О семье

(А счастье в воздухе витало, и казалось, что Секби руку может протянуть и прикоснуться к нему. От него бы наверняка немного морозило, совсем как от Алфедова, оно было бы мягким-мягким, как улыбки Альцеста, когда он на них смотрит, пахло бы от него точно бы травами и росой, как от Сантоса, а в груди бы от одного только прикосновения к этому заветному, так желаемому счастью было бы тепло-тепло, совсем как от заботы Джаста. Альцест руку ненавязчиво на Секби закинул, ругаясь в шутку с Алфедовым о дурацкой, совершенно не важной ерунде. Оба с таким пылом свою точку зрения доказывали, что остальные трое дровосеков еле-еле смех сдерживали. Хотя как сказать сдерживали… Если Сантос и Секби пытались еще держаться, то Джаст смеялся громко, чуть ли со стола, на который уже привычно уселся, не падая. Секби философом не был никогда, и смысла жизни своего не искал. Но сейчас, в этот конкретный момент, был твердо уверен: вот в этих, таких бесконечно дорогих ему людях смысл его маленькой жизни и кроется.) — Я ухожу из дровосеков. — Слова уверенные, сказанные без колебаний, боль причиняют лучше любого меча. Молчание воцаряется. Секби себя смотреть на дровосеков заставляет, запоминает как лица родных ему людей гневом, непонимаем и тоской искажаются. А Секби так от этой картины больно бесконечно, настолько что выть хочется. Невольно даже мысль проскальзывает, что умирать наверняка куда менее болезненно. Но он продолжает с каким-то ненормальным упрямством смотреть на дровосеков, будто желая себе больнее сделать. — Почему? — Вопрос Джаста в тишине тонет. Секби ответить хочет, он слова уже подбирает, но это… сложно. В нем океан смешанных, непонятных даже ему до конца чувств, эмоций и переживаний. Лишь одно он знает сейчас точно: в конторе он счастлив быть не сможет. Не потому не любит дровосеков и не потому что ему противна организация, а просто потому что чувствует, что сам уже давно-давно не вписывается. Дровосеки – семья. Секби убил бы ради них, умер бы за них без малейшего колебания. Но что еще важнее, когда-то, когда его тело разрывало от боли, а шрамы еще были новыми, болящими нестерпимо ожогами, он выжил ради дровосеков. Но – ужасающее осознание – однажды Секби понял, что счастлив, будучи одним из дровосеков, быть не сможет. Что, несмотря на всю любовь к этим людям, в нем самом от дровосека нет ничего. Выбрать себя, а не их, мучительно сложно, потому что Секби слишком привык собой жертвовать. Но сделает ли он хоть кому-то лучше, если против всех собственных желаний, мучая себя, будет оставаться в организации? Альцест принимает его молчание за отсутствие ответа и бросает едкий, наполненный гневом и болью, ответ Джасту: — Какая разница. Если хочет – пусть уходит. Секби все-таки взгляд опускает и, понимая что слово вымолвить сейчас не сможет, спешно уходит. Уже дома, на базе, он обессилено лежит, вздыхает, а потом по детски так, некрасиво и уродливо ревет. Его сердце поделено между тоской и постыдным облегчением. ( — Секби? — Альцест редко так серьезно к нему обращается, поэтому Секби сразу настораживается. В последнее время работы много, много и еще раз много. Новый, еще непривычный мундир дровосека приятно греет, а понимание, что он и вправду теперь дровосек, мотивирует трудится, как никогда. — Да? — Честно, не умею я красивыми словами говорить, — голос Альцеста грубый, но быстро успевший стать родным, — но нам нужно прояснить: мы можем сколько угодно шутить над тобой, но ты теперь – дровосек, ты – семья, понял? Губы сами собой в улыбке растягиваются. Такие слова от Альцеста многого стоят. — Разумеется. Тогда будущее казалось светлым и ярким. Оно и правда таким было — время проведенное в качестве дровосека для Секби на всю жизнь запомнится ярким и счастливым. Жаль только, что всему свойственно заканчиваться. )