Frostbite

— О, взгляните на себя, — голос оперативника скользит в воздухе, сочась насмешкой. — Жалкое зрелище. Боль пронзает меня безжалостно, словно лезвие. Моё тело непроизвольно дёргается, когда сила его удара заставляет меня потерять равновесие. Мои колени ударяются о холодный пол с жутким хрустом, и металлический вкус крови наполняет рот. Я прижимаю язык к внутренней стороне щеки, чувствуя рану. Недостаточно глубокую, чтобы представлять опасность, но достаточно, чтобы напомнить мне, что я из плоти и крови и могу быть уязвима. Он наклоняется ко мне, склонив голову набок, и кривит губы в подобии улыбки. Так еще хуже. — Вы правда в это поверили? — говорит с насмешкой, издевкой в голосе. — Что Вы другая? Что оружию есть до Вас дело? Он наклоняется достаточно близко, чтобы я увидела, как сильно ему это нравится. Я хочу его убить. — Держу пари, Вы считали себя особенной, — бормочет он. — Хотели что-то значить, да? — делает паузу, смакует удовольствие. — Как Вы могли быть так глупы? Он протягивает руку и хватает меня за подбородок, чтобы поднять лицо. Пальцы больно впиваются в кожу, но настоящую боль причиняют его слова. — Вы ничтожество, — выдыхает он. — Просто очередной куратор, которому оно подчиняется. Для оружия все безразлично, докторишка. Оно даже не видит Вас. Я не отвечаю, потому что это неправда. Я дышу прерывисто через нос, пытаясь успокоиться. Он убьёт меня. Если я не обращу внимания на свои раны, всё закончится именно так. Так что я оцениваю. Перелом рёбер, скорее всего, двух с левой стороны. Синяки на животе — возможно внутреннее кровотечение. Разбита губа, быстро опухает щека. Вероятно сотрясение мозга, учитывая головокружение. Я смотрю прямо перед собой, сквозь оперативника, чтобы отвлечься от нечеловеческой боли. Мой взгляд останавливается на Солдате. Он абсолютно неподвижен. Но его глаза. Боже, его глаза. В бассейне его голубых глаз плещется ужас. Он не моргает. Его лицо не выражает эмоции, но я вижу всё. Как слегка расширяются зрачки, как замедляется дыхание. Ему знакомо это наказание. Он понимает, какого мне. Оперативник замечает, куда я смотрю, и смеётся. — О, дорогая. Вы ведь не рассчитывали, что оно что-то сделает, правда? — он поднимается на ноги и неторопливо обходит меня. — Прямо сейчас оно смотрит, как Вас избивают, и оно не сделает ничего, чтобы предотвратить это. Так ведет себя оружие. Ещё один удар в бок. Боль мгновенно настигает рёбра. Теперь точно сломаны. Боль острая, локализованная — одно из ребер, должно быть, впилось в мышцу. Если оно проткнёт лёгкое, я утону в собственной крови. Я непроизвольно вздыхаю, и оперативник ухмыляется. — Совсем другое дело. Весь этот огонь, весь этот вызов — ты сломаешься также, как он. Хера с два так будет. Я с трудом сглатываю. — Ты меня боишься. Выражение его лица тут же мрачнеет. О, я попала в точку. Кулак врезается в челюсть, отбрасывая мою голову в сторону. Перед глазами всё опасно плывёт. Травма нижней челюсти, вывиха нет. Уровень боли высокий, функции не нарушены. Мои руки дрожат, когда я пытаюсь предотвратить падение. — Вы забываете свое место, профессор, — говорит он, переключая свое внимание на Солдата. — Это мило, не так ли? Она действительно поверила, что тебе не плевать, — он подходит ближе к Солдату, дыхание которого стало почти незаметным. — [Посмотри на неё. Слабая. Истекает кровью. Ты что-нибудь чувствуешь к ней?] Тишина. Солдат смотрит строго перед собой, его тело — каменная статуя, но я вижу, как дергается кадык, как напряжена челюсть. Он кричит внутри себя, но ничего не выходит наружу. Оперативник качает головой с наигранным разочарованием. — [Это жалко, не так ли?] — он выдыхает, приближаясь к нему. — [Ты знаешь, что случится, если ослушаешься.] Следующий удар опрокидывает меня на спину. Острая боль пронзает рёбра, выбивая воздух из лёгких. Это плохо. Кость пришла в движение. У меня не так много времени, прежде чем я потеряю сознание. Ботинки с металлическим носком останавливаются рядом со мной. Оперативник снова наклоняется и хватает меня за челюсть, сжимая её до синяков. — Лежи, доктор. Это не твоя битва. Я едва могу держать глаза открытыми, но заставляю себя улыбаться разбитыми губами. — Тогда почему ты так отчаянно пытаешься заставить меня проиграть? Его хватка усиливается, но потом он останавливается. Солдат сменил позу. Совсем немного, он лишь наклонил голову, но это вызов. Выражение лица оперативника становится злобным. Он отпускает меня и делает шаг назад к Солдату. — [О? Оно пошевелилось?] Солдат не реагирует, но я вижу, как напрягаются пальцы его ладони у бедра. Оперативник усмехается. — [Значит, там ещё что-то осталось. Но недостаточно,] — он наклоняется ближе, и его голос становится резким и жестоким. — [Она умрет. И ты ничего не сделаешь.] Затем, когда у Солдата перехватывает дыхание, оперативник поворачивается и бьёт его кулаком в живот. Солдат вздрагивает, сжимается. Он не издаёт ни звука, даже не кряхтит, но я замечаю, как дрожат его мышцы и напрягаются пальцы на стопе. Удар приходится прямо под рёбра — в солнечное сплетение, чтобы на мгновение лишить его возможности дышать. Оперативник улыбается. — [Видишь? Ничего,] — еще один удар — на этот раз по челюсти. Голова Солдата дергается в сторону, его темные волосы падают вперед, из губы сочится кровь. Мгновение тишины. Затем оперативник достает нож. Я замираю. Черт возьми. Он лениво вращает лезвие между пальцами — медленно, с расчетом. — Знаете, профессор, Вы должны быть благодарны, — он старается звучать непринужденно. — Нам нужно, чтобы Ваши руки были в рабочем состоянии. Иначе я бы вырезал на Вашей коже напоминание, — он прижимает кончик ножа прямо к моему подбородку, заставляя меня поднять голову. — Может быть, в следующий раз. Лезвие скользит по моей коже — неспеша, прикидывая, — но не режет. Это обещание и угроза. Затем он отступает, перехватывает нож и полощёт им по обнажённой руке Солдата. Солдат едва заметно дергается, и я дергаюсь вместе с ним. Должно быть, это чертовски больно. Кровь стекает по свежей ране, но он не обращает внимания. Оперативник доволен. — [Ты молчишь, как хорошая машина.] Выполнив свою работу, он наконец отступает. Прежде чем я снова слышу его голос, оперативник резко выдыхает. Теперь ему скучно. Он отмахивается. — Убирайтесь, — приказывает он. — Все вы. Среди охранников возникает замешательство, краткий проблеск неуверенности. Оперативник смеется. — Что, боитесь, что она уползет? Она умирает. Оставьте ее. Девчонка тоже никчемна — она даже не пытается, — он издает тихий смешок, указывая на Юлю. — Заприте дверь. Пусть гниют. Тяжёлые ботинки гремят по полу, когда они расходятся. Дверь захлопывается, изолируя нас в помещении. Здесь становится холоднее без оперативника, как будто насилие, которое он приносит с собой, имеет вес и температуру. Я прижимаюсь лбом к полу, делая короткие болезненные вдохи. Я, блять, не умру сегодня. — Елена! — голос Юли дрожит, она опускается на колени рядом со мной, её руки зависли над моим телом, не зная, к чему прикоснуться. — О боже…что он сделал…что мне делать? Я вяло моргаю, зрение расплывается, когда я пытаюсь поднять голову. Боль накатывает волной, пронзая мои рёбра, но я стискиваю зубы и заставляю себя говорить. — Юля, послушай меня, — мой голос слаб. — Мне нужно…чтобы ты…проверила мои рёбра. Она в ужасе смотрит на меня. — Елена, тебе нужен врач… Я хрипло смеюсь: — Я…и есть врач. Её руки дрожат, когда она слегка прижимает их к моему боку. В тот момент, когда она касается повреждённых рёбер, я резко вдыхаю, с трудом сдерживая крик, который вот-вот вырвется из моего горла. — Чёрт, — всхлипывает она. — Чёрт, чёрт, чёрт. Елена, тебе нужна… — Мне нужна твоя…помощь, — хриплю я, сглатывая кровь. — У меня…сломаны рёбра. По крайней мере, два. Одно смещается…оно может проткнуть…лёгкое. На её глазах выступают слёзы. — Я не…я не знаю, как это исправить… — Я расскажу тебе, — шепчу я, слабо сжимая её запястье. — Но послушай меня. Если мы не сделаем этого, я не… — борюсь с подступившей тошнотой и выдавливаю из себя слова, — я не справлюсь. Её дыхание прерывается. Она зажмуривается, резко вдыхает и кивает. — Скажи мне, что делать. Я опускаю голову на холодный пол, моё тело дрожит, пока я заставляю себя мыслить спокойно и клинически. — Нужно зафиксировать мои рёбра. Найди что-нибудь…ткань, бинты…что угодно, чем можно обмотать мой торс. Она вскакивает на ноги и лихорадочно осматривает маленькую комнату. Её руки дрожат, когда она открывает ящики и бегает взглядом по полкам. — Я-я ничего не вижу… — Используй мой халат, — слабо говорю я. — Порви его. Она колеблется полсекунды, прежде чем опуститься рядом со мной. Трясущимися руками хватается за ткань изношенной одежды и отрывает длинную полосу. Её движения неуклюжи, но она справляется. — Ладно, ладно, я поняла, — она шепчет. — Что теперь? Я дышу поверхностно, борюсь за каждый глоток воздуха. — Наложи повязку…туго, но не слишком. Мне нужно дышать. Её тёплые руки касаются моей ледяной кожи, когда она начинает оборачивать ткань вокруг моих рёбер. Каждое движение причиняет мне боль, но я стискиваю зубы и терплю. Другого выхода нет. — Я-я не знаю, правильно ли получилось, — бормочет Юля, я слышу в ее голосе панику. — Ты…молодец, — заверяю её, хотя уже едва способна говорить. — Просто…продолжай. Слезы текут по её щекам, когда она заканчивает накладывать импровизированную повязку. — Елена, т-ты такая бледная. — Кровопотеря, — с трудом выговариваю я. — Нужно приподнять ноги. Она отстраняется, осторожно поднимает мои ноги и упирает носками в металлическую койку в углу. Я стону от накатившей тошноты, но как только кровь приливает к голове, головокружение немного проходит. Ее ладони продолжает бить тремор, когда она прижимает их к моей руке. — Ты не можешь…продолжать бороться, — шепчет она. — Они убьют тебя. Я закрываю глаза, чувствуя, как усталость давит на мои кости. — Не сегодня. Юля шмыгает носом, вытирает лицо и смотрит на меня отчаянными, молящими глазами. — Что мне делать дальше? Я заставляю себя открыть глаза и встретиться с ней взглядом. — Останься со мной. Она крепче сжимает мою руку, как будто боится, что я ускользну. Я прерывисто выдыхаю и пытаюсь сосредоточиться, несмотря на боль. — Мне нужна вода, — шепчу я. — Я теряю слишком много крови. Мой пульс…слабеет. Юля лихорадочно оглядывается по сторонам, пока не замечает металлический кувшин на ближайшем столике. Она быстро наполняет маленькую чашку и осторожно подносит её к моим губам. Первый глоток — это чистая боль, в моем горле слишком сухо, но я собираю остатки сил, чтобы сглотнуть. И тут я краем глаза замечаю его. Солдат продолжает сидеть в том же положении, в котором его оставили: истекающего кровью, неподвижного, и он смотрит на меня. На этот раз всё по-другому. Его выражение лица не изменилось, он по-прежнему похож на труп, но его глаза… Они смотрят на меня с чем-то острым и живым. Я знаю, как выглядит страх. Я знаю, как выглядит сожаление. Я делаю еще глоток воды и медленно выдыхаю, стараясь оставаться в сознании. — Юля, — шепчу я. — Проверь мой бок. Возможно, мы стабилизировали ребра, но если есть внутреннее кровотечение… Юля быстро качает головой. — Я…что я вообще ищу? Как я пойму? — Нажимай осторожно, — говорю я. — Если я среагирую…если мне будет больно…если кожа потемнеет… Руки Юли замирают надо мной. Она смотрит на моё лицо, затем на Солдата, затем снова на меня. Она тяжело сглатывает, прежде чем осторожно, нерешительно прикоснуться ко мне. Резкий, сдавленный стон срывается с моих губ. Я дергаюсь прочь от её прикосновения, боль охватывает меня, как лесной пожар. Отлично, блять. Глаза Юли расширяются от ужаса. — Елена… Я слабо киваю, хватая ртом воздух. — Внутреннее кровотечение. Юля выглядит напуганной. — Что нам делать? Что мне делать? У меня кружится голова, боль грозит утянуть меня на дно, но я продолжаю сопротивляться. — Нам нужно замедлить его, — шепчу я. — Следи, чтобы я оставалась неподвижной. Никаких резких движений. Нам нужен холод…лёд…что угодно, чтобы замедлить кровоток. Она оглядывается по сторонам, лихорадочно ища, а затем качает головой. — Я не…здесь ничего нет, Елена! Ничего! Я закрываю глаза, моё дыхание прерывистое. — Тогда будем импровизировать. — Как? Елена, у нас ничего нет… — Юля дышит с трудом. Я заставляю себя открыть глаза и встречаюсь с её испуганным взглядом. — Достаточно тебя. И меня. Она с трудом сглатывает и кивает, несмотря на страх в глазах. — Хорошо. Мой разум затуманен болью и потерей крови, но я заставляю его сосредоточиться. — Сперва, создадим давление. Бери больше ткани. Мы должны остановить кровотечение. Юля тут же отрывает ещё одну полоску от моего испорченного халата и дрожащими руками осторожно прижимает её к моему боку. Я издаю болезненный стон, когда она надавливает, и моё тело рефлекторно пытается увернуться от источника боли. — Елена… — Не останавливайся, — мой голос едва громче шёпота. — Если мы не сделаем этого…я истеку кровью. Она быстро кивает, прикладывая больше усилий. Краем глаза я вижу, как всё вокруг мерцает, но заставляю себя оставаться в сознании. Не умирай. — Разрыв…где он? — хриплю я. Юля колеблется, затем сдвигает ткань, внимательно вглядываясь. — Глубоко, — говорит она. — Нижняя часть туловища. Кровотечение…о Боже, Елена, оно не прекращается. Я стискиваю зубы, заставляю медицинскую часть своего мозга функционировать, несмотря на туман в голове. — Если жидкость скапливается внутри, это значит… — я дышу медленно и прерывисто. — Нужно её слить. Глаза Юли расширяются от ужаса. — Слить? Что это значит? Я облизываю пересохшие губы, стараясь звучать ясно. — Нам нужно что-то…острое. Скальпель, игла…что-нибудь. Она в отчаянии оглядывается по сторонам, начинает рыться в крошечном медицинском чемоданчике, оставленном в углу. Через несколько секунд лихорадочных поисков она вытаскивает маленький хирургический скальпель, её руки сильно дрожат. — Это…это подойдет? Этого достаточно. Я слабо киваю. — Ты должна это сделать. Юля замирает. — Нет. Нет, нет, нет…я не могу… — Можешь, — собрав оставшиеся силы, хватаю её за запястье. — Я буду направлять тебя. Но если мы этого не сделаем… Юля… По её лицу текут слёзы, но она кивает. — Пожалуйста, помоги мне. Я слегка сдвигаюсь, сдерживая крик, когда от этого движения меня накрывает новая волна боли. — Сделай небольшой надрез…чтобы снизить давление. Юля в нерешительности сжимает скальпель. — Я не могу резать тебя. Я издаю задыхающийся смешок. — Нет. Ты будешь спасать меня. Она собирается с духом, резко выдыхает и прижимает лезвие к моей коже. В тот момент, когда острый скальпель разрезает ткани, белая вспышка агонии оглушает меня и издаю сдавленный крик, пока моё тело охватывает судорога. — Прости, прости, — всхлипывает Юля, но продолжает следовать моим инструкциям. Боль невыносима, но мне удаётся выдавить из себя следующие слова. — А теперь…выпусти её. Пусть кровь…течёт. Юля в ужасе наблюдает, как из пореза начинает сочиться бурая жидкость, стекая на и без того испачканный пол. Я борюсь с желанием оказаться во тьме, сосредотачиваясь на её движениях. — Хорошо…хорошо. А теперь…очисть рану так хорошо...как только сможешь. Она хватает с подноса последний кусок чистой марли и промакивает рану, её руки бьет тремор. — Елена, я…что, если я сделала что-то не так? — Нет, — у меня двоится в глазах, но я хватаю её за запястье и сжимаю изо всех сил. — Ты…ты хорошо справилась. В комнате шевелится тень. Я чувствую её раньше, чем вижу. Солдат наблюдает за нами. Он уже не просто смотрит — он пялится. Его ладони сжаты в кулаки, тело напряжено, как будто он сдерживается. Его взгляд мечется между мной и Юлей, и я снова вижу это — беспокойство. Он боится за меня. Юля заканчивает с обеззараживать рану. — Елена, что теперь? Я прерывисто выдыхаю, дрожа всем телом от пережитого. — Теперь…будем ждать. Меня трясет. Я едва могу держать глаза открытыми, но я должна. Если я сейчас расслаблюсь, то могу уже не проснуться. Я не могу допустить, чтобы моя кровь застыла на руках Юли. Ее ладони все еще на мне - надавливают, оценивают, проверяют, что кровотечение замедлилось. Юля тяжело дышит, ее собственное тело дрожит почти так же сильно, как мое. — Елена, — шепчет она хриплым от паники голосом. — Останься со мной. Я пытаюсь ответить, но язык не слушается, а тело сливается с холодным полом, словно тот пытается поглотить меня целиком. Всё болит — каждый нерв, каждая мышца протестует. Мои пальцы слабо шевелятся, едва касаясь окровавленной полоски ткани, которая фиксирует мои ребра. — Хорошо, — тараторит Юля, кивая, словно пытаясь убедить себя, — хорошо. Ты всё ещё со мной. Продержись еще немного. Я хочу сказать ей, что она молодец. Что она спасла меня. Но мой затуманенный взгляд скользит дальше — и я смотрю на него. Солдат больше не просто пялится. Он ломается. Его дыхание слишком поверхностное. Грудь поднимается и тут же опускается, а руки так крепко сжаты по бокам, что мышцы бьет судорога. Он напряжен словно оголенный провод. Его широко раскрытые глаза скользят по мне, отмечая каждую рану, каждый синяк, каждую каплю крови, размазанную по коже. Он в панике. Его тело дрожит, но он не двигается. Он не станет. Он не может. Его взгляд бегает по Юле, по её рукам, испачканным моей кровью, а затем снова по моему лицу. Он хочет подойти. Он хочет остановить это. Но ремни, сковывающие его конечности, каждый раз напоминают ему, что он не может. Юля не замечает. Она слишком сосредоточена на мне, создает больше давления, проверяет пульс, бормочет себе под нос, пока работает. Я почти не чувствую её прикосновений. Конечности онемели, я теряю сознание. Но не отрываю от него взгляда. Он смотрит, как я умираю. Я слабо открываю губы, но не могу произнести ни слова. У меня не хватает сил дотянуться до него, сказать, что я вижу. Я вижу его. С его губ срывается звук — не что-то конкретное, скорее резкий вздох; как будто что-то рвется изнутри, прежде чем он успевает это подавить. Его плечи трясутся. Кажется, что он вот-вот выскочит из собственной кожи, что вот-вот бросится вперёд, несмотря на всё, чему его учили. Я слабо улыбаюсь, глядя на его удаляющуюся фигуру. Я знала, что права. Он - человек. Он чувствует. Он беспокоится. — Елена, оставайся со мной! — голос Юли зовет меня, но теперь все кажется далеким. Моё тело отключается, и я вижу только узкий тоннель, края которого постепенно расплываются и исчезают. — Я… — вместо слов получается лишь выдох. Юля обхватывает моё лицо ладонями, впиваясь пальцами в щёки. — Нет, нет, нет. Ты не покинешь меня. Не сейчас. Я чувствую, как она меняет положение, упираясь руками в рану. Боль пронзает меня так внезапно, что я вздрагиваю, и из моего горла вырывается сдавленный стон. Я едва узнаю собственный голос. Я вижу размытое движение — его. Он вздрагивает. Похоже, он собирается…не знаю. Пошевелиться. Сказать. Но тьма настигает меня раньше. Комната плывет и шатается, и последнее, что я вижу, — это небесно-голубые глаза Солдата. Он смотрит на меня, когда я теряю сознание.