обломки чувств

***

Утро приносит не столько привычное начало, влекущее за собой типичный распорядок дня, сколько душевное спокойствие и удивительное чувство умиротворения. Ян по-прежнему прижат к её груди и тихо сопит в её футболку, придавливая Лэйн к матрасу своим весом. Если ей и тяжело, то она не подаёт виду, даже если услышит хруст собственных ребёр — не подаст. Пальцами касается его волос. Вот чёрт, это и правда он. Тот, о встрече с которым она грезила последние четыре года, тот, с кем она провела свою юность; её убежище и самый понимающий парень в мире. Кто бы знал, что внешне он окажется... таким. Слишком приторным, слишком идеальным, слишком красивым. Ей представлялся Пьеро как стеснительный, застенчивый парнишка, может, не такой симпатичный, но точно самый добрый и хороший. Реальность её сильно удивляет. Даже во сне он хорош — всё в нем, от растрепавшихся волос до сильных рук, обнимающих её, от подрагивающих ресниц до спокойного дыхания, широкой спины и массивных плеч. Аж не верится. Хочется окутать его собой и не отпускать. Сплести вокруг него невидимую сеть, паутиной опутать его руки и ноги, намертво прилепить Яна к себе. Возникает странное желание спрятать его от мира, эгоистично оставив для себя одной, укрыть его, сжать в руках, согреть. Если бы только он потянулся в ответ, Лэйн раскрыла бы руки ему навстречу. Зарылась руками в волосы, ногами обняла за торс, столкнулась с ним грудью. Сердцем к сердцу. Стала бы одной из его излюбленных сигарет, поселилась табачным дымом в его лёгких, заманила его в свою сеть, чтобы не позволить уйти. Чтобы он не хотел, не мог без неё жить. Так, чтобы однажды Ян пропал в ней, и больше никто не смог его найти. Она специально научилась бы быть с ним нежной и тёплой. Принимать его. Некая маниакальность таких мыслей Лэйн не то, чтобы пугает. В предыдущих отношениях прослеживалось нечто подобное, хотя и не сказать, что Сашу она любила. Ей просто хотелось обладать. Обладать полноценно, всецело, вездесуще; быть единственной, на кого предмет её интереса посмотрит. Именно поэтому привязанность для неё так страшна — подобные желания контролировать тяжеловато, и это ещё дело не коснулось ревности. Её отравляющей ревности. Ян шевелится с тихим «м-м-м», вырывая из задумчивости, подгребает её ещё ближе и затем открывает глаза. Темно-зелёные радужки рассеянно скользят по её лицу и размётанным по подушке волосам, а следом он мягко улыбается. — Ты не ушла... — голос после сна у него чуть осипший, но тон такой подкупающе-тёплый. — Куда же я уйду... — Когда я так заснул с тобой в прошлый раз, утром ты убежала. Как будто мне это приснилось. А сейчас ты здесь, со мной... Обхватив её двумя руками покрепче, он переворачивается вместе с Лэйн, устраивая её на себе сверху. Она неловко распластывается, оказавшись к нему ближе, чем Ян пользуется, бесстыдно рассматривая её заспанное лицо и витки растрепавшихся волос. — Красивая... — сонно говорит он, расплываясь в очередной улыбке. Она даже завидует, что он так легко может признать свои чувства. Что-то в ней мешает Лэйн ответить ему тем же, мешает сказать ответное «ты тоже» — а ведь он реально красив! Но Лэйн просто не может и молча прячет лицо у него на груди. — Не ворчишь, это уже хороший знак. Продвижение в наших отношениях. Лэйн мямлит нечто нечленораздельное ему в футболку с дебильным вороном, а Ян только добродушно смеётся, вдруг гладя её по голове. — Я шучу, шучу. Последующие две недели они тратят на то, чтобы к Новому Году решить все свои дела. Лэйн с горем пополам ходит на пары в своём универе перед зимней сессией, а Ян всё-таки пишет заявление на увольнение и отрабатывает положенные четырнадцать дней. Всё, что Лэйн делает на учёбе — это исписывает толстые тетради однотипными предложениями, от недосыпа совсем не видя в них смысла. Языкознание и семантика точно не то, чем она хотела бы заниматься, а от пар по фольклористике ей хочется открыть окно в аудитории на четвёртом этаже и выйти в него же. Иногда она отключается в самом начале, просыпается где-то в середине и ощущает себя попавшей в другую реальность. И сейчас лежит головой на столе, путая в тёмных волосах холодные солнечные лучи, краем уха вслушиваясь в бубнеж преподавателя. С однокурсниками она не общается. Не то, чтобы принципиально — это снова выходит само по себе, с заочниками в целом меньше контактируют, всё равно они появляются редко, а с непроницаемым хмурым лицом Лэйн контактировать окружающим хочется ещё меньше. Ей это, впрочем, на руку: всё равно люди её раздражают. Лектор что-то говорит о вопросах на зачёт, но Лэйн все пропускает мимо ушей, информация льется водой сквозь пальцы. Скоро пара кончится — уставшие студенты направятся или в общую курилку, или в столовую. Под звук застегивающихся сумок, скрип стульев и тихих разговоров между студентами, она думает о своём. Темнеет рано — все-таки зима — в пятом часу закат уже отливает оранжевым, а здание университета все пустеет и пустеет. По небу ползут тучи, и Лэйн делается совсем невесело: хочется спать, не хочется завтра на учебу, не хочется сдавать сессию. Потоковые лекции утомляют куда больше обычных семинаров. yantumanov Как ты? yantumanov Я соскучился yantumanov Давай заберу тебя после пар? Его сообщения заместо спрятавшихся солнечных лучей. Лэйн улыбается, забывая об усталости и злости, будто кто-то щёлкнул маленьким рычажком прямиком в её голове.

nolane12

забери

Настроение сразу становится чуть лучше. К этому легко привыкнуть... Ян забирает её после пар и частенько везёт куда-нибудь покушать, затем доставляет в квартиру, обязательно целуя напоследок. Целоваться он явно любит, это Лэйн уже поняла. Саша её не беспокоит эти две недели, и она не знает — затишье это или долгожданный покой. В то, что этот придурок сдался так быстро, ей не верится. Лэйн изучает постепенно, как дотошный учёный. Сводит Пьеро и Яна в одного человека, образы наслаиваются друг на друга, пока не стыкуются кусочками единого пазла. Загадочный Пьеро по вечерам курит на балконе или в окно на её крохотной кухне, смотрит с ней фильмы, даже если она засыпает в середине, тихонько напевает себе мотивы песен под нос, когда готовит. А Ян смеётся с ней, шутит, иногда красуется перед ней, потягивается, обнажая светлую полоску кожи под футболкой; и Пьеро, и Ян одинаково мотают бинты на предплечья, одинаково влюблённо смотрят на неё, вышедшую из душа с мокрой головой, одинаково целуют её и обнимают, крепко прижимают к себе, будто боятся потерять. Это как прошлое и нынешнее; изучать заново того, кого уже знала, оказывается достаточно увлекательно, чтобы Лэйн заинтересовалась. Лэйн чувствует себя до счастливого глупо рядом с ним. Особенно, когда он красуется. Создаётся впечатление, будто её отчаянно пытаются соблазнить, вроде того, как жёны ходят в красивых откровенных пеньюарах перед равнодушными мужьями, тщетно пытаясь завладеть вниманием. Или как вредные кошки, бросающие со стола предметы, чтобы её заметили. Это уморительно и на самом деле мило. Больше всего ей нравится с ним спать. Она бы никогда не подумала, что это может быть так приятно — казалось, ей так нравится свобода, что едва ли она позволила бы кому-то лежать рядом и переплетаться с ней конечностями. Но оказывается совершенно наоборот, чужие ноги рядом со своими не раздражают, а в объятиях гораздо теплее, чем под пуховым одеялом. Иногда Ян во сне властно прижимает её к себе, как будто подсознательно старается оградить её от этого тленного мира, и Лэйн довольна, страшно довольна, гнездится рядом с ним, когда его подбородок идеально ложится на её макушку, будто там ему самое место, а шрамированное предплечье подтягивает к себе, смыкаясь под грудью. Проскальзывают и страхи, мысли о том, чем она всё это заслужила. Иногда Лэйн думает, что её мало, недостаточно. В нём всего так много, так через край, слишком, слишком, а в ней только тишина и кромешная пустота, в ней ничего. Поднадоевшая плесень. Острая грань резких ответов, вредности, эмоциональной недоступности. Она боится, но не может ничего с собой сделать — когда живёшь так много-много лет, с детства учась прятаться в толстенный панцирь, чтобы никто до тебя не добрался, открываться заново очень сложно, как и пускать к себе. Может, она позволяет ему видеть себя несобранной, домашней, даже полуобнаженной, но чувства всегда прячет на семь замков. Потому что любовь — это непонятно. Саша любил её? Любил, возможно, но лишь затем, чтобы чем-то заполонить пустоту внутри себя, любил, чтобы в её глазах видеть своё отражение. Любовь родилась из недостатков, повисла вечным долгом на ней, о чём он напоминает до сих пор. Любил, чтобы дополнить себя. А не чтобы любить её. Лэйн оставила своё сердце, потеряла где-то на вечеринках чужих квартир, в просторах чужих подъездов и арочных переулков старого Арбата, прожгла его привкусом шоколадных чапман, уничтожила во вздохах и тесноте чужой постели. И Лэйн смотрит на себя в зеркало, на то, что от неё осталось сейчас — по виду всё нормально, но засело в чертах нечто, навсегда напоминающее о прошлом. Будь то неверие в человечность, крошечное недоверие в глазах, вечно опущенные уголки губ. Осело отпечатками комментариев на несуразном теле, на худобе узких плеч с выступающими острыми косточками, на узкой талии с сетью ребёр, на подвздошных костях, широких бедрах с «сочными» ляжками, узких лодыжках и запястьях, на небольшом шраме из детства на левой руке у большого пальца, на оцарапанных коленках, содранных заусенцах у ногтей; спряталось в изгибе тонких бровей, в этой маркой родинке под левым глазом, в родинках на сгибе шеи, в маленьком родимом пятне под коленкой. Всё это — Лэйн. Каждая мелочь, каждый шрамик, родинка и пигментное пятнышко, каждое кислое выражение лица, прищур и оскал. Лэйн кривит губы. «И зачем я ему такая нужна?» Представлял ли он её раньше как-то иначе? Кем была для него та вредная Хинасаки? Была ли настолько же несуразной, колкой и злобной, жёсткой, как зачерствевший кусочек серого хлеба? Что он в ней нашел? Почему любит её? Желает принять так, как когда-то хотел, чтобы приняли его? Спрашивать она не будет. После раскрытия «личности» Пьеро, с Яном ей стало значительно, намного проще. Ушла былая неловкость и некоторая раздражительность, стало легче говорить, честно делясь мнением, легче касаться его и видеть рядом — всё равно ведь они несколько лет переписывались днями напролёт и, по сути, друг друга досконально знали. Самое худшее о ней он уже точно. Получается, в страхах просто не было никакого смысла. Сессию она закрывает средне, но ей плевать, на красный диплом она не претендует, просто закончить бы. Яну, кроме защиты диплома в конце учебного года, в универ не надо. Новый год встречают у него в квартире, решив поехать в Питер в январе. Уволившийся Ян довольный, как кот, обожравшийся краденых сливок, хотя, кажется, свою работу бариста он любил. Отплатили отпускные и оставили его. Квартиру Ян тоже украшает с каким-то больным, неясным для Лэйн удовольствием: что такого в развешивании по стенам гирлянд и наклейках на окнах? Она и Мальвина сидят рядом с узкой белой ёлкой, пока Ян цепляет золотисто-жёлтые разноразмерные шары на искусственные ветки с ребячливым восторженным блеском в глазах. — Новый год это отсылка в детство, — говорит Ян, придирчиво осматривая ёлку и меняя шарики местами, — Когда мама ещё была жива, она всегда украшала ёлку со мной. Отец не понимал, что такого в старых традициях, но мама была непреклонна. Даже сохранила советские стеклянные ёлочные игрушки. И не ругалась, если я их разбивал. — Интересно, — она тоже робко вешает маленький золотой шар на самый низ, встречая восхищённый блик его глаз, — А потом? — А потом я его особо не праздновал. В интернате особенно не попразднуешь, нас дежурно поздравляли и всё. Ни к кому не приезжали родители, хотя некоторые счастливчики уезжали домой. Вроде бы. Я уже не помню. — И после интерната не праздновал? — Вернулся жить к отцу. Максимум ходил в новогоднюю ночь в клубы с... компанией, с которой проводил время, — расплывчато спотыкается он, — Но снова без ёлок и украшений. Это второй год, когда я праздную нормально. И первый, когда не один. Ян смотрит на неё, изучая женский профиль в свете желто-белых гирлянд. Лэйн подгибает проволоку в искусственной ветке, чтобы понадежнее закрепить шар, внимательно хмурится, и Ян любуется, честно и открыто. Салаты они не резали, а купили готовые в ближайшем магазине. Накормили наглую и ленивую Мальвину, которая что-то слишком повадками и характером смахивает на Лэйн. — А для меня Новый год не такой уж и праздник, — хмыкает она, — Никогда не был. Мама всегда уходила куда-то шляться, наряжалась как шалава, аж смотреть было больно на эти мини юбки с блестящими пайетками. А я ложилась спать до боя курантов. Ян вздыхает, касаясь её ссутуленной спины. Лэйн фыркает и усмехается: — А ну без жалости. Я это ненавижу, ты же знаешь. — Я вообще молчал. — У тебя на лице всё написано. — Ты спиной сидишь. — Я вижу тебя в отражении шарика, — парирует Лэйн и оборачивается. Он улыбается. Внезапно больше ничто не важно, никто не нужен. Всё останавливается в этом мгновении, в её усталых после учёбы глазах, в её ехидной улыбке и сиянии блёсток на её веках и щеках. — Что там дальше по твоему праздничному списку? — Обожраться салатами под «Один дома». И шампанское. — Отлично. Устраиваются они на диване в зале, не наряжаясь, не делая из праздника какую-то показушность (хотя Ян и сделал многозначительные фотографии двух бокалов шампанского на столике для своего инстаграмма; Лэйн взмолилась: «только меня не отмечай, а то твои фанатки меня вычислят и убьют»). Забыть стерильную красивость, клятую идеальность. В этот вечер только они вдвоём и кошка. Ян натурально ужасается и даже слегка осуждает, узнав, что Лэйн никогда не смотрела «Один дома»... К поездке в Питер они не особенно готовятся. Нет никаких чемоданов и больших дорожных сумок, у Лэйн все вещи помещаются в белый рюкзак. Красоваться одеждой там она не собирается, всё равно зимой под курткой не видно, а Ян больше обрадуется, увидев её в растянутой футболке и трусах. Все маршруты планирует Ян, намеренно ничего ей не рассказывая, интриган чёртов. Лэйн, впрочем, ему просто доверяет и жмёт плечами — так даже проще, не о чем беспокоиться, не надо заморачиваться, с учётом, что в Санкт-Петербурге она никогда не была. Кошку Ян оставляет своему бывшему коллеге Олегу, в отместку за то, что он невовремя пишет то, что не следовало бы. И за то, что чуть не рассорил его с Лэйн. И за прогулы смен, его бесконечные больничные... Короче, есть за что мстить. Едут они на машине, выехав ночью, и Лэйн соврала бы, если бы не видела в этом определённую романтику. Мимо проносятся мириады фонарей, плывут таблички указателей, играючи смеются рассыпанные крошкой по небу звёзды. Он включает её любимые песни в салоне, улыбается себе под нос, слушая, как она подпевает. Такой счастливый, что хочется его по-садистки крепко сжать и затискать до смерти. Лэйн успевает и вздремнуть, и поболтать с ним ни о чём, и задумчиво понаблюдать за ночным небом, в котором не кружится снег. Спокойно, как никогда. Надёжно и хорошо. ...Конечно, слишком хорошо, чтобы это таким оставалось. alexander.mnt Ты давно не появлялась дома. И сейчас свет выключен. Где же ты, дорогая? Лэйн угрюмо стонет вслух, прочитав дошедшее сообщение. Лучше бы и вовсе не доходило, на трассах мобильный интернет ловит редко, но, как назло, поймало сейчас. — Что там? — интересуется Ян, отстукивая длинными пальцами ритм песни. — Саша. К сожалению, он пишет и дальше. alexander.mnt Разбирательства кончились, я снова свободен. И снова намерен попытать успех. Может, ты временно увлечена другим, но я прекрасно знаю, кому на самом деле ты принадлежишь.

nolane12

как жаль, что тебя не посадили

alexander.mnt За что?

nolane12

за наркоту. за преследования. за то, что напал на человека с ножом??? у тебя целый список, можешь даже статью выбрать сам

alexander.mnt Я оставил у твоей двери новый букет. Она смотрит на ровный профиль Яна, затем бездумно пишет в ответ короткое малоинформативное:

nolane12

3,14*дец...

Ян сворачивает к АЗС, чтобы заправиться и сделать небольшой перерыв. И воды купить тоже. — Ты переписываешься с ним? — хмуро спрашивает Ян. — Да. — Просто заблокируй. — Это бесполезно, он с нового аккаунта напишет. — Лэйн. — Ян. Он бросает на неё короткий, не самый довольный взгляд. Наверное, если бы не было нужды следить за дорогой, он посверлил глазами бы её подольше. Лэйн самой не нравится происходящее, но не то, чтобы у неё был выбор. Она недолго сыпет ругательствами на Сашу, пока Ян заправляется и о чём-то говорит с заправщиком. В конце концов Лэйн вновь включает авиарежим, отправив напоследок «да чтоб ты подох», и тоже выходит из машины. Зимний воздух приятно холодит щеки, она выпускает облачко пара ртом. — Закончила? — интересуется Ян. — Прекрати. Между ними завязывается пассивно-агрессивный спор, пока они покупают воду внутри. Даже холодный воздух не помогает им остыть. Она понимает, что ему, вероятно, неприятно от того, что она переписывается с шизанутым бывшим, но она же не по своей воле! Просто если она совсем перестанет ему отвечать, есть шанс что этот придурок выкинет что-то ещё, взломает дверь в её квартиру или заявится на работу, снова начнёт звонить её матери или отчиму. Лэйн злится, но и Ян тоже, так, что они не могут прийти ни к какому итогу, просто словесно кусая друг друга. — Я не понимаю, чего тебе бояться. — Он чуть не пырнул тебя. — Но не пырнул же? Меня раздражает, что ты продолжаешь ему отвечать. Это практически то, чего он добивается. — Он добивается того, чтобы снова меня трахать, а не моих ответов. — Лэйн, — предупреждающе хмурится он, — Хватит. — Ты ревнуешь или что? Ян шумно вздыхает, прикрывая глаза, чтобы слегка успокоиться. Когда он злится, у него проглядывается складочка между бровей и слегка играют желваки под кожей. — Да, ревную, — признаёт он, снова прищурив свои зелёные глаза, что почти фосфорически сверкают ядом, — А я не должен? — Не должен. Потому что я недостаточно ебанулась, чтобы возвращаться к бывшему. — Но продолжаешь ему отвечать. — Меня саму это не радует, ясно? — Тогда зачем? — Чтобы не вломился ко мне в квартиру и не выкинул какую-нибудь хуйню. Не знаю! — Лэйн тоже начинает психовать, первой переходя на повышенные тона. И сама же стопорит. Так, это бред. Ссоры среди пар это нормально, все люди разные и иногда конфликты случаются, но чтобы спорить из-за её бывшего? Позволять этому гандону вклиниваться в её новые отношения? Ну уж нет. Вскоре Лэйн устаёт от его бубнежа. И от злости. И от бывшего. Она толкает Яна к стене заправки слишком шустро, чтобы он успел среагировать. Тот замолкает и ударяется спиной об железную обшивку пластин заправочного магазина, удивлённо вскинув брови. Резким жестом вскидываются её руки, зажав его у стены, не столько чтобы придавить, сколько предотвратить собственное бегство. Лэйн не даёт ему ничего сказать, когда зло вцепляется в воротник его куртки и тянет вниз, вдруг крепко целуя. Сталкивается с ним носом, губами жмётся на грани грубости, а Ян замирает в неловкой наклонённой позе, едва не выронив купленную бутылку воды, пока Лэйн поцелуй углубляет и прикусывает его нижнюю губу. Укус приводит его в чувства, и Ян целует в ответ, крепче прижав её к себе. Пару раз мстительно тоже кусает её за губу. Так срывать злость приятнее. Спор утихает в переплетённых языках и соединённых губах, в морозном дыхании по щекам. Ничего романтичного — ночная заправка, нещадный холод и раздражение. Постепенно они успокаиваются, он смягчается, теряясь в напоре её губ и уступая ей, только тогда Лэйн отстраняется. Слегка дезориентированный Ян выглядит уже не таким злым. Более довольным. В машину они возвращаются в более приподнятом настроении, особенно он. Выехав обратно на трассу, Ян даже извиняется: — Прости, я погорячился. Просто меня злит твой ебанутый бывший. — Я понимаю. Наверное, ты прав, и его просто нужно заблокировать. Лэйн устраивается на переднем поудобнее, вытягивая ноги. Всё равно ей с Яном хорошо, даже если он тоже вредничает. Если ситуацию перевернуть и представить, что это он переписывается с какой-то там бывшей, то Лэйн бы его давно придушила. Так что смысл в его злости есть. В Питере они оказываются ближе к полудню, Лэйн рассматривает красивые дома и улочки, непохожие на родные хрущёвки и панельки. Конечно, районы и здесь разные, но Ян едет на Невский проспект мимо Московского вокзала, а здесь дома действительно красивые. Старые, должно быть. Симпатичные витки старинной архитектуры, опоясывающие фундаменты зданий, покатые железные крыши, большие окна, некоторые полуарочные, некоторые — прямиком в крышах. Лэйн очарована. Питер не такой убого-желтый, как писал о нем Достоевский. — Я тебя кое с кем познакомлю, — загадочно говорит Ян, заезжая во двор и паркуясь; на удивление, возле парадных не так уж и много машин. Подхватив свою сумку и заодно белый рюкзачок Лэйн, Ян ведёт её к одной из парадных, высоких, обитых симпатичной окантовкой. Внутри стены чуть обшарпанные, но это выглядит романтично. Не так, как в подъезде дома, где она выросла — там от подвала тянуло сыростью и гнилью, а четырнадцатилетняя Лэйн ковыряла серую штукатурку, пока ждала, чтобы мать открыла ей дверь. Лестницы широкие, с железными витиеватыми перилами и страшно высокими потолками. Они поднимаются на самый верхний этаж. Ян беспардонно звонит в одну из квартир с высокой бордовой дверью, и Лэйн мнётся рядом с ним, осматриваясь. Дверь открывает девушка, на вид немного постарше их обоих. Лэйн любопытно возвращает всё внимание ей и заодно наблюдает, как Ян начинает улыбаться. Невольно она размышляет о том, что могло их связывать. Бывшая одноклассница? Выросли в одном дворе? Встречались? — Привет. А вот и мы, — тепло говорит он. Незнакомка со строгим, стоическим выражением лица и холодом в синих глазах вдруг тоже растягивает губы в ответной улыбке. — Привет. И отходит, позволяя им зайти. Просторная квартира с высокими потолками много что говорит о своих жителях — начиная от стерильного, практически маниакального порядка на всех поверхностях и заканчивая старой советсткой мебелью. На стенке покоится хрусталь и бронзовые рамки фотографий, где угадывается хозяйка, какая-то семья, неизвестный мужчина с отросшей щетиной в военной форме. Квартира выглядит слегка необжитой, будто в ней только ночуют, а не по-настоящему живут, никакой семейности или признака, что здесь есть дети или животные. Девушка молча наблюдает за тем, как Ян и Лэйн разуваются и снимают верхнюю одежду. Молодая, но с оттенком суровости в каждой черте, какой-то легкой меланхоличности и закоренелой усталости. Один Ян радостно светится, как лампочка в гирлянде. — Анна, это Лэйн. Лэйн — Анна, — представляет он, переводя взгляд с одной на другую, пока девушки рассматривают друг друга. У Анны взгляд оценивающий, словно со встроенным рентгеном, который теперь сканирует девушку от макушки до пят, чтобы выдать вердикт, распечатать чёрно-белую с синевой рентгенограмму, на которой отобразится вся потаённая гнильца. И Лэйн не отстаёт, у неё безусловно не такой умелый взгляд, но достаточно подозрительный, чтобы заставить Анну неприязненно повести плечом. — Лэйн? Интересное имя... Лэйн не нравится, как Анна это произносит: с некоторой брезгливостью, непониманием. Она таких знает и встречала, знает, что последует за оценкой имени, знает, что за спиной она спросит Яна о её национальности. — Согласен, невероятно красивое, — беззаботно отвечает Ян и меняет тему, — Дима дома? — Завтра приезжает. — Супер. Денек отдохнём без старческого ворчания. Ян смеётся над тем, как Анна закатывает глаза. Её каштановые волосы небрежно собраны, за исключением косой короткой чёлки, глаза хмуро смотрят сквозь стёкла прямоугольных очков. Она зовёт их за собой, чтобы показать спальню. В глубине квартиры за опрятной стеной скрыта лестница на второй этаж, в мансардную небольшую комнату, больше похожую на чердак. Кровати там нет, только двуспальный матрас на небольшом возвышении из досок над полом. А кроме — шкафы, тумбы, старое кресло... В общем, всё то, что хозяева квартиры посчитали лишним на первом этаже. Анна испаряется, только проводив их. Ян мнётся: — Прости за такие условия, здесь даже кровати нормальной нет... — Шутишь? Да я как дома, — успокаивает Лэйн, за что он искренне благодарен, его напряжённые плечи расслабляются. Лэйн падает на матрас, смотря в косой мансардный потолок и серое пыльное окошко на одной из навесных стенок. Ян устраивается рядом с ней. — Я подумал, что остановиться у старых знакомых будет лучшим решением, Анна и Дмитрий заботливо согласились нас приютить на пару дней. — Они, ну, женаты? — Нет, — улыбается Ян, — Они брат и сестра. — А-а... — Дмитрий бывший военный, сейчас вахтами ездит на север, а Анна работает в местной больнице. — А как ты с ними познакомился? Лэйн любопытствует. А ещё Лэйн переплетается с ним пальцами и прижимается щекой к его плечу, наблюдая, как снаружи заместо снега собирается дождь. — В одном из клубов в семнадцать я подрался с мудаком, который настойчиво катил к девушке. Я был молодой и пылкий, — Ян театрально поправляет челку, — А ещё пьяный и жутко злой. Короче нас двоих увезли в ментовку, отцу звонить я не хотел, а пьяного подростка никто просто так не отпустит. Потом за мной неожиданно пришёл какой-то мужик, оказывается, брат той девушки из клуба. Она тоже была с ним, всё ещё наряженная, но очень недовольная, будто её отругали как ребёнка. Ну и начали как-то общаться, я иногда помогал им всякой фигнёй, типа грузить вещи вот в эту квартиру, когда они переезжали. Дима наставлял меня на путь истинный и следил, чтобы я творил поменьше безбашенной херни. Ян тепло улыбается, когда рассказывает это, ласково гладит её пальцы, витая где-то не здесь. — Смотрю, от татуировок и пирсинга его присмотр тебя не уберёг? Ян качает головой, смеясь. — Не-а. Подгребает Лэйн к себе уже привычным движением, обвивая руками её тело. Ян гораздо теплее неё, хоть она и не мёрзла. — Сходим куда-нибудь? Я голодный. — Пошли. Ян ведёт её в «Марчеллис» по улице дальше, минуя симпатичные дома и парочку других кафе и магазинов. Внутри приятный интерьер в бежево-зелёных цветах, с картинами внутри проходов между залами, столики не самые большие, стандартные, но здесь вполне уютно. Хорошо, что он заказал не долбанную карбонару, думает Лэйн, наблюдая за ненавистными спагетти в тарелке напротив. Сама крайне довольно пробует куриный бульон, как нельзя лучше подходящий, чтобы согреться. Прогуляться они решают только завтра, уставшие с долгой дороги. Планов на самом деле не так уж и много — Ян хочет пройтись с ней вдоль набережной и обязательно отвести на крышу, хочет показать ей бар, в котором ему с шестнадцати умудрялись продавать алкоголь. А пока они возвращаются в свою временную обитель, эту вполне уютную, почти художественную мансарду с матрасом в центре. И вправду как у неё в однушке. Вдвоём хорошо. Лэйн представляет, будто она всё-таки сплела паутину, а Ян в неё попался. Потому что иначе не объяснить, почему этот активный парень, не сидящий долго на одном месте, которому постоянно надо чем-то заниматься, сейчас спокойно лежит рядом, по-домашнему расслабленный с ней. Лэйн уже привычно скользит кончиками пальцев по шрамам на его предплечьях, Ян, кажется, тоже начинает привыкать к этому, к тому, что в Лэйн нет ни оттенка брезгливости, когда она это делает. Только задумчивость. Как разительно это отличается от всех полужалостливых-полунасмешливых взглядов, которые он ловил. Проспали они до обеда следующего дня и едва нашли силы подняться. Вернее, просто раскрыть глаза и поискать друг друга взглядом. Страшно, что это уже начало входить в устоявшуюся привычку — искать Яна рядом с собой и успокаиваться только увидев его спящим или смотрящим в ответ. Он, сонный, взъерошенный, спрашивает, словно читая её мысли: — Что такое? Ну, впрочем, Пьеро всегда её понимал. Может, по её взгляду правда всё так очевидно. — Ничего, — мотает головой Лэйн, но жмётся поближе, закидывая на него ногу, — Поверить не могу, что говорю это, но я рада просыпаться рядом с тобой. Признание даётся тяжело и ей приходится зажмуриться, чтобы не видеть его лица. Она торопится? Или всё нормально? Ну, он же уже говорил, что влюблён в неё, значит, фактически, она может сказать нечто подобное? Как это приторно, неправдоподобно от неё звучит. Лэйн уже хочется неловко посмеяться и попросить его обо всём забыть, но Ян скользящим движением касается её талии, не дав ей всё испортить. Лэйн открывает глаза. — Это приятно слышать, — будто бы робко говорит он. Очень много опасной нежности клубится в тёмно-зелёных радужках. Тёмно-зелёных, как парк возле её дома, как перелесок из её детства, вся мягкая зелень этого мира. Ян двигается ближе, проскользив открытой ладонью вверх по её спине. Непозволительно нежно. Не так, как к ней следовало бы. Но Лэйн привлекается к нему его же рукой, запрещая себе думать, стараясь всё отпустить и просто плыть по течению. И Ян находит её губы. Ласково касается носом её щеки, заставляя Лэйн дышать неровно, через раз, его теплые и слегка сухие губы прижимаются к её. Осторожно, чтобы не спугнуть, чтобы позволить сахарному признанию еще немного поплавиться между ними. Лэйн слишком нетерпеливая, чтобы эти сладкие пытки терпеть, так что углубляет поцелуй первой, скользнув языком по его нижней. К поцелуям по утрам тоже можно привыкнуть. К его теплу, тому, как он пахнет, к его размягчённому полусонному телу под боком — ко всему этому привыкнуть легко; и единственное, что пугает до сих пор — это обязательства, привязанности. Чёткие роли. Знание, что между ними происходит. Но это же Ян. И это же Пьеро, которого она знает как облупленного. Это её забавный странноватый мальчишка. И её придурковатый идеальный парень. И... он скользит пальцами под длинную свободную футболку, касаясь её голой спины? Лэйн издаёт странный звук в его губы — не возмущение и не одобрение, а что-то граничащее с удивлением. Его тёплые руки надёжно касаются кожи между лопатками, притягивая Лэйн еще ближе. И, да ладно, к чёрту. Лэйн поддаётся, целуя его увереннее, откровеннее. Нежность набирает обороты, разбавляется акварельными разводами чего-то горячего, тягучего. Как давно у неё не было так? По настоящему, правдиво и честно? С оттенком реальных чувств? Да, наверное, вообще не было. Заводится и Ян, как по щелчку, как по команде, ведомый ею и зреющим между ними чувством. Мягко, но уверенно перетягивает Лэйн на себя, пока она не оказывается сверху, плотно обхватив его своими ногами. Она прогибается в спине, своим рукам тоже позволяя скользнуть под его футболку, с упоением касаясь красивого тела. Торса, которым он так любит похвастаться; Лэйн чуть мстительно царапает, чтобы оставить после себя след — Ян со свистом выдыхает ей в губы. Вот так, чтобы если он надумает выставить очередное фото, на теле виднелись тонкие полосы от её ногтей. Яна очевидно ведёт, он отдаёт всё в её загребущие ручки и распластывается под ней тряпичной куклой, как бы говорящей «делай со мной что захочешь», и пьяная вседозволенность Лэйн нравится, щекочет ей что-то внизу живота. Она улыбается в его губы, пальцами намеренно задев его сосок, чтобы получить в ответ ещё один вздох. Когда близость и откровенность достигает своего апогея, когда Лэйн уже готова снять с себя и с него футболки, продолжить изучать его тело, возле лестницы так не вовремя раздаётся голос Анны: — Дима приехал, спуститесь хоть. И Лэйн с крайне разочарованным вздохом отстраняется от его губ, ловя смешинки в глазах напротив. Она шепчет почти раздражённо, злясь, что они здесь не вдвоём и что их прерывают в самый разгар: — Если вас назвали Дима, то вы полная блядина. Ян усмехается, ласково-успокаивающе погладив её ноги. Напряжение в его теле подсказывает ей, что и он не особенно рад неожиданному появлению старого друга. Не вовремя. Только спустившись, Лэйн сразу узнаёт мужчину с фотографий — такого не перепутаешь. Высокий, но пониже Яна, крепкий, с сильным рельефом рук, видимым и сквозь ткань синего свитера. Внешность у него острая, как бы предупреждающая о потаённой опасности, всё от четких линий скул и челюсти до пронзительного взгляда голубых, как у сестры, глаз. Осанка у них — семейное, как и устоявшаяся усталость со строгостью. Тень вечной щетины на подбородке и щеках, крохотный белёсый шрам на верхней губе. Его взгляд слегка теплеет, когда он видит Яна. Но первым делом мужчина здоровается с Лэйн и представляется ей: — Я Дмитрий. И старомодно, подчёркнуто вежливо протягивает ей руку. Лэйн неуверенно пожимает большую шершавую ладонь. — Лэйн. Дмитрий чуть хмурится, как бы вопрошая не ослышался ли, и Ян позади девушки мотает головой, мол, ничего не спрашивай и не комментируй. Впрочем, приветствия не длятся долго, потому что уже после короткого завтрака Лэйн и Ян собираются, чтобы пройтись по всем местам, которые он хочет показать. Разом, потому что... А почему нет? И первая в списке — крыша. Набережная, потом бар. Петербург серый, сизо-синий какой-то, накрытый печалью и застывшей в воздухе меланхолией, непрогоняемым минорным настроением. Питер как человек. Какой-то сумбурный, дёрганый, где-то с претензией на аристократизм, который, впрочем, быстро перебивается дрожанием терций разномастной музыки, татуировками пестрящих по венам граффити, сигаретами и солью, чем-то, о чём вслух не говорят. Питер разный, какой угодно, только не романтичный. Если романтика не в полуубитых коммуналках с обшарпанными обёртками гниющих наживую стен, если она не в сырых парадных, не в гнильце непроходящих пролежней луж в асфальте. По не самой устойчивой лестнице Ян ведёт её вверх на крышу, обитую косеньким хлипким ограждением. По каким приметам он выбирает именно этот дом Лэйн не спрашивает, только доверчиво берётся за его руку, поднимаясь за ним. Ветер здесь кусачий, треплет клетчатый шарф, обмотанный вокруг шеи и головы Лэйн, заставляет её ежиться от этой злой романтики. А Ян такой вдохновлённый, с ностальгическим восторгом осматривающий старые поклёцанные надписи перманентным маркером на железном ящике с проводами. Длинные бледные пальцы ведут по виточкам несмытого дождями «здесь был Ян». — Пометил, — хмыкает Лэйн. — А то. Любимая крыша была, здесь меня никто не искал. — Почему? — Пока все думали, что я ошиваюсь по барам и переулкам, я забирался на крыши и прятался на высоте. Есть в этом что-то, не находишь? — Наверное? Представить подростка-Яна плохо получается. Взъерошенный, гневливый, вспыльчивый, с вселенской обидой на этот жестокий мир, на отца и людей, оставленный даже Хиной — этот сумбурный мальчишка скакал по крышам и лежал на ледяной черепице, вглядываясь в насмешливость звёзд над головой? Нестабильный, как бомба замедленного действия, не решивший, чего в нём больше — гнева или печали. Пьеро или Арлекина? Лэйн тоже касается надписи. И в почерке прячется яркая свободолюбивость, в каждой размашистой буковке в соединении со следующей. — Лучше бы мы приехали сюда летом, было бы теплее, — говорит Ян, горячо выдохнув на свои ладони, — Жопы отморозим. — Какой ты нежный, — Лэйн надувает губы насмешливо. Зря — потому что Ян стремительно наклоняется и коротко целует, дезориентируя её. — Не ёрничай, — подмигивает он и переводит взгляд на вид. Вид с крыши тоже ни капли не романтичный. Вид здесь на другие крыши, такие же серые и хлипкие, некрасивые, косые. Такие же важные и хранящие чужие воспоминания. Сколько романтиков видали эти крыши? Сколько прятали целующихся подростков, первых сигарет, бутылок вина? Лэйн, может, самую малость жалеет, что у неё такой взбалмошной юности не было. Её юность — ретрогейминг и эскапизм, пропажа от этой реальности. Ян закуривает, кончик сигареты вспыхивает, когда он делает затяжку. Вдоль крыш медленно ползёт густой непроглядный туман, вновь собирается моросью дождь. Дымок игриво прячет квартирные окна, устилает дома. Выдохнув в похолодевший воздух табачный дым, Ян с ностальгией комментирует: — In my restless dreams, I see that town... И Лэйн продолжает даже прежде, чем успевает осознать: — Silent Hill... Они смотрят друг на друга и улыбаются. Глупо улыбаются, дурно́, но счастливо. Морось всё-таки вынуждает спускаться обратно, чтобы побрести на набережную. Ян раскрывает над ними бирюзовый полупрозрачный зонт, на который мерзким конденсатом ложится жалкая пародия на дождь. Погода гадкая, поганая, но как же эта мокрая серость близка сердцу, почти до сладкого приятна. Отлично стыкуется с цвелью внутри Лэйн. Бредут по Адмиралтейской набережной медленно, думая о чём-то своём. Январь не чувствуется, больше походит на холодный март или, может, бесснежный конец ноября. Нева как мёртвая: вода в ней не застыла, но замерла на полудвижении, полуволне — и убийственно-спокойной гладью едва-едва наползает на бетонные, склизкие от тины и сырости стенки. Только к вечеру он ведёт её к последнему месту. Вечер в Питере не чувствуется — не темнеет, как в Москве. Время тут будто застывшее, игрушечное. Бутафорное. И ведёт не к ярким, играюче-зазывающим бликам престижных баров, где отдыхают фальшивые элиты. Проводит по петлям пыльных мокрых переулков, вдоль стен изросших мхом и плесенью, где поверх сползшей от сырости штукатурки рисуются кривоватые пошлые граффити. Здесь мелькают пропитые желтоватые лица, которых Лэйн испугалась бы, если бы не росла в окружении таких же; здесь звучат фразы и крепкие выражения такие, что смущение ползёт по безмолвным хлипким стенам. А у Яна в лике не то печаль, не то болезненное родство с этим местом, кричащее, мол, здесь я рос, здесь ошивался и с этими общался. Нужный бар обнаружить нелегко, Лэйн бы точно прошла мимо неприметной железной двери со вмятиной позле ручки. А Ян не проходит и, уверенно открыв, ведёт Лэйн за собой. Теснота кричаще-алых стен узкого коридора приводит их в не самое большое полуподвальное помещение. Чем-то слегка похоже на «Сверхновую» — те же темные стены и в противном оттенке фиолетовые прожжённые диваны в углу. Бо́льшую часть пространства занимает косенькая, но величавая барная стойка с мутными стеклышками шкафов позади. Людей здесь не особенно много, но достаточно, кто-то правда приходит в это гиблое местечко. В Лэйн всё ещё нет брезгливости. — Вот здесь мне продавали алкоголь даже в шестнадцать, — хмыкает Ян над её ухом, — Счастливый десятый класс. — Выпивал в этом баре, а потом играл со мной в дурацкие мобилки? — криво улыбается Лэйн, никак не сумев состыковать Яна и Пьеро. — У меня хороший самоконтроль, — пожимает он плечами, — Даже Апокалипсис не заставил бы меня от тебя оторваться. Звучит двояко. Лэйн понимает, что он имеет в виду общение с ней, а не буквально её, но телу наплевать, в теле сладким спазмом расползается иная формулировка. Утром что-то оторвался. Лжец. Мысленно Лэйн себя ругает, пока он плавно идёт с ней к барной стойке, огибая пьяных и припадочно танцующих под раскаты музыки людей. Ругает — что за чёрт, они уже трахались и ей, между прочим, не так уж и понравилось. Ей в целом это занятие не приносит какого-то восторга, о котором пищат на каждом углу. Но почему-то до дурного хочется ещё, хочется снова. Начинает вечер Лэйн с каких-то до блевотины сладких коктейлей, намешанных в симпатичный пузатый бокал. Ян любовно рассматривает её изломанные в отвращении брови, пока она силится проглотить приторное нечто на её языке, будто смакует настоящий яд. — Ты мне за что-то мстишь, да? — ноет она после первой пробы, и Ян настолько же приторно ухмыляется. — Спутник номер тринадцать. Волшебный коктейль её «Сверхновой». Жидкий гастрит в гранёном стакане из-под виски. — Ты не выглядел так, будто страдал, — парирует Лэйн. — Да, но это было подло. Тебе повезло, что я полжизни пил и ел всякую жуть и сумел переварить это. Следом идут разные шоты на длинной деревянной подставке, все они на настойках или водке, но не такие сладкие как коктейли. С каждым у обоих все больше развязывается язык, все честнее блестят глаза, которые они оторвать друг от друга не в силах. Ян закуривает прямо в помещении, но ни люди, ни бармен ничего не говорят. — Ты был очень наглым, я пыталась отшить тебя как могла, — мямлит Лэйн, скребя ногтем по кайме высокой рюмки. — Не обязательно было убивать мой желудок. — Ты обиделся? — Нет. Я восхитился. Он подмигивает ей, вяло посматривая на клубящийся дым. В её подвыпившую голову приходит идея. — Давай возьмём стаканы и сядем там, где потише. Сыграем в «я никогда не»? У него азартно блестят глаза. — Давай. Ян берёт виски, Лэйн — ром. В углу на диванах чуть потише, музыка не так бьёт по ушам, как возле колонок у бара. А еще здесь практически пусто, все люди толпятся у стойки или в центре импровизированного танцпола, сталкивая пьяные тела в не очень приличные танцы. — Итак? Ян хитро улыбается: — Уступаю даме. — Каков джентльмен, — фыркает Лэйн, — Ладно. Я никогда не бегала ни за кем и не писала с фейковых аккаунтов, если меня отшивали. — Ах, так мы так играем? — притворно возмущается Ян, отпивая свой виски, — Ну хорошо. У меня не было ебанутых бывших. Лэйн делает глоток, растекающийся в теле приятным теплом. Думает, отстукивая ноготками по стеклу бокала. И первой ступает на зыбкий песок каверзных вопросов. — Я никогда не целовалась более, чем с двумя. Ян прищуривается. Но отпивает. Лэйн криво ему улыбается — и скольких он целовал? — Никогда не трахался с бывшими. Лэйн не пьёт, а ядовито-сладко тянет: — Мимо. А я никогда не просыпалась голой, не помня ничего из прошлой ночи. Ян смеётся. Игра начинает ему нравится, как только Лэйн снова язвит, снова плюётся в него ядом и пытается уколоть. Отпивает ещё. — А я никогда не имитировал оргазм. Лэйн фыркает и пьёт. Невозмутимо, хоть и уже достаточно захмелевше лепечет: — Я была молода и глупа. — Ну конечно... — Я никогда не трахалась с друзьями. Ян пьёт. — Не дрочил в душе. Теперь Лэйн. — Никогда... Никогда не ебалась на первом свидании. И пьют оба, до дна. Блестящие глаза вцепляются друг в друга, мажут по раскрасневшимся щекам и хитрым ухмылкам. Ян протягивает к ней руку, и Лэйн скользит пальцами по ладони вверх, к запястью и под рукав куртки. — Дурочка, — ласково смеётся он, — Пойдём выйдем, подышим... Холодный воздух не совсем отрезвляет, но Ян всё равно упрямо выводит их из узких переулков, каким-то чудом не запутавшись. Старая привычка, верно, потому что Лэйн бы потерялась в этом уличном лабиринте и обматерила каждую стену. Бредя под руку, они вновь оказываются на набережной. Лэйн чувствует себя достаточно пьяной, чтобы спотыкаться на ровном месте и наслаждаться его руками на себе, когда Ян подхватывает. Снова нихрена не романтично, ни полугнилой Питер, ни застывшая Нева. Почему-то, правда, выпившего Яна тянет на романтику, пока он задумчиво смотрит куда-то вдаль и у воды говорит ей: — Я тебя люблю. — Что? — она то ли не понимает, то ли ослышалась. — Я люблю тебя, — повторяет он, сплетая с ней руки, — Люблю твои короткие «не», люблю злые сообщения, люблю, когда ты хмуришься и щуришься, люблю когда умничаешь и заставляешь меня чувствовать себя придурком. Люблю твои вечно холодные руки, люблю твоё кислое выражение лица когда тебе что-то не нравится, твою принципиальность и упрямость, обожаю, когда ты язвишь, ты до одури секси когда обзываешься. Я пьяный. Или придурок. Или всё вместе. Но я тебя люблю, Лэйн. Лэйн открывает рот и закрывает, вдруг с ужасом понимая, что она физически не может произнести ответные три слова. Они застревают где-то в горле подступившей тошнотой, отказываясь слетать с непослушного языка. А Лэйн хочется сказать ему, что она тоже его любит. Хочется тоже сказать всю эту мелочную чепуху, например любовь к его смешному негодованию, когда она делает то, что ему не нравится, к его дурацкому флирту, его глупой настойчивости и его хорошести. Но она просто не может, начиная от этого нервничать и раздражаться на саму себя. — Все в порядке, — понимает Ян и качает головой в каком-то ломанном, то ли хмельном, то ли расстроенном движении, — Можешь ничего не говорить, просто будь рядом. Он тянется к ней — наверное, чтобы обнять или что-то такое, — но Лэйн отталкивается от него нервически, злясь на саму себя. Но вот не рассчитывает кое-что: Ян по инерции тоже отшатывается. Поскользнувшись, падает в воду. И, о боже блять, это стоит её испуганного выражения лица. Плеска воды не раздаётся, он не исчезает где-то в глубине: замочив только ноги, Ян успевает зацепиться за бетонный край набережной и подтягивается, чтобы залезть обратно. Лэйн облегченно выдыхает, но тень беспокойства всё равно глубоко застывает на лице. В отличии от Яна — он с какой-то неубиенной невозмутимостью ложится прямо на землю, поежившись от промокших ботинок и штанин. — Ой... — Да, Лэйн, это полный «ой»... — говорит он с пугающим, обманчивым спокойствием. — Ты в порядке? — Ага. — Прости меня, я случайно. — Ага. Со всей сохранённой флегматичностью Ян поднимается. И всё-таки они идут обратно в квартиру. Лэйн неловко семенит следом, с жалостью посматривая на мокрые ноги. Наверняка ужасно холодно. Дорога обратно проходит в убийственном молчании. Внутри ни Анны, ни Дмитрия не оказывается. Впрочем, это и не важно, Лэйн плевать где хозяева. Не плевать только на напряженные плечи впереди себя и бегущие по его шее мурашки, пока он скрывается в ванной. Лэйн поднимается в их мансардную спаленку. Стянув через голову свитер, садится на матрас. Она всё испортила, да? Вечер шел прекрасно, пока Ян не вздумал признаваться ей в любви, а она по дурости не оттолкнула. В буквальном смысле оттолкнула. Теперь она молча слушает, как шумит вода в душе и занимается самокопанием. За то время, пока они шли, Лэйн успела раз двадцать протрезветь и столько же себя мысленно обматерить. Доля вины есть и на его счету — что за резкие признания? Лэйн медленно идёт к принятию чувств, дотошно разбирает клубок мыслей, убеждая саму себя в нормальности происходящего, а он сумбурно врывается в её монотонность и, как всегда, всё переворачивает. Пора бы привыкнуть, что системность в его случае не работает. Ян, наверное, так привык — с резкостью, со спонтанностью; судя по местам его юности, жизнь у него явно не сахар. В таких условиях медлить нельзя. Может, поэтому он так и торопится. Это Лэйн тормознутая. Непонятно зачем отгораживается от него, запрещая себе приближаться. Боится вновь обжечься, это ясно. Но без риска не бывает. И, пока она всё снова не похерила, надо как-то действовать. Ян поднимается наверх с одним только полотенцем на бедрах, водолазку кидает в сторону сумки, а мокрые брюки вешает на батарею недалеко от матраса. Садится на самый край, зачесывая влажные после душа волосы. Лэйн прикусывает губу. Она подползает к нему сзади, боднувшись щекой об его голое плечо. Сейчас она особенно напоминает Мальвину. — Ты злишься на меня? — спрашивает Лэйн, умостив подбородок на его плече. — Злюсь. Женские руки обвивают его торс, ползут вверх, пока она прижимается к его спине грудью, скрытой одной тонкой майкой. Лэйн шепчет: — Прости... Можешь показать мне, насколько ты злишься... Он садится полубоком, обернувшись к ней. И в хмурых чертах прослеживается то, что шевелит нечто внутри неё. Желание. Его ладонь ползёт к её талии, тянет Лэйн ближе, пока она не оказывается на его коленях. Чувствуя, в общем-то, его почти кожа к коже — её бедра скрывает только ткань нижнего белья. — Ты это специально придумала? — спрашивает Ян неразличимым, нехорошим тоном, притираясь носом к её щеке. — Нет. Но я подумала, что мне не помешает извиниться. И помочь тебе сорвать злость... Его руки хищновато оплетают её тело, лязгают захлопнувшимся капканом — и кто у кого в паутине? Рушатся все её стены одним умело выдернутым у основания кирпичиком. Пальцы скользят под тонкую майку, изучая мягкость кожи без каких-либо преград. Его дыхание учащается, мешая злость с чем-то новым, с нежным и знакомым, а следом — стремительный наклон головы, как падение в пропасть, Ян целует её, грубовато вжимаясь губами. Чуть смягчается, когда не встречает сопротивления. Гладит её талию. От прикосновений Лэйн выгибается, будто норовит соскользнуть с его колен и уйти. Отстраняется от его губ, заглядывая ему в лицо. Красивая и злая. — Мне щекотно, когда ты так легко меня трогаешь, — недовольно говорит она. — Хочешь, чтобы я был грубее? Лэйн медлит секунду, и Ян пробует сильнее — ведёт ладонью по спине, силком растирая кожу, по позвонкам вверх. Лэйн шипит и гнётся навстречу. «А. Вот оно что...» Касается её волос и напоминает себе: сильнее — с нажимом по скуле и ногтями зачёсывая от виска к затылку, Лэйн жмурится и закусывает губу. «Ага. Вот так» Ладно. Плевать уже. Лэйн путается пальцами в его мокрых волосах, выгибаясь под напором рук натянутой тетивой лука. Послушной и гибкой. Ян спускается губами по её шее вниз, шепчет в разгорячённую кожу: — Вот так я хотел. Хотел трогать тебя, изучать. Чтобы на твоём теле не осталось мест, которые я бы не знал... Хотел говорить тебе всё это, то, какая ты красивая... Нежность слов разнится с его прикосновениями — Ян с нажимом ведёт по девичьим рёбрам вверх, задирая хлопок чёрной майки. — Помолчи... — откидывает голову Лэйн. «Помолчи» это не обычное, вероломное «заткнись». Это не «завались», «закройся», «умолкни». «Помолчи» — это что-то с оттенком смущения, мягкого отрицания; оказывается, Лэйн всё-таки можно смутить. Ян медленно снимает её майку, раздевая её, открывая для себя. Хорошо, он помолчит. И посмотрит, как долго сможет молчать она. В сумраке наступившей ночи он смотрит на неё, и на её лице темнеет румянец, разливаясь разводами ягодного сока в тусклом свете. Ян отбрасывает тонкую майку куда-то к противоположному краю матраса, смотрит на её грудь, небольшую, упругую, как раз ему на ладонь. Он не смущённый мальчишка — всё это осталось в юности, в неловких лобызаниях с первыми девчонками, когда он не понимал, как нужно и что; ему просто нравится, нравится смотреть, особенно в первые мгновения, когда одежда перестаёт скрывать. У Лэйн россыпь родинок по груди и ниже, по узкой линии впалой талии, она смущённо ведёт плечом. Так странно — они трахались, но голыми друг друга не видели. Теперь Ян видит. Пальцы силком прочерчивают линию от торчащей ключицы к соску, щиплюще зажимают до рваного вздоха, Ян её кусает в сгиб вытянутой шеи, ловя мурашки под пальцами и с упоением слушая полувскрик. Лэйн ёрзает на нём бедрами — осознанно ли, случайно, вообще плевать, — и за это отхватывает шлепок по бедру, заставляющий её вытянуться. Ян стягивает с её ног бельё, полностью обнажая. И снова целует — развязно, глубоко. Не обращает внимания ни на слабые протесты, ни на её легкие заминки, все сомнения забирает своими губами, отвлекая её от самокопания и размышлений. Лэйн бедром чувствует натяжение полотенца и сжимает свои ноги, ощущая приятную волну дрожи, поднявшуюся в податливом теле. Она неосознанно впивается ногтями в его спину, сильно, до боли, и Ян шипит в её губы, кусая за нижнюю, грубость распаляет, злит. На его лице слегка играют желваки. Ян откидывается на спину неожиданно, резко выдёргивает из брюк на батарее ремень. — Руки, — коротко командует. Лэйн слушается — сама не зная почему — протягивая их. Наблюдает, как запястья стягивает прохладная кожа, когда он плотно связывает ей руки, закрепив ремень понадёжнее. Это выбивает воздух из лёгких. Грубо сжав женскую талию, Ян легко переворачивает её и ставит на колени. Опираться на связанные руки неудобно и ненадежно, Лэйн опускается грудью на матрас, вытягивая запястья вперёд, сгибает локти. Чувствует, как он прижимается к ней сзади. Блять. Слишком открытая, беззащитная поза. Длинные пальцы скользят по её бедрам вниз, Ян целует спину и острые лопатки, ладонь опускает между её ног. И, натыкаясь на влагу, хрипло усмехается с явной издёвкой. — О, так тебе нравится. — Заткнись... — бурчит она, чувствуя, как пылают щеки и даже кончики ушей. И вскрикивает, дёрнувшись от хлесткого шлепка наотмашь по ягодице. Она инстинктивно отползает вперед, но рука Яна властно тянет обратно. — Следи за языком, — предупреждает он. Ян вынуждает прогнуться сильнее, надавив на её спину, приподнимает бедра повыше. Изгиб получается красивый, изящный, обманчиво-хрупкий. Она слышит шебуршание какой-то упаковки и запоздало понимает, что он раскрыл презерватив. Все мысли из головы улетучиваются, когда Лэйн чувствует горячую плоть и давление между ног, а следом Ян делает резкий толчок, болезненно-приятный до нового прогиба в спине. Второй получается отрывистее, рванее и грубее, как и все последующие; Ян вбивается в её тело, сильнее подминая под себя. И Лэйн иррационально хорошо — не потому что он не нежничает, а потому, что упивается ею, наслаждается так откровенно, что это чувствует и она. Он здесь, не в своих ебучих фантазиях, не представляет на её месте кого-то другого, сахарную картинку из порно, нет, Ян точно в этой постели и явно млеет от неё — от Лэйн — с диковатостью проминая кожу до аляпистых пятен. Её тихие вздохи скоро ломаются в полустоны, а следом ещё громче, честнее. Удары его бедёр становятся сильнее и чаще, давят на неё на грани, мешая грубость с жаром страсти. — Я ждал тебя грёбаных восемь лет, — шепчет он признания в её плечи, — Так мечтал найти. Опираясь одной рукой на матрас, Ян второй сжимает тазобедренную косточку, сминает кожу крепко, до красноты, подтягивая себе навстречу до шлепка; он себя совсем не сдерживает, не контролирует применяемую силу, пряча хриплые вздохи в сгиб её плеча, а её не щадит, вбиваясь резко, срывая всю свою злость. Всю свою страсть. Всё непонимание, всё ожидание — это уже не просто сегодняшний инцидент, это отыгрыш за каждое её отталкивающее сообщение, за каждую выходку и умысел. За то, сколько она пряталась и скрывалась, за её трусость, за собственную непонятливость, потому что не узнал её. Лэйн грудно стонет, умоляя — быстрее, больше. Навалившись сильнее, Ян всем телом вжимает её в матрас, почти ложась на неё сверху. Сгибая её ногу в колене, делает грубый толчок. Руки тянут женские бедра на себя, заставляя принимать глубже, до предела и мушек перед глазами, спёртого дыхания, украденного с губ. И Лэйн до бесстыдного приятно, застывшее в своей плесени сердце оживает его усилиями, разгоняя в ней жизнь; накал огненным вихрем бежит по венам, заставляя её дрожать. Ян запутывается пальцами в волосах на её затылке и вжимает её лицо в матрас, Лэйн скулит в ответ нечто невнятное и только подмахивает нетерпеливыми бедрами навстречу. Воздуха не хватает, но ей это приносит какое-то странное больное удовольствие, вынуждает ловить необычное наслаждение, а Ян только наращивает темп, ускоряется, чувствуя, как она восхитительно сжимается. Лэйн хочется оттянуть пик, ослабить стимуляцию, она протяжно стонет в матрас, ощущая накатывающие приятные волны и дрожь, пробежавшую по позвоночнику вниз. Прогибается, прижавшись ягодицами к Яну вплотную, стараясь доставить больше приятных ощущений — себе или ему, может, двоим сразу. Поплывший мозг рационально мыслить отказывается, действует только на остатках импульсов, искрящихся под разгоряченной кожей. Блять, почему настолько хорошо? Ремень трет кожу на запястьях, если Лэйн пытается шевелить руками, эта болезненность должна её напугать, отвратить, но Лэйн неадекватно плющит, ведёт до ставленного всхлипа с мокрых губ. Легкая асфиксия продлевает, заостряет все ощущения, почти до скулежа и скрежета зубов. Всё извне стирается, превращая акт в грёбаное помешательство друг на друге, и уже плевать, что было до, плевать кем Лэйн была, с кем была, чем жила, где ошибалась и за что себя ненавидела. Всё перечёркивается, оставляя только этот момент. Лэйн почти до боли хочется поцеловать Яна, хочется кончить, хочется не заканчивать вовсе — остаться в этом мгновении с ним. Это пик, рождение сверхновой, что-то далеко за гранью её понимания и однотипного черно-белого мышления, и Лэйн понимает: сейчас. — Я люб-... Я... люблю тебя! Люблю! — вскрикивает она, с трудом оторвав лицо от матраса, пальцы Яна слабеют в её волосах. И теперь это даётся легко. Выходит так же искренне, как благой стон, когда Ян замирает глубоко в ней, смещая руку на её живот. Он переворачивает её, не покидая влажной тесноты тела, и только нависнув над лицом переспрашивает: — Что?.. Такой до сладкого растерянный, что невольно жмёт ей полусгнившее сердце, смолой бьётся в прожилках вен. Лэйн зачёсывает его влажные волосы, убирая с взмокшего лба, щеки сжимает и твердо, насколько позволяет заплетающийся язык, повторяет: — Я люблю тебя. И целует. Ян смягчается — может, невольно, — но всякая злость в нём гаснет и теряется в скользнувшем по его губам влажном языке. Лэйн нетерпеливо ёрзает, подгоняемая только возросшем в теле возбуждением, сама подаётся бедрами к нему, насаживаясь глубже со всхлипом в его рот. Его рука подцепляет её ногу и умещает на сгибе локтя, потянув вверх, будто проверяя на растяжку, и Лэйн не протестует, раздвигая ноги шире. Оторвавшись от её припухших губ, Ян рассматривает её лицо — и это его выражение нужно запретить к чёртовой матери, нельзя смотреть так на простую девушку, нельзя настолько восхищаться такой, как она. Они на грани уже вдвоём, подкравшаяся истома прячется в чертах лиц, в изломах бровей и в приоткрытых от частых вздохов губах; Ян опускает руку, прижав пальцами, её тело бьет крупная дрожь. Темп теряет былую ритмичность и чёткость, превращается в рваные отрывистые толчки, то медленно замирающие глубоко, то снова нещадно быстро вбивающиеся внутрь. Стоит ему толкнуться сильнее — Лэйн не выдерживает больше, не находит в себе никаких сил бессмысленно оттягивать неизбежное и отпускает, позволяя себе раствориться здесь, шагнуть в упоительную бездну вместе с ним. Вместе — потому что кончают они одновременно. Неподдельный восторг блестит в обоих глазах, стоит им немного отойти и осознать произошедшее. Ян смеётся, пока она ловит его губы и заглушает смех, затыкает, крадёт смешки, перебивая их поцелуями, Ян ей в рот мычит и улыбается, успокаивающе приглаживая длинные волосы. Выскальзывает из неё и выбрасывает презерватив. Развязав Лэйн руки, он трёт розовую полоску на коже, оставшуюся от ремня, мягко целует. Лэйн плевать на эту мелочь. Главное, что было до одури хорошо. Так, будто у неё это впервые. Ян тянет её к себе, не желая отпускать, обещая себе и ей, что больше не отпустит, попросту не сумеет оставить её, потерять. Что бы эта чёрствая, злющая девушка ни выкинула. Надо будет — привяжет её к себе. Пусть она злится и материт его, лишь бы была рядом. «Звеньк» меркнет в тишине комнаты. Лэйн лежит на его груди, переплетаясь всеми конечностями, будто наконец поймала в свою паутину желанную добычу. Поймала и не отпустит. — Лэйн? Тебе сообщение, — говорит он, поглаживая гладкую спину. — Да похер. Саша это или мать. Виктор или работодатель. Спам-рассылка или ГосУслуги. Кто бы это ни был — какая разница? Ян с ней согласен: — Да. Похер. И, поцеловав в макушку, прикрывает глаза.