О семье

Пугод работает-работает-работает. У Пугода дела бесконечные, никогда не кончающиеся, и усталость у Пугода точная такая же: бесконечная и никогда не кончающаяся. Но еще у Пугода есть дурацкое, глупое и совершенно безумное стремление к такому невозможному, но так страстно желанному идеалу. Именно это стремление заставляет Пугода двигаться после часов, наполненных изнуряющей работой, именно оно подталкивает Пугода ставить новые, еще более амбициозные цели, и именно из-за него Пугод на любое беспокойство о нем врет без капли сожаления, что с ним все в порядке, что ни капли он не устал. Идеальный человек же уставать не может? Вот и Пугод не устает. А если такое и происходит, то знать об этом никому не надо. Да и врет Пугод отменно: никто еще его ложь не раскрывал. Все, как один, ведутся и верят, что он в порядке. Все, кроме Модди и Жирафа. Эти двое – упрямцы невероятные, так ещё и проницательные. Один взгляд и сразу видят всю-всю усталость накопившуюся на чужих плечах. Переглядываются, уже без слов друг друга понимая, и лезут со своей заботой, от проектов отвлекая. Пугод глаза закатывает раздраженно, ворчит и всячески недовольство своё показывает, но на деле от чужой заботы тает. Он людей к себе подпускать не любит близко, а доверять им вообще побаивается. Пугод с радостью заводит мимолетные связи: наслаждается разговорами, зная что продолжения не будет, спорить обожает, особенно понимая, что собеседника больше не увидит, может поддержать человека в тяжелый период, но о собственных проблемах никогда не расскажет. У Пугода тысяча знакомых, а по настоящему близких людей всего двое – Модди и Жираф. Эти двое важны ему так невообразимо сильно, что пора бы бить тревогу: Пугод ведь не считал себя человеком способным так уязвимо, глупо, до самой глубины души привязаться. Но случились эти двое дураков, случились надзиратели, и случилась та светлая, искренняя любовь, которая Пугодом завладела против его воли. Глупости это все, конечно. Но правдивые, Пугод врать самому себе не собирается. Но хотя бы в взаимности этих чувств сомневаться не приходится. Они не говорят об этом вслух, но ведь и без слов же все понятно: Модди и Жираф слишком очевидно о нем заботятся, слишком часто сами к нему тянутся, зовя везде, и слишком счастливо улыбаются в его присутствии. А еще, по мнению Пугода, слишком часто беспокоятся по глупостям всяким. — Пугод, твое здоровье, это не глупость! — В сотый раз повторяет Модди. — Да-да-да. — Пугод глаза закатывает, — только от пары часов работы, мое здоровье хуже не станет. Не мешай. Модди вздыхает устало и на секунду Пугоду даже совестно становится, но он даже не успевает ничего сделать, как Жираф – наглый засранец – ловким движением руки перехватывает прямо из под носа Пугода склянку с зельем. Пугод хлопает глазами негодующе, но не успевает ничего сказать, как Жираф уже склянку за спиной прячет. Модди смеется. — Предатели, — шипит Пугод. — Ну, если предательство – это оторвать тебя от работы, то я не против нести это бремя. — Хихикает Жираф. — Ну, а кто кроме меня эту работу будет делать,а? — Издеваясь и совершенно не ожидая никакого ответа, спрашивает Пугод. А Модди удивительно серьезно ко столу Пугода присматривается, читая заметки пугодовские, вникая в дело. И абсолютно невозмутимо один из листков, тот на котором Пакет цели записал, берет и к себе убирает. — Постараюсь к завтрашнему вечеру сделать. Отдохни. Пугод моргает удивленно. А потом еще, не до конца понимая, сон это вообще или реальность. Это ведь даже не надзирательский проект, а его личный! Какого черта. — Модди, я говорил, что тебя обожаю? — Кажется, нет. За спиной Пугода возникает Жираф, уже успевший склянку куда-то спрятать: — Ну, и не надо ему такого говорить! Эго и так большое. У Пугода губы сами по себе в улыбке растягиваются. Позволить увести себя отдыхать на базу гораздо легче, чем обычно. Особенно понимая, что и Жираф, и Модди расстроятся безумно, если он продолжит себя мучать бесконечной работой. Отдых – признание своей слабости. Пугод слабым быть ненавидеть, но ради двух дураков готов пойти против своих принципов. В глазах Модди и Жирафа особенно сильно хочется казаться лучше, быть идеальным-идеальным, хочется впечатлить их. Это забавно даже: перед ними Пугод хочет быть идеальным больше всего, но только они его всего-всего со всеми слабостями и недостатками принимают. Когда его выводят (а его именно что выводят, чуть ли не под ручку, потому что боятся, мало ли вдруг Пугод снова ускользнет и продолжит работать) на улицу, пугодовские мысли затуманиваются сонной пеленой, которую прогнать не может даже оживленная болтовня Жирафа. Тот фыркает наигранно оскорбленно, разгогольствует, как Пугод смеет его игнорировать, но сам же вскоре притихает, давая Пугоду возможность расслабиться. Сегодняшняя ночь особенно хороша: она освежающе прохладная и красивая. Звезды видно прекрасно. Модди немного засматривается на них, а Жираф, чужое внимание заметив, начинает вдохновленно так, с расстановкой и нескрываемой страстью рассказывать о созвездиях. Пугод сонно промаргивается и прислушивается: Жираф всегда интересно рассказывает о том, чем горит. Правда редко. Ему почему-то кажется, что это что-то постыдное и в его образ не вписывающиеся. И Пугод, и Модди бредом считают подобные убеждения друга, поэтому всегда радуются, когда Жираф, доверительно им открываясь, выходит из образа вечно веселого дурака. Надзиратели доходят до базы Пугода спокойно, пусть и тратят на это гораздо больше времени, чем обычно. Невольно на губах Пугода растягивается улыбка: это правда, что ему даже сейчас трудно показывать собственные слабости. Но рядом с этими двумя дураками, которые незаметно смогли подобраться так близко, что Пугод их семьей считает, позволить себе быть самую капельку менее идеальным проще. Ведь, что Модди, что Жираф любым его принять готовы и любить меньше явно не станут. Понимание этого греет душу.