Frostbite

Комната, в которой нас размещают, не является тюремной камерой, но могла бы ей быть. Голые стены выкрашены в тусклые серый и зеленый цвета, кажется, ГИДРА любит такие безжизненные оттенки. Вдоль противоположной стены стоит узкая металлическая койка, матрас которой едва ли больше набивки. Воздух здесь такой же затхлый, с резким запахом антисептика и металла. Небольшой столик с двумя разномастными стульями стоит в углу под тусклой, мерцающей лампочкой. Окон нет. И, конечно же, дверь заперта. Нас с Юлей привели сюда после того, как я потеряла контроль в операционной. Оперативники ГИДРЫ подняли меня с пола, когда Юля рядом со мной пыталась их переубедить, но им было все равно. И мне тоже. Теперь я сижу на койке, пальцы впиваются в кожу голову, пока меня на части разрывают мысли, от которых я не могу избавиться. Я вспоминаю последовательность своих действий снова и снова — первый надрез, то, как его мышцы напряглись под моими руками. Тогда это казалось незначительным, и я не придала этому должного внимания, но теперь не могу забыть. Правда невыносима. Он чувствовал все. Каждый порез, каждое прикосновение сверла, каждый шов. Он был в сознании. А я не заметила. Как я могла довериться им? Я должна была понять. Должна была перепроверить. Я должна была спросить. Но в итоге послушно выполняла приказ, как гребаная идиотка. Теперь я сижу здесь, едва могу что-то видеть после всех пролитых слез, и все еще не могу ничего сделать. Я должна была исцелить его, а не причинять боль, и тот ужас, что я заставила его пережить, толкал меня на мысли, что все мои карьерные достижения ничего не стоили. — Ты загонишь себя в могилу, — мягкий голос Юли отвлек меня от мыслей. Я поднимаю глаза. Она сидит на одном из стульев, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с нечитаемым выражением лица. В ее позе читается напряжение, как будто она ждет, когда я проснусь от фантазии. Я с трудом сглатываю. — Я должна была понять. Юля усмехается. — И что бы ты сделала? Дала им отпор? Отказалась от работы? Думаешь, это бы что-то изменило? Я прижимаю ледяные ладони к горящим вискам, пытаясь взять себя в руки. — Не знаю, — шепчу я. — Я просто должна была понять. — Ты ведешь себя так, словно это имеет значение. Я резко поднимаю голову. — Так и есть. Она издает горький смешок. — Для кого? Для тебя? Потому что это, черт возьми, не волнует их. И его не волнует тоже. Я хмурюсь. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что ты испытываешь вину за то, что случилось с — вещью, — выплевывает она. У меня отвисла челюсть. — Он не вещь, Юля. Она вскакивает на ноги и начинает расхаживать по маленькой комнате. Ее беспокойство буквально распространяется волнами, когда ее руки, прижатые по бокам, начинают дрожать. Она останавливается, чтобы посмотреть на меня. — Ты вообще слышишь себя? Ты оплакиваешь боль того, кто притащил меня сюда. Я замираю. — Что? — Зимний Солдат. Тот, из-за кого ты так волнуешься? Это он забрал меня шесть месяцев назад. Я шла домой после школы, и он был там. Я мало что помню после этого, просто… — она резко выдыхает, качая головой. — Очнулась я уже здесь. Я слышу собственный пульс в ушах. — Юля… — Нет, — она обрывает меня, эхо ее голоса отражается от стен. — Ты не можешь рассказывать мне о человечности. Ты не можешь вести себя так, словно он жертва. Он сделал это со мной. Я медленно вдыхаю, стараясь сохранять спокойствие. — И ты думаешь, у него был выбор? — Я думаю, это не имеет значения. — Имеет, — я встаю, встречаясь с ней взглядом. — Потому что никто не заслуживает того, что с ним делают. Что я с ним сделала. Никто. Она качает головой, резко выдыхая: — Ты невозможна. — А ты обвиняешь не того. Тишина между нами густая, почти удушающая. Она не смотрит на меня, не двигается, но руки все еще дрожат. Я прежде не видела ее такой взвинченной, поэтому понимаю, как ей, должно быть, больно сейчас. Я понижаю голос: — Я знаю, ты его ненавидишь. Я понимаю причину и принимаю это. Но эти люди? Что они делают с ним? Это не справедливость, Юля, это просто очередная жестокость. Он такой же пленник, как и мы. Она медленно выдыхает, продолжая избегать моего взгляда. — И что ты собираешься с этим делать? У меня нет ответа. Я видела это — проблеск чего-то человеческого в его глазах, — и я знаю, что это не мое воображение. Он все еще человек. Никто не сможет убедить меня в обратном. Наконец, Юля смотрит на меня. В её взгляде есть что-то, чему я не могу найти названия. Она усмехается, отворачивается и, тяжело вздыхая, откидывается на спинку стула. — Надеюсь, ты права, — бормочет она. — Потому что, если ошибаешься, то следующей на этом столе окажешься ты.

***

День начинается со звука сапог, эхом разносящегося по коридору — ритмичного марша, от которого у меня по спине пробегает дрожь. Мы с Юлей едва успеваем собраться с силами, прежде чем дверь отпирается, и нас уже ждут охранники. Здесь нет места для протеста. Мы встаем, мы следуем за ними, и мы не разговариваем. Тяжесть в моей груди растет, мешая сильнее с каждым вздохом. Солдат был именно там, где мы его оставили — прикованный к креслу, весь в запекшейся крови, словно забитая свинья. Они даже не удосужились его помыть. Его голова опущена вниз, но в тот момент, когда мы входим, его глаза поднимаются, встречаясь с моими. Что-то внутри меня корчится от боли, словно меня ударили ногой под дых. Я отвожу взгляд слишком быстро. Я не могу смотреть на него. Не тогда, когда я знаю. Не тогда, когда я все еще слышу жужжание дрели в своем сознании, чувствую скальпель в своей руке, вспоминаю, как его тело напрягалось в ответ на все, что я с ним делала. Прежде чем я успеваю впасть в очередной нервный срыв, тишину нарушает голос. — Неужели это наш звездный хирург. Я знаю этот голос. Я ненавижу этот голос. Я медленно поворачиваюсь к нему, заставляя себя держать лицо. Офицер ГИДРЫ лениво облокотился о хирургический столик, наблюдая за мной, словно за интересной бактерией через микроскоп. Он улыбался слишком довольно, и его униформа была безупречна, как будто жестокость, которую он причинял с такой легкостью, его совсем не касалась. — Вы действительно превзошли себя в прошлый раз, профессор, — говорит он, восхищенно качая головой. — Действительно. Редко можно найти врача, который может сделать то, что нужно, без всего этого…гуманистического пафоса. Юля напрягается, стоя рядом со мной, но не произносит ни слова. Как и я. Он вздыхает, наклоняя голову в сторону Солдата. — Знаешь, большинство из твоих коллег ломаются на этой части. От чувства вины. Но Вы? — он смеется. — Вы сделали все без сомнений. Работали с активом как профессионал. Без колебаний. Чисто. У меня скручивает живот. Я хочу возразить, сказать ему, что он не прав, что я не знала, что я бы остановилась, если бы знала. Но слова не приходят, потому что в глубине души я знаю, что это именно то, на что он меня провоцирует. Офицер подходит ближе, понижая голос, как будто собирается поделиться секретом. — Но что еще лучше? — ухмыляется он. — Вы действительно доверились нам. Я перестаю дышать. — Вы действительно думали, что мы бы позволили помочь ему? — его голос теперь полон веселья, и от этого у меня мурашки бегают по коже. — Что мы бы избавили оружие от боли, которую оно заслуживает? Я сжимаю руки вместе, чтобы они перестали трястись. Меня тошнит. Он отходит назад, глядя на меня с выражением, похожим на гордость. — Но Вы не остановились. Вот что меня впечатлило. Вы не остановились, чтобы задать активу вопрос. Вы просто сделали свою работу. Мое сердце колотится о ребра. Я смотрю в точку на стене — куда угодно, только не на него, куда угодно, только не на Солдата. Вина сжирает меня изнутри. — Что же, — выдыхает офицер, наконец оставляя хирургический столик, — должен сказать, профессор, нам повезло, что у нас есть Вы. Вы куда более ценны, чем о себе считаете. Комок подступает к горлу, я задыхаюсь. Он еще не закончил. — Вы не знаете своей сути, верно? - его тон мягкий, тошнотворно-сладкий. — Вы нечто особенное. У нас было много хирургов, но большинство из них…что же. Они долго не жили. Но Вы? — он наклоняет голову. — Думаю, Вы начинаете понимать. Я качаю головой. Я не хочу этого слышать. Я не хочу быть здесь. Он ухмыляется. — Продолжайте в том же духе, профессор. Мы следим за Вами. Наконец, он поворачивается, хлопая ладонью по дверному косяку, прежде чем выйти. Дверь за ним захлопывается со щелчком, и тяжесть от его слов продолжает отравлять воздух. Тишина растягивается, и она настолько невыносима, что впивается в мою кожу. Пульс стучит в ушах, когда я заставляю себя дышать, двигаться, существовать в этом моменте, отказываясь прогибаться под него. Я не позволю им сломить меня. После всего, через что я прошла...после всего, что я преодолела, это место не станет моей могилой. Я рискнула взглянуть на Солдата. Он все еще смотрел на меня. Ни с обвинением, ни с гневом, ни с какими-либо другими эмоциями. Просто наблюдал, оценивал. Как будто видел что-то, чего не должен был увидеть. Тем временем охранники работали, меняясь друг с другом посменно. Один только что вышел, другой еще не зашел. Это всего лишь мгновение, кусочек времени, но я вижу в этом возможность. Я проглатываю комок в горле и собираюсь с остатками сил. Юля нервничает. Я чувствую ее взгляд и слышу резкий вздох, когда она понимает, что я собираюсь сделать. Я делаю шаг вперед. Первый. Затем еще один. Солдат не двигается. Он не реагирует, просто наблюдает. Я останавливаюсь прямо перед ним, достаточно близко, чтобы разглядеть каждый синяк, каждый порез, каждую тень, пролегшую под его глазами. Моя грудь сжимается, но я не позволяю себе колебаться. Я виновата перед ним. Я облизываю губы, мой голос звучит едва ли выше шепота. — Прости меня. Эти слова казались слишком маленькими в сравнении с моим поступком, и все же они несли на себе вес всех моих чувств. Ужас при воспоминании каждого надреза, каждого шва, собственной слепоты, когда я думала, что помогаю ему, но лишь заставила его страдать. Юля не дышит. Я чувствую ее страх, молчаливую мольбу ко мне отступить и остановиться, но я не могу. На секунду опускаю взгляд, собираясь с силами, чтобы сказать то, что должно быть сказано. Когда я вновь смотрю на него, мне приходится заставлять себя не избегать небесно-голубых глаз Солдата. — Я неудачница, — признаю я, и теперь мой голос становится ровнее. — Я подвела тебя. Я потерпела неудачу как врач, как человек. Я должна была заметить. Я должна была понять. Мои пальцы дрожат, поэтому я сжимаю их в кулаки. — Я не жду, что ты простишь меня. Я ничего не жду. Мне просто нужно, чтобы ты знал, что я была слепа, но теперь я вижу тебя. Он не двигается и не говорит, но что-то появляется в его глазах, некая смесь замешательства и любопытства. Возможно, он вообще не понял меня, но это неважно. После всего, через что я заставила его пройти, это меньшее, что я могла сделать. Я медленно выдыхаю, заставляя себя отойти назад. Охрана возвращается, времени не осталось. Я выравниваю дыхание, начиная заниматься подготовкой инструментов. Мне нужно позаботиться о нем. Мои руки трясутся, когда я тянусь к тряпке, опуская ее в раствор антисептика. Дрожь меня расстраивает — я не могу позволить себе совершить ошибку, не из-за этого. Не с ним. Я смотрю на свои руки, желая, чтобы тремор прошел. Соберись, Елена. Страдает здесь он, а не ты. Делай свою чертову работу. Мои пальцы сжимаются в кулаки, а ногти впиваются в ладони, когда я резко выдыхаю. Я наполняю легкие воздухом, пытаясь унять беспокойство, растущее в моей груди. Мои руки должны быть устойчивыми. Они будут устойчивыми. Солдат - единственный, кто испытывает боль, кто вынужден терпеть, и все же тремор у меня? Это жалко. Я бросаю на него взгляд. Он неподвижен, но насторожен. Он всегда наблюдает, следит за каждым движением, и я не могу не думать, что это потому, что он боится меня. Боится того, на что я способна. Я сглатываю, заставляя свой голос оставаться ровным. — Сначала я промою твои раны. Я говорю это, потому что мне нужно, чтобы он услышал, и я не знаю, понимает ли он, но я не хочу застать его врасплох. Не снова. Не со мной. Нет никаких признаков того, что он понял меня. Ни кивка, ни малейшего проблеска понимания. Я все равно продолжаю, прижимая влажную ткань к запекшейся крови на его ключице, убирая остатки старых ран и следы насилия, оставшиеся после меня. Его кожа теплая под моими пальцами, даже горячая. Я хмурюсь. Он заживает быстрее, чем я ожидала. Швы, которые я наложила, продолжали держаться, и отек значительно уменьшился. Его тело, хотя все еще потрепанное, выглядело гораздо лучше, чем вчера. Несмотря на то, что его быстрое исцеление меня приятно удивляло, я не могла не обратить внимание на то, как он недоедал. Его кости выделялись слишком резко, кожа была тонко натянута между выступающими ребрами. Это озадачивало меня. ГИДРА нуждалась в его силе, но при этом морила его голодом. У меня сжимается горло, но я отгоняю эту мысль прочь. Сосредоточься. — Я сейчас начну снимать швы, — говорю я осторожно, но внятно. — Это не больно. Хотя… — я немедленно останавливаюсь, чтобы поправить себя. — Хотя может немного. Я буду осторожна, насколько смогу. Я тянусь к маленьким хирургическим ножницам и выдыхаю через нос. Мои руки все еще не так устойчивы, как мне нужно. Деликатный процесс снятия швов требует абсолютной точности. Если я дернусь, если срежу слишком глубоко… Юля переминается рядом со мной. Я чувствую, как ее взгляд задерживается на моих руках. — Ты дрожишь, — шепчет она. Я игнорирую ее, сжимая челюсти. — Все в порядке. — Не правда, — давит она, понижая голос. — Если ты боишься причинить ему боль, просто… — Я сказала, что все в порядке, — перебиваю я, резче, чем собиралась. Я не смотрю на нее. Не хочу видеть выражение ее лица. Жалость, разочарование, страх — мне все это не нужно. Я уже чувствую себя достаточно паршиво, мне не нужно напоминать об этом. Она выдыхает через нос, но не спорит. Вместо этого подходит ближе, внимательно следя за моими действиями. Перестань, блять, трястись. Сосредоточься. Работай. Он нуждается в тебе. Напряжение скапливается в моем позвоночнике, ползет вверх по шее, сжимается вокруг горла. Мое дыхание слишком поверхностное и быстрое. Мои пальцы дрожат, ножницы слишком легкие и неустойчивые между ними. Слышу, как собственное сердцебиение ускоряется, как будто комната сжимается, а затем, не задумываясь, я начинаю петь. Мелодия вылетает из моих уст, прежде чем я осознаю это. Помню, как мама напевала ее, пока работала, готовила, или утешала меня, когда я болела. Это помогало мне и по сей день, даже спустя года. Даже после того, как мне пришлось бежать из дома, оставив ее. Мелодия возвращает меня к жизни, и я замечаю, что тремор прошел, а страх ослаб ровно настолько, чтобы я могла продолжить. Я не думаю о плохом. Песня наполняет тишину чем-то теплым и знакомым в этой холодной, жесткой, адской реальности. Солдат немного наклоняет голову, звук привлек его внимание. Его взгляд становится острее: не в угрозе, скорее в растерянности. Мои пальцы замирают, прекращая работу. — Я делаю больно? — тихо спрашиваю. В тот момент, когда слова растворились в воздухе, выражение его лица изменилось. Та крупица любопытства, которая там была, исчезла, и его лицо снова стало выглядеть пустым. Он замер и уставился в сторону, как будто меня больше не было. Он не ответил. Я киваю про себя, притворяясь, что не ожидала ничего другого. — Я буду осторожнее, — шепчу я больше для себя, чем для него, и продолжаю в тишине. Когда я возвращаюсь к работе, резкий холодок пробегает по моему позвоночнику. Воздух в этом месте всегда холодный, но сегодня ощущается в тысячу раз хуже. На мне до сих пор надет тонкий больничный халат — тот, в котором меня похитили, — и это нисколько не помогает. Кажется, что холодный воздух проникает под кожу, провоцируя неприятные ощущения в пальцах, когда я заканчиваю снятие последнего шва. Я слегка смещаюсь, корректируя свое положение, чтобы дотянуться до руки Солдата из плоти. Именно тогда я задеваю вибраниум, и вздрагиваю от поцелуя ледяного металла на моей коже. Это невыносимо — словно прикоснуться к кому-то мертвому. — Боже, — бормочу я себе под нос, инстинктивно потирая ладони друг о друга, чтобы стряхнуть с себя это ощущение. — Я ненавижу холод. Едва я произношу это, как что-то шевелится в воздухе. Я вижу, как испуганный взгляд Юли устремляется к Солдату, и повернувшись, чувствую, как мой живот напрягается. Солдат поднял голову и повернулся ко мне. Его лицо больше не пустое — густые брови нахмурены, темно-розовые губы слегка приоткрыты. Его взгляд скользит вниз по металлической руке. Потом возвращается ко мне. Наконец, он смотрит на мои пальцы, пока я пытаюсь разогреть их. Он напрягает свою ладонь, как будто пытается избавиться от металла; как будто он может заставить его исчезнуть. Осознание обрушивается на меня, словно гора кирпичей. Он думает, что причинил мне боль. После всего, что я с ним сделала, я не ждала, что мои слова причинят еще больше вреда. Я вижу вину и стыд в том, как на мгновение выражение его лица разбивается вдребезги, как будто сам факт его существования — потому что я вздрогнула от прикосновения к руке — это то, о чем он глубоко сожалеет. Я едва успеваю все зафиксировать, прежде чем он делает то, чего я не ожидала. Он двигается. Это небольшое, на самом деле очень маленькое движение, но он переместился немного дальше от того места, куда я опиралась во время снятия швов. Сперва я подумала, что это просто рефлекс, какая-то бессознательная реакция, которую его тело не привыкло подавлять, но потом я увидела — его металлическая рука расположилась чуть дальше от меня. Не от злости. Это страх. Но страх не из-за меня — это страх за меня. Он защищает меня. От этой мысли по моему позвоночнику прошел ток. Он считал, что металл сам по себе опасен, что простого нахождения рядом со мной может быть достаточно, чтобы причинить боль. Я вижу в его глазах страх сопоставимый с детским, он заставлял себя оставаться неподвижным на расстоянии от меня, чтобы избежать случайного прикосновения к его вибраниумовой руке вновь. Мое сердце разбивается на миллион осколков, и клянусь, я слышу хруст. Зимний Солдат, самый страшный убийца в истории, пытается защитить меня. От самого себя.