назад, чтобы посмотреть на картину целиком. Он должен быть мертв. С подобными травмами, пренебрежением, с которым к нему относились, его тело должно было отключиться. Органная недостаточность, сепсис, внутренние кровотечения. Он должен находиться в шоке, активно умирать. Но он жив, и это больше пугает меня, чем дает надежду. Я обращаюсь к Юле ровным, твердым голосом: — Мы начнем с ножевого ранения. Затем займемся плечом. Потом ногой. Она кивает, с широко открытыми глазами, ее пальцы продолжали дрожать. Я потянулась к шприцу, сохраняя руки твердыми, несмотря на бушующий внутри меня ураган. Ампула с анестетиком отражала тусклый, мерцающий свет, пока я готовила дозу. Это единственная милость, которую я могла предложить ему, и благодаря этому я чувствовала себя немного лучше. Я прижала иглу к его коже, но прежде, чем успела найти вену, чья-то рука остановила меня. — Оно в этом не нуждается. Я подняла голову, встречаясь с равнодушным взглядом офицера. — Что? — я стискиваю зубы, стряхивая с себя чужую ладонь. — Оно не чувствует боли, как мы, — он кивает в сторону прикованного к столу мужчины. — Не тратьте ресурсы впустую. Холод спускается по моему позвоночнику. Оно. Не он. Не его. Оно. Я поворачиваюсь к офицеру и произношу стальным голосом: — Это не подлежит обсуждению. Мужчина пожимает плечами, выглядя совершенно безразличным. — Пустая трата времени. Я не отвечаю, я просто прижимаю иглу к внутреннему сгибу локтя, прежде чем охранник успел бы отнять шприц. В тот момент, когда игла вошла под кожу Солдата, я наблюдала в ожидании дрожи, какого-то знака, чего угодно. Прошла целая вечность, я ничего не увидела. А затем его пальцы снова дернулись, и он медленно сглотнул. Это все, что мне нужно знать. Он почувствовал, просто его хорошо обучили скрывать это. В горле стоит комок, когда я нажимаю на поршень, вводя еще больше седативного. Пожалуйста, спи. В тот момент, когда я начала мысленно умолять об этом, его тело расслабилось, дыхание замедлилось, напряжение в конечностях исчезло, когда анестезия начала действовать. Юля судорожно вздохнула рядом со мной. Я посмотрела на нее, и словно она умела читать мысли, стала надевать латексные перчатки, пока я брала в руки скальпель. Я шептала короткую молитву себе под нос. Не знаю, кому это было нужнее: мне или ему. Затем я приступила к работе.

***

Верхний свет слишком яркий, слишком искусственный, созданный для стерильных помещений, что сейчас кажется издевательством. Мои руки болят, пальцы напряженные от многочасовой внимательной, кропотливой работы. Моя спина кричит, веки кажется, весят тонну. Но я не останавливаюсь, я не могу остановиться. Ещё нет. Юле ненамного лучше. Она дрожит рядом со мной, пот прилипает к линии роста волос, ее дыхание поверхностное и неровное, когда она протягивает мне очередную хирургическую нить. Она не говорила часами. Никто из нас не произнес ни слова. Стол под нами скользкий от крови: крови Солдата. Она скапливалась в щелях наручников, темная и бликующая. Мои перчатки испачканы почти черными пятнами, предплечья тоже, в воздухе стоял густой аромат. Я сжимаю губы и сосредотачиваюсь, подавляя тошноту, возникшую в желудке. Увечья, которые я увидела… Боже. Его правое плечо, почти разодранное на части из-за постоянных повреждений и халатности, должно быть кропотливо восстановлено — каждое мышечное волокно, каждое сухожилие, каждый разорванный нерв тщательно реконструировались, кусок за кусочком. Его ребра — сломанные в нескольких местах и, вероятно, так и не успевшие зажить — нужно было вправить, а грудину выровнять. Внутреннее кровотечение пришлось дренировать, поврежденные сосуды прижечь. А еще была его спина. Блять. Жестокий коктейль из переломов и поврежденных нервов, результат неописуемых травм оставили от его поясницы жуткое месиво. Ебаное жуткое месиво. Я потратила около трех часов, чтобы стабилизировать его поясничные позвонки, каждое движение было точным, каждый разрез обдуманным. Если бы я этого не сделала, он бы в конце концов потерял полную моторную функцию — не то, чтобы это волновало ГИДРУ. Они бы просто починили его любым доступным способом — или выбросили бы, если бы он стал бесполезен. Но теперь, после десяти неустанных часов, мы, наконец, приближались к концу. С наибольшим ущербом удалось справиться. Он стабилен. Я выдохнула через нос, пропуская через кожу очередной шов. Последний стежок, а затем… Движение. Едва заметное движение. Я замерла. Как и Юля. Наши глаза уставились на лицо Солдата — абсолютно ничего, все еще без сознания. Может быть, это был мышечный спазм — я думаю про себя — побочный эффект длительного стресса его нервной системы. Может быть…движение. Сильнее в этот раз. Он едва заметно хмурит брови, но я сразу это замечаю. Мышца его челюсти дергается, пальцы руки, скованные в наручники вдоль его бока, дергаются. Что-то густое и ледяное оседает в животе. Это ненормально. Это неправильно. Я смотрю на монитор, пытаясь найти объяснение. Частота сердечных сокращений повышена, но в пределах нормы. Дыхание ровное. Зрачки расширены…подождите. Расширены? Я чувствую собственный пульс в горле. Медленное, ужасное осознание закрадывается в мысли. Не может, блять, такого быть. Я поворачиваюсь к Юлии, произношу опасно низким голосом: — Какое седативное мне выдали? Она смущенно моргает. — Я…не знаю. Они просто передали его мне и сказали, что это сильное средство. Меня захлестывает прилив жара — гнев, паника, ужас, тошнота одновременно. Нет. Нет. Я срываю перчатки и хватаю пустую ампулу, которую выбросила несколько часов назад. Этикетка едва читаема, химическое соединение не то, которое я ожидала увидеть. Я резко вздохнула, читая мелкие буквы, моя грудь сжалась, словно в тисках. Это не анестетик; это ебаный нейроингибитор. Препарат, предназначенный для онемения мозга, а не для блокировки боли, — просто для предотвращения реакции. Я чувствую себя так, словно меня сейчас вырвет. О, черт возьми, Боже. Я снова смотрю на Солдата, пока мои жилы стынут от ужаса. Я резала его кожу. Я зашивала, прижигала, шила и сверлила — и он все время был в сознании. Он чувствовал все. Всё. Дрожащий вздох покидает меня. Мое горло сжимается, когда я вцепляюсь в край стола настолько сильно, что костяшки пальцев становятся белыми. Юля шепчет что-то себе под нос по-русски, и ее лицо бледнеет, когда она отходит от стола. Она тоже поняла. Мои ноги подкашиваются, и я падаю на холодную, окровавленную плитку. В ту ночь я плакала по нему шесть часов беспрерывно.