Frostbite

Это не оставляет меня в покое. Я лежу без сна бог знает сколько времени, уставившись в потолок. Слово кружится в моей голове, как стервятник, готовый разорвать на части то, что уже умирает. Я знаю, что это не случайное слово. Он сказал с намерением, а намерение означает мысль. Мысль означает сознание. А сознание означает, что в нем все еще что-то осталось, погребенное под условными рефлексами. Это должно быть хорошо. Это должно означать надежду, и я должна быть благодарна. Но это не так. Это означает опасность — для него, для меня, для Юли. Если бы охранники услышали его, если бы ГИДРА узнала, что их идеальное оружие дает сбой, его бы не просто пытали. Они бы разорвали его на части, нашли бы изъян и уничтожили ту часть, которая осмелилась что-то вспомнить. Не говоря уже о том, что они сделали бы со мной. Я переворачиваюсь на бок и прижимаю кулак ко лбу, как будто могу физически схватить эту мысль и выбросить её из головы. Откуда он узнал? Это не имеет значения. Это не должно иметь значения. Я не могу это изменить. Я не могу это исправить. Я могу только делать то, к чему меня принудили, — поддерживать в нём жизнь достаточно долго, чтобы выжить самой, а потом… Чёрт, кого я обманываю? Скорее всего, мы все здесь умрем. Юля лежала рядом со мной и ерзала уже в пятый раз за десять минут. Она не произнесла ни слова за последние несколько часов, и я ее не винила. Она сказала, что слышала голос Солдата всего один раз во время похищения. Миссия выполнена. Только и всего. И больше он не собирался говорить. — Полагаю, ты особенная, да? Я хмурюсь, застигнутая врасплох. — Что? Она усмехается, по-прежнему не глядя на меня. — Я имею в виду, что он тебя вспомнил. Это, должно быть, приятно. В её голосе слышится горечь, и мне это не нравится. Я прежде не видела ее такой. — К чему, чёрт возьми, ты клонишь? Юля, наконец, поворачивается ко мне, и смотрит ненавистно. — Ничего. Просто наблюдение. — Чушь собачья, — моё терпение иссякает быстрее, чем я ожидала, усталость давит на нервы. — Если тебе есть что сказать, говори. Она смеётся. — Хорошо. Я торчала здесь несколько месяцев. И всё, что получила — это «миссия выполнена». Только лишь всего. Я не знаю, что она хочет от меня услышать. Что я сожалею? Что я понимаю? Потому что я не понимаю. Он не мог вспомнить меня. По крайней мере, я на это надеюсь. — Господи, Юля, — бормочу я, проводя рукой по лицу. — Ты ведёшь себя так, будто я сама этого хотела. Будто я заставила его… — Разве нет? — перебивает она, ее взгляд мечет искры. — Ты разговариваешь с ним. Ты поёшь ему. Ты относишься к нему так, будто он не тот, кто он есть. А теперь он что-то вспоминает, и ты не считаешь это опасным? — Конечно, я считаю это опасным! — повышаю тон. — Ты думаешь, я не понимаю? Или что это было моим намерением? Думаешь, мне приятно, что единственное его воспоминание — черт знает каким образом, — обо мне? — Тогда, может, перестанешь давать ему намеки на то, что он может вспомнить! — огрызается она, садясь на койке, и её голос разрезает тишину, словно лезвие. — Может, перестанешь вести себя так, будто он какая-то бедная, раненая тварь, которую ты можешь вылечить! Он такой, какой есть, Елена! Он — чёртово оружие, а ты…ты ведёшь себя так, будто он — человек! — Потому что он — человек! — я произношу достаточно громко, чтобы она вздрогнула. — Мы уже говорили об этом! И я ничего не сделала, чтобы это случилось! Юля качает головой с улыбкой, в которой нет и тени счастья. — Нет, ты ничего не сделала. Он выбрал тебя, верно? Вот так просто? Тебе не кажется, что это немного подозрительно? Я смотрю на неё, тяжело дыша. — Что, чёрт возьми, ты несёшь? — Я говорю, что оказалась здесь раньше, — огрызается она, не сбавив тон, что на мгновение отрезвляет нас обеих. На несколько секунд воцаряется тишина, пока слова эхом отражаются от голых стен. Я уставилась на неё, не в силах осознать услышанное. Так вот в чём дело. Не просто в страхе или разочаровании. В обиде на меня. Я недоверчиво качаю головой. — Ты из-за этого злишься? Из-за того, что он «выбрал» меня, а не тебя? Юля стискивает зубы. — Я злюсь, потому что ты, кажется, не понимаешь, что это значит. Ты думаешь, что это какое-то чудо, какой-то прорыв, но это не так. Это проблема, Елена. И ты слишком увлечена им, чтобы увидеть это. — Думаешь, я не осознаю риски? — я снова повышаю голос. — Думаешь, я не трачу свое время на то, чтобы понять, как это предотвратить? Я не хотела этого! Она качает головой. — Может, и нет. Но так получилось. Я смеюсь истерически. — О, так теперь это моя вина? Ты думаешь, я могу как-то повлиять на его действия? Юля опирается на локти. — Думаю, тебе стоило быть умнее. Это больно. — Умнее? Как ты? Держать голову у земли, не смотреть в глаза, обращаться с ним словно с машиной? Считаешь, так я должна себя вести? — Это спасает мне жизнь. — Ну, знаешь что? Я еще жива. И ты тоже. Так что не веди себя так, будто у тебя есть ответы на все вопросы. Она закатывает глаза, глядя на меня. — Да? И надолго? Думаешь, ГИДРА не заметит? Не обратит на это внимания? На тебя? — она неопределённо указывает на меня. — Ты привлекаешь внимание. Ты уже делала это однажды. А внимание в этом месте? Оно тебя убьёт. Я не могу парировать, потому что она права, и я ненавижу это. Может, мне действительно стоило относится к нему как к монстру, которого из него сотворили. Может, я всё усложнила, как только увидела в нём жертву, а не убийцу. Может, из-за меня мы все погибнем. Я провожу рукой по волосам, чувствуя собственный пульс в ушах. — Я этого не просила, — бормочу я. Юля мгновение смотрит на меня, затем откидывается на матрас и резко выдыхает. — Да. Что же. Это неважно. В комнате воцаряется тишина. Нам больше нечего сказать. И мы не разговариваем до наступления утра.

***

Юля передвигается по операционной с механической точностью, настраивает инструменты, проверяет расходные материалы, делает всё, что должна, но не смотрит на меня. Я говорю себе, что мне всё равно, что это не имеет значения. Здесь мы не можем позволить себе такую роскошь, как обида. Но холодность в её взгляде не исчезает, терзая меня, делая и без того стерильную комнату ещё более холодной. Я отодвигаю мысли в сторону. У меня нет на это времени. Я сосредотачиваюсь на рентгеновских снимках передо мной, разглядывая месиво из сломанных костей и отмирающих тканей. Я молилась об этом — получить доказательство того, насколько всё плохо на самом деле. И теперь я едва не жалела, что увидела. Его плечо — абсолютная катастрофа. Плечевая кость раздроблена, трещины, похожие на паутину, проходили вдоль всей кости, которой не давали и шанса срастись. Крошечные фрагменты вдоль трещин свидетельствовали о старых переломах, которые не получили должного ухода. Сам сустав был разрушен, изношен годами напряжения, металл натирал ткани, которые не были рассчитаны под такой вес. Множественные переломы лопатки, некоторые были старыми, некоторые тревожно свежими. Рубцовая ткань, толстая и неподатливая, образовалась в тех местах, где была необходима подвижность, затрудняя функционирование конечности. Но хуже всего — от этого у меня сводит живот — повреждение нервных связей. Некоторые были разорваны, другие спутались на концах, некротическая ткань образовалась там, где должна быть функция. Контакт между телом и рукой нарушался. Металл не просто был прикреплён к нему — он убивал его. Если ухудшение состояния продолжится, он потеряет контроль над рукой — но ГИДРЕ будет всё равно. Они либо оторвут её и пришьют заново, наплевав на последствия, либо избавятся от него. Сломанное оружие незачем хранить. Я тяжело сглатываю и медленно выдыхаю, заставляя свои руки сохранять равновесие. Я должна ему помочь. Во-первых, мне нужно стабилизировать переломы. Кость слабая — хрупкая в одних местах, неправильно сросшаяся в других. Мне нужно укрепить её, устранить все микротрещины, которые могут разрастись при нагрузке. Если я не проведу операцию должным образом, в следующий раз, когда ГИДРА подвергнет его насилию, кость полностью разрушится. Он не покажет, что ему больно, но я знаю, что он все почувствует. Далее — сустав. Точнее то, что от него осталось. Он уже не сможет нормально функционировать при такой сильной эрозии и, если я ничего не сделаю с разрастанием рубцовой ткани, утратит тот небольшой диапазон движений, который у него остался. Мне предстоит удалить повреждённую ткань, создать пространство для нормальной подвижности — не то, чтобы ГИДРЕ было дело до его комфорта. Но если сустав продолжит разрушаться с такой скоростью, это повлияет на всю структуру плеча и станет их проблемой. Так что они позволят мне заняться этим. И нервные связи… Я сжимаю челюсти, сопротивляясь желанию выругаться себе под нос. Повреждения обширные. Некоторые из них необратимы. Если я смогу спасти то, что осталось, восстановить то, что не было полностью уничтожено, мне удастся замедлить процесс отмирания и, может быть, даже восстановить некоторые ощущения. Но это лучший вариант развития событий, а в этом месте надеяться на лучшее не стоит. Проводка, соединяющая его нервную систему с рукой, держалась на соплях. Некоторые участки ранее были грубо отремонтированы людьми, которые, вероятно, знали вполовину меньше меня и не беспокоились о его благополучии. Это неаккуратная, грязная работа — как будто кто-то наспех соединил детали и понадеялся на лучшее. Провода были сильно перекручены, нервные окончания оголены, металл терся о живую ткань так, что у меня скручивало желудок. Я поднимаю взгляд со снимков на связанного, тихого мужчину передо мной, и он смотрит в пустоту, словно меня не существует. Но, к сожалению, это не так. И прямо сейчас я — единственная, кто стоит между ним и ГИДРОЙ, которые не станут мешкать, если его рука окончательно откажет. Юля находится у лотка с инструментами, скрестив напряженные руки на груди. Она считает, что это моя вина. Что бы с ним ни случилось, я спровоцировала это, потому что разговаривала с ним, относилась к нему как к нечто большему, чем просто к машине. Ладно. Пусть злится. У меня нет времени разбираться с её чувствами. Я берусь за инструменты, поправляю перчатки и готовлюсь к тому, что будет дальше. Здесь нет места для ошибок и сомнений. Я упираюсь руками в стол, медленно выдыхаю, пытаясь унять чувство вины, раздирающее грудь. Я собираюсь снова причинить ему боль. Неважно, что это необходимо, или что это единственный способ предотвратить худшее. Неважно, что я пытаюсь вылечить его, а не сломить. Боль — это всё равно боль. И мне придется причинять ее на протяжении нескольких часов. Я смотрю на него — на синяки, покрывающие его ключицы, на порез над бровью, на неестественную неподвижность его тела. Он ждёт. Он знает. Я с трудом сглатываю. — Мне нужно вскрыть твое плечо. Он не моргает. Не двигается. Я крепче сжимаю стол. — Я знаю, что ты меня слышишь. Ты должен понимать, что будет дальше. Нет ответа. Но я знаю, что он слушает. — Повреждения серьёзные. Хуже, чем я предполагала, — продолжаю я, прикладывая усилия, чтобы мой голос звучал ровно и по-деловому, как будто если я превращу это в очередную процедуру, то всем станет легче — и ему, и мне. — Мне предстоит зафиксировать переломы. Удалить рубцовую ткань. Попытаться восстановить некоторые нервные связи. Будто я озвучила чертов список покупок. Объяснения казались бесполезными, как если бы я разговаривала со стеной. Я облизнула губы. — Будет больно. По-прежнему ничего. Я жду ровно секунду, на всякий случай, но, конечно, не получаю никакой реакции или признаков того, что ему не всё равно. Прекрасно. Я расправляю плечи, выпрямляю спину, тянусь за скальпелем. Я не могу медлить. Осторожно протягиваю руку вперёд, но, прежде чем я успеваю коснуться металлической руки, всё его тело напрягается. Его мышцы сокращаются, как будто что-то внутри него насторожилось. — [Нет.] Его голос пронзает тишину, словно выстрел. Юля резко вздыхает рядом со мной, и перестает дышать. Все мои внутренности сжимаются. Охранник. Я не смею смотреть. Я не знаю, услышал ли он, обратил ли внимание, находится ли он вообще с нами в комнате. Пожалуйста, не замечай. Пожалуйста, не замечай. Юля реагирует первой. Она издает нервный смешок. — Тьфу, опять эти ремни, — бормочет она, быстро отодвигаясь в сторону и делая вид, что проверяет застежки. — Они слишком тугие. Ты не сможешь так работать. Я моментально подыгрываю. — Да. Нам нужно немного ослабить их. Если будет слишком сильное давление, это может нарушить кровообращение. Мой голос звучит ровно и спокойно несмотря на то, что сердце бешено колотится. Я решаюсь взглянуть на Юлю. Её лицо бледное, пальцы слегка дрожат, когда она занимается ремнем, но она не смотрит на меня. Я снова перевожу взгляд на руку Солдата, замечая, как дергается его живая конечность, как слегка дрожат пальцы. Он реагирует. Он действительно не хочет, чтобы я прикасалась к ней. Проблема в том, что я, мать его, должна это сделать. Я шепчу: — Это из-за неисправности? Интерфейс — он болит? — [Нет.] Слегка раздражённо пожимаю плечами. Он нас всех погубит. — Это из-за холода? Металл проводит тепло — если у тебя слабое кровообращение, это может усугубить ситуацию. — [Нет.] Юля так крепко сжимает поднос, что костяшки пальцев белеют. Я делаю шаг ближе. — Тогда почему? Почему ты не позволяешь мне прикоснуться? Лицо Солдата, как всегда, непроницаемо. На мгновение я теряю самообладание, но затем его губы снова раздвигаются. На этот раз его голос звучит чётче, увереннее, и теперь он смотрит мне прямо в глаза. — [Свет не должен замерзнуть.] Юля отшатывается назад, задевая лоток с инструментами. Раздаётся резкий стук, нарушающий тишину самым ужасным из возможных способов. Я бросаю взгляд на маленькое прецизионное зеркало на хирургическом столике, и сердце начинает биться чаще, пока я наблюдаю за реакцией охранника. Он вскидывает голову, прищуривается, глядя в нашу сторону, а затем — слишком небрежно — лезет в карман. У меня внутри всё сжимается. Он собирается вызвать подкрепление. Он нас услышал. Всё кончено. Мы мертвы. Мои руки начинает бить дрожь, дыхание застревает в груди, я замираю. Он нажимает несколько кнопок, и комнату наполняет безошибочно узнаваемый звук мобильной игры. Он не хватается за рацию. Он, чёрт возьми, играет. Дыхание, которое я неосознанно задерживала, вырывается из меня тихим, сдавленным стоном. О, спасибо, мать твою. Но моё облегчение длится недолго, потому что Юля по-прежнему не двигается. Она смотрит на него — на Солдата — так, будто видит что-то невозможное, чего не должно было произойти. Она сжимает края лотка, словно это единственное, что удерживает её в вертикальном положении. — Юля, — произношу сипло, мой голос едва громче шепота. — Что он сказал? Она даже не моргает. Я с трудом сглатываю, пытаясь говорить без волнения: — Юля. Расскажи мне. Наконец, она реагирует. Сглатывает, словно слова застряли в горле и слишком тяжелы, чтобы их произнести. Затем она говорит так тихо, что я едва ее слышу. — Свет не должен замерзнуть. Свет не должен замерзнуть. Мне не требуется много времени, чтобы понять, что он имел в виду меня. В этом есть смысл, хотя я бы предпочла, чтобы его не было. Он зовет меня «светом». В прошлый раз он пришёл в ужас, когда я сказала, что ненавижу холод. И теперь, каким-то образом, в той раздробленной части его разума, которая всё ещё способна устанавливать связи, он верит, что я не смогу вынести этого. Что если я прикоснусь к руке — его металлической, холодной руке — мне будет больно. Я сломаюсь. Осознание пронзает насквозь. У меня перехватывает дыхание, но на смену удивлению приходит не страх. Я должна бояться того, что это значит, того, как он меня видит, того, что делает меня значимой в его глазах. Его не должно это волновать. Но прямо сейчас я думаю лишь о том, что мне нужно, чтобы он понял. Я делаю медленный вдох и сосредотачиваюсь на звуках мобильной игры, доносящихся из другого конца комнаты. В каком-то смысле это успокаивает. Бездумное постукивание пальцами охранника, звуки внутриигровых наград — всё это заглушает разговоры. Это обеспечивает нам безопасность. — Я не замёрзну, — говорю очень тихо. Он не реагирует. Не обращает на меня внимания. Просто ждёт. Я беру самую холодную вещь, которую могу найти, — хирургические ножницы, лежащие в лотке. Не колеблясь, я прижимаю плоский край к голой коже запястья, не позволяя себе вздрогнуть. Он внимательно наблюдает. — Видишь? — осторожно продолжаю. — Холодно, но я в порядке. Я не замерзну. По-прежнему ничего. Я пробую снова, но в этот раз медленно протягиваю руку к его ладони. Он следит за каждым моим движением и не останавливает меня. Его пальцы остаются расслабленными, пока я веду его ладонь по своему запястью, по тому месту, куда я только что прикладывала холодный инструмент. — Чувствуешь? — мой голос едва громче шёпота. — Мне тепло. Я в порядке. Его пальцы подрагивают. Затем он медленно — так осторожно, что это кажется нереальным, — сдвигает ладонь, поднимая руку чуть выше, и его большой палец скользит по моему запястью. Я замираю. Не от страха, а потому что знаю, что он делает. Его большой палец надавливает, крепко, но совсем не больно, прямо на мои вены. И он ждёт. Я отказываюсь дышать. Мой пульс. Он проверяет мой пульс. По моему позвоночнику пробегает дрожь, но я заставляю себя оставаться неподвижной. Если моё сердцебиение участится, он это почувствует. И по какой-то причине я не хочу, чтобы он догадался почему. — Ты не причинишь мне вреда, — шепчу. — Я не замёрзну. Обещаю. Он медленно моргает. Затем, совершенно беззвучно, его пальцы соскальзывают с моего запястья, возвращаясь в прежнее положение контролируемым, осторожным движением. Он не отдергивает руку, просто убирает её, как будто моё тепло каким-то необъяснимым образом успокоило его. Прежде чем я успеваю среагировать, он меняет положение. Это не легко заметить — должно быть, он приучил себя двигаться так, чтобы не бросаться в глаза. Я вижу, как меняется его поза, как слегка приподнимается плечо. Разрешил. Теперь он позволил мне прикоснуться к руке. Я вновь начинаю дышать. Руки подрагивают, и я не могу приступить к работе сразу. Я все еще перевариваю произошедшее. Он доверился мне. Может, не так, как можно объяснить словами, но достаточно для нас обоих. Тяжёлое осознание этого факта давит мне на грудь, словно что-то осязаемое. Я не должна чувствовать…— чем бы оно ни было. Не должна придавать этому значения. Но всё же, черт возьми, это важно. Резкий вдох вырывает меня из мыслей. Юля. Я бросаю на неё взгляд и на секунду, прежде чем она замечает, что я наблюдаю за ней, вижу это. То, как её взгляд задерживается на нём — не со страхом или гневом, а с чем-то мучительно близким к душевному страданию. Её губы слегка приоткрываются, словно она хочет что-то сказать ему, но знает, что никогда этого не сделает. Она крепче сжимает поднос, и её дыхание становится прерывистым. Это не просто шок или недоверие. Это боль. И я не понимаю. Почему это беспокоит ее? Прежде чем я успеваю о чем-то догадаться, ее чувства сходят на нет. Юля моргает, отстраняется и возвращает на свое лицо маску бесстрастности. Я должна что-то сказать. Но что? Что я могу сказать, чтобы не сделать ещё хуже? Мгновение растягивается, давя на нас троих. Единственное, что пробивается сквозь эту тяжесть, - зацикленные звуки мобильной игры в другом конце комнаты; абсурдный, почти сюрреалистичный контраст с моментом, который разворачивается между нами. Пиксельная музыка, постукивание пальцами по экрану, редкое раздражённое ворчание охранника — всё это заглушает то, чего не должно было случиться. Наконец, я отвожу взгляд от Юли и смотрю на него, на его руку. Я снова поднимаю ладони, на этот раз медленнее, давая ему возможность снова мне отказать, но он не двигается. Он позволяет мне. Что-то в нём решило, что это нормально. Я сжимаю губы, стараясь не дрожать, и подхожу ближе, держа руки прямо над металлом. От него веет холодом даже без прикосновения. Я чувствую резкий контраст между плотью и сталью в воздухе между нами. Наконец, я касаюсь руки пальцами, и он не вздрагивает. Хорошо, Елена. Тебе нужно сосредоточиться. Мои пальцы всё ещё находятся на металлических пластинах его руки, когда дверь распахивается с такой силой, что стены содрогаются. Я едва успеваю убрать ладони, как по полу раздается тяжелый топот ботинок — резкий, целеустремлённый шаг человека, который точно знает, что собирается делать. Юля вздрагивает. У меня сводит живот. А потом входит он. Тот самый мудак из ГИДРЫ, который унизил меня в операционной, когда я впервые была вынуждена осуществить насилие. Тот самый, с жестокой ухмылкой, которому слишком нравится его работа. Я чувствую, как Солдат напрягается рядом со мной, как только видит его. Как будто этому ублюдку нужно было ещё больше меня напугать, на его лице появляется злобная ухмылка, как будто он что-то знает. И, судя по всему, он, чёрт возьми, знает. Я заставляю себя оставаться на месте, хотя сердце колотится о рёбра, но я знаю, — знаю — чем бы ни был обусловлен его визит, это плохо. Он останавливается всего в нескольких шагах от меня, достаточно близко, чтобы я почувствовала едкий запах его одеколона, пороха и кожи. Он наклоняет голову, и в его глазах появляется что-то болезненно-весёлое. Он наслаждается этим. — О, профессор, — протягивает он игривым, мягким голосом. — Похоже, у нас небольшая проблема. Я не отвечаю. Я не буду играть в его игру. Его ухмылка становится шире. — Нечего сказать? Это досадно. Потому что Вы были крайне разговорчивы с активом, не так ли? Мое сердце останавливается. Он знает. Боже Милостивый, он знает. Он издаёт медленный удовлетворённый смешок. Он подходит ближе, вторгаясь в моё личное пространство, чтобы я ощутила каждую частичку его присутствия. — Я же говорил, что мы за Вами следим. Я не дышу. Я не двигаюсь. — Считаете себя самой умной, профессор? — продолжает он почти весело. — Что Вы можете разговаривать с активом, прикасаться к нему, и это ничего не будет значить? Он поворачивается в сторону, бросая взгляд на Солдата, словно тот едва ли заслуживает внимания: — Что думаешь об этом, Солдат? Ничего не скажешь? Какое разочарование. Я ожидал большего от оружия такого калибра. Я чувствую опасность. Напряжение в воздухе нарастает, и кажется, что стены сжимаются. Он собирается причинить мне боль. У меня нет возможности среагировать. Боль пронзает мою щёку, когда он бьёт меня, костяшки его пальцев хрустят, и я отшатываюсь назад. Юля ахает. Поднос падает на пол. Я чувствую вкус крови. Я едва успеваю осознать, как он снова оказывается рядом, нависая надо мной, пока я пытаюсь восстановить равновесие. Он хватает меня за челюсть, вздёргивая моё лицо вверх, так что мне ничего не остаётся, кроме как смотреть на него. Его глаза сверкают. Он голоден до страданий. — О, не будьте так удивлены, — смеется он, усиливая давление и впиваясь ногтями в мою кожу. — Конечно, мы заметили, как оно смотрит на Вас, как оно… — он издаёт мрачный, извращённый смешок, — слушает Вас? Мое сердце пропускает удар. Они, чёрт возьми, наблюдали. Они видели нежелание. Они видели его сопротивление. Как после он…позволил мне прикоснуться. Они ждали, чтобы убедиться наверняка. Мы мертвы. Я не смею смотреть на Солдата, но чувствую его немигающий взгляд позади себя. Он неподвижен, и это пугает меня больше всего. Оперативник грубо толкает меня в плечо. Я спотыкаюсь, но не падаю. Я не доставлю ему такого удовольствия. — Это действительно жалко, — вздыхает он, качая головой, как будто я его чем-то разочаровала. — Все эти условности, все эти перезагрузки, и… — его голос понижается, в нём слышится веселье, — и вот мы здесь. Как и в прошлый раз. Слова бьют под дых. Прошлый раз? На его лице медленно возникает понимающая улыбка, когда он видит, как меняется выражение моего лица. — О? Вы не знаете о своей предшественнице? — он цокает языком, изображая жалость. — А я считал, что Вы нам подходите. У меня пересыхает во рту. Я пытаюсь понять, о ком он говорит, но в голову ничего не приходит. — Жаль, что всё так закончилось, — беспечно продолжает он. — Но Вам не стоит беспокоиться. Вы не проживете достаточно долго, чтобы начать всерьез волноваться, — улыбается он. Я сжимаю губы, чувствуя вкус крови, но сохраняю строгое лицо. Пусть я умру, но не доставлю ему удовольствия своей слабостью. Он стоит передо мной и хмыкает, словно взвешивая варианты. Затем снова поднимает руку. Я напрягаюсь, но на этот раз его цель не мое лицо. Пальцы смыкаются на моём горле. Сильно и резко. У меня перехватывает дыхание. Комната наклоняется. Лёгкие сжимаются. В груди вспыхивает паника, но я заставляю себя не тянуться пальцами к его запястью, не давать ему больше власти, чем у него уже есть. Он наклоняется, горячее дыхание касается моего уха. — Давайте посмотрим, как Ваш Солдат отреагирует на это, профессор.