Beartrap

      — Дерьмо!       Шуруповерт соскакивает и делает очередную дыру в том, что должно стать диваном.       — Опять?       Олли спрыгивает с подоконника.       — Может я попробую?       — Вернись на место! Попробовал уже, теперь у тебя на один стул меньше, чем планировалось.       Эстебан вздыхает, поднимает адскую машину и смотрит в инструкцию.       — Зачем ты это купил вообще?       — Мебель в Икее или эээ… как эта штука называется? Я забыл.       На него невозможно злиться хоть сколько-нибудь долго и вообще злиться всерьез.       Эстебан и не собирается.       — И то и другое. Не отвечай, не надо. Тебе просто впарили все самое дорогое из дешевого. Обычная отвертка подошла бы лучше.       — Так я...       — Сиди на месте, сказал же. Все равно целый день потратили, соберу я сейчас твой диван.       И собирает. Спустя еще час, очередной порез и пару дырок там, где это не предусмотрено чертовой инструкцией.       — Ну вот, готово. Принимай работу, — улыбается он.       Олли восторженно обходит вокруг, надо признать, довольно-таки страшного дивана и прыгает на него. Тот скрипит, но стоит на месте.       — Круто! — восхищается он. — Мой первый диван в моей первой квартире.       Смотрит на него и вскакивает.       — Твои руки! Подожди, я сейчас.       Убегает на кухню, начинает рыться в коробках с вещами, возвращается через минуту.       — Вот, перекись и пластырь, ничего больше нет, извини.       — Да ладно, всего несколько неглубоких порезов, к следующей гонке все и так заживет, — пытается протестовать он, но Олли уже хватает за руку, тянет на диван, льет перекись на ладонь и огорченно вскрикивает, когда та проливается на обивку.       — Ну вот, испортил в первый же день.       Он не может удержаться.       — Этот диван не испортит ничто, он уже в магазине был ужасен.       — Да ладно тебе, мне он понравился, — дуется Олли. — И вообще он был самый дешевый. Не с моей зарплатой тратиться на дорогую мебель, если я буду ей пользоваться три месяца в году.       — Кстати об этом. Для такой маленькой квартиры ты купил слишком много всего, тебе не кажется?       — Ты бы видел, где я жил, когда в Ф-2 выступал. А это моя первая настоящая квартира и здесь целых две комнаты и кухня, в которую помещаются не только стол и плита.       «Я видел», — хочет ответить он, но останавливается. Он совершенно точно не будет признаваться, что после первой встречи нашел его канал и посмотрел все дурацкие влоги, потому что даже себе не может объяснить, зачем это сделал.       — Эмм, Эсти?       Олли наконец заканчивает обматывать его пальцы пластырем (конечно же, с мультяшными медвежатами, разве могло быть иначе), и подбирает что-то с пола.       — А разве это не должно быть частью дивана?       — Или полок. Дерьмо!       — Кстати, я понимаю, когда ты материшься по-французски.       И это он тоже знает. Знает, кто учил его французскому, хоть и не хотел бы знать.       — Ничего страшного, — Олли машет рукой. — Диван вроде не собирается разваливаться, полки тоже. Но все-таки, почему остались лишние детали? Мы же не «Вильямс» собирали.       — Если бы мы собирали «Вильямс», у нас осталась бы изолента.       Олли хохочет.       — Хочешь есть? Я сейчас что-нибудь приготовлю.       — Не надо! — он протестует. — Ты даже яичницу не умеешь готовить.       Ну твою же мать!       — А откуда ты...       — Ребята из команды рассказывали, случайно услышал.       Ну да, конечно. Всё чертовы влоги, а у него даже соврать убедительно не выходит.       — А откуда они?..       — Не знаю! Но ты и правда не умеешь готовить? — Олли краснеет. — Ясно. Давай лучше что-нибудь закажем. Обещаю, что не разорю и доставку из «де Пари» не потребую.       — Спасибо и на этом, — растерянно выдыхает парень.       Стол шатается, один из стульев остался без спинки, мебель расставлена как попало, но Олли так гордится первой настоящей квартирой, что у него не получается указать на недостатки. Даже если приборы все время пытаются скатиться на пол.       Он смотрит как Олли изящно подцепляет палочками какие-то овощи и не может удержаться, хоть и жалеет в ту же секунду.       — Почему ты попросил помочь именно меня, а не кого-то другого?       Он знает, все знают. Младший Леклер, в отличие от звездного братца, ни в чем не сомневался и ничего не скрывал, а Олли — на него достаточно было посмотреть и всё становилось понятно. Но что-то, очевидно, разладилось, а у него хватило ума в это ткнуть. И будь он проклят, если понимает, зачем и почему так хочет услышать ответ. Олли каким-то чудом не роняет палочки, аккуратно кладет на тарелку и спрашивает после паузы:       — А почему ты согласился и приехал?       Один-один. Ужин они доедают молча и только после этого он решается не извиниться, нет, но предложить сделать вид, что ничего не произошло.       — Помнишь, ты обещал, что посмотришь хотя бы несколько фильмов Марвел?       — Сейчас? — Олли подхватывает разговор слишком оживленно, никто бы не заметил наигранность, но он успел хорошо его изучить за последние месяцы. Слишком хорошо.       — А почему нет? Вечер только начался, а у тебя теперь есть диван, которым надо успеть как следует попользоваться, пока он не развалился.       Он бросает взгляд на Олли, пытаясь понять, не слишком ли двусмысленно прозвучало, но тот ничего не замечает.       Довольно быстро они находят существенный недостаток в чертовом диване.       — Ты можешь подвинуться? Да не сюда! Я сейчас упаду.       — Если я подвинусь еще дальше, упаду уже я. Как тебя угораздило во всей Икее выбрать тот диван, на котором не помещаются люди нормального роста? Не мог походить подольше и посидеть на всех моделях?       — А так можно было?       Эстебан закатывает глаза.       — А для чего, по-твоему, там стоит вся эта мебель? Наивное летнее дитя.       Олли скручивается в клубок, прижимается к плечу.       — Ты не против? Вдвоем мы только так поместимся.       Он не то, что не против, его пугает то, насколько он "за". Показывать Олли сагу о Человеке-пауке неожиданно увлекательно. Парень ничего не понимает, но очень пытается разобраться, задает вопросы, на которые тут же сам находит ответ и очень удивляется, когда понимает, что снова ошибся.       Еще лучше, впрочем, становится, когда от волнений и переживаний дня Олли засыпает незадолго до финала второго фильма и можно смотреть на него сколько угодно. Не боясь, что тот заметит, взмахнет ресницами, в которых так легко можно запутаться как бабочка в паутине, и посмотрит глазами цвета горячего шоколада, от чего у него каждый раз почему-то выключаются мозги, зато включается кое-что другое. Олли вздыхает во сне, придвигается еще ближе, обнимает за шею. Он застывает. Все нормально, тот просто спит и не понимает, что делает, но он все равно решает, что пора уходить. Высвобождается, встает, устраивает напарника на чертовом диване так удобно, как только получается, и не выдерживает. Наклоняется, проводит по щеке, трогает густые ресницы.       — И откуда ты такой взялся на мою голову? Что с тобой делать?       Уходит и слышит с дивана тихое:       — Всё, что захочешь.       Резко оборачивается, но Олли спит. Ему послышалось. Ведь так, послышалось? Даже если тот и сказал что-то во сне, не обязательно, что обращался к нему. Совсем нет, он знает, кого Олли видит во сне.       Он щелкает кнопкой замка, уходя, и выбрасывает этот странный день из головы, запрещая себе думать обо всем, что случилось.       В день гонки он понимает, что если продолжит в том же духе, то свихнется. Вдруг Олли не спал тогда, что, если он действительно сказал это ему, а он ушел и в следующий раз они встретились только здесь, в Японии. Олли ведет себя как обычно, разве что слишком часто смотрит на него. Но взгляды ничего не значат, пусть даже он видит эти карие глаза каждый раз, как смотрит на него.       Каждый раз как он смотрит на Олли. Не наоборот. Это он не может оторвать взгляд от напарника.       Твою же мать.       Эстебан не знает, что с этим делать, не понимает, как его вообще угораздило. У него есть Флави, прекрасная, красивая и умная Флави, идеальная девушка, которую он любит. Или нет?       Единственное, что он знает точно: ему нужно узнать кое-что об Олли и он не может спросить его.       — Льюис, мне нужна твоя помощь.       Льюис иронично прищуривается.       — Что, прямо сейчас? Перед гонкой?       — Мне надо, чтобы ты кое-что узнал у Шарля.       Льюис смеется и это обидно.       — Ну надо же, Джордж был прав. Ну, раз подошел, слушай и поверь мне, лучше от меня, чем от него. Он выражений не выбирает. Во-первых, ты идиот. Во-вторых, то, что ты запал на Бермана, поняли уже не только мы. Да, предупреждая возможный вопрос, он тоже понял, не мог не понять. Ты его видел вообще? В нем гетеро не было никогда. В-третьих, ты все еще идиот, потому что он ждет, когда ты сделаешь первый шаг. Ты-то до сих пор ни в чем таком замечен не был, у тебя есть девушка, ну и все в этом духе. А мальчик, по словам Джорджа, очень тактичный и лезть не станет, даже если ты ему нравишься.       Из всего этого он понимает только «ты ему нравишься», но Льюис продолжает.       — Рот закрой, мы на параде, а ты выглядишь так, как будто на тебя божественное откровение снизошло. Ну? Помог?       — Да, то есть нет. Какие же вы язвы! — обвиняет он Джорджа, который, как всегда, болтается рядом с Льюисом.       — Ой, ну могли ничего не говорить и ты бы до конца сезона сопли жевал, а пацан бы быстро переключился на кого-нибудь другого, — строит мину тот. — Тебе что от Льюиса надо было?       — Поговори с Шарлем пожалуйста, узнай, что там у Олли с Артуром случилось.       — И как ты себе это представляешь? – задается вопросом Льюис. - Я с начала года выстраиваю дистанцию и исключительно рабочие отношения, а тут полезу спрашивать, как и почему твой брат расстался с парнем, и кто кого бросил?       Джордж снова вмешивается.       — Даже не вздумай! К тому же, этот вряд ли что-то знает, у них там сложно в семье. Могу попробовать узнать у старшего, но будешь должен.       Он пожалеет - уже жалеет, - но соглашается.       Джордж работает быстро: уже во вторник он получает сообщение.       «Все узнал, ни грязи, ни драм, скучно. Долетишь до Бахрейна, зайди к нам, расскажу»       Сильнее всего его задевает это небрежное «к нам». Он не уверен, что у него хватило бы смелости так же. Нет, Джордж с Льюисом ничего такого не делают. Просто они вместе и, кажется, живут тоже и не только в одном номере во время уикендов. Но никто не сплетничает и не задает вопросов, потому что это естественно и нормально. Джордж внезапно оказался единственным, кто смог пробиться через все слои брони Льюиса, а тот отчего-то так его ценит, что позволяет оставаться на ночь, не отходить ни на шаг и ревновать ко всем на свете, а когда тот переходит все границы, утаскивает в боксы, в комнату отдыха, не разбирая, «Мерседес» или «Феррари», и успокаивает.       Эстебан не хочет знать, как именно, но знает, пусть остальной паддок отчего-то страдает выборочной слепотой и не замечает ни синяки и укусы на запястьях и ключицах Джорджа, ни такие же укусы на шее Льюиса.       Завидует ли он? Еще несколько месяцев он засмеялся бы, если бы кто-то вздумал задать такой вопрос, но все это было до знакомства с Олли. Его невозможным, талантливым, беззащитным напарником.       Джордж позволяет войти, но дальше порога не пускает.       — Льюис в душе, у нас есть минут десять, так что слушаешь и сваливаешь. Ему это знать не обязательно. Разошелся твой Олли со своим Леклером как яхты в Монако. Жизнь у обоих пошла разными курсами, у Артура экзистенциальный кризис и карьера гоночная считай, что закончилась. Не вывез и честно твоему сказал, что не сможет за него радоваться и поддерживать, лучше им разойтись на хорошей ноте и остаться в нормальных отношениях, чем ждать, пока начнут собачиться и друг друга во всем обвинять. И свалил. Кстати, девицу свою контрактную тогда же отшил, теперь сидит один, пишет музыку и очередной бизнес запускает. Так что расстались без драм, без измен, предательства и чего еще ты ждал. И да, Олли на тебя запал, как и ты на него, это видно. Давай действуй, не тупи, а теперь вали отсюда.       Он несколько минут сверлит взглядом захлопнувшуюся перед носом дверь, пытаясь уложить в голове всё, что только что услышал.       Как же, «без драм». Олли ну, не предали, поступок младшего Леклера даже уважение вызывает, но все равно неожиданно бросили. Бросил человек, которого он любил, это все знали. Теперь ему нужен тот, кто не бросит, что бы ни случилось, тот, кто будет заботиться, поддерживать и понимать. И то, что Олли думает, что увидел это все в нем, не значит, что так и есть. Это все от тоски и неуверенности. А он не понимает ничего в этом всем, его никогда не привлекали парни.       «Все бывает в первый раз», - комментирует внутренний голос. Это не какое-то легкое, ни к чему не обязывающее развлечение и он не уверен, что может, и главное, хочет влезать в это с головой.       «Ты уже», - снова включается внутренний голос. Слишком сложно. Слишком большая ответственность. Он не может.       Тем же вечером он звонит Флави и, как последний козел («как Леклер с Олли», снова влезает внутренний голос) расстается с ней. Утром видит Олли и:       — Доброе утро. Я расстался с Флави. Вчера, — и уже привычно чертыхается про себя: зачем так, зачем сейчас, что ты несешь, что ты творишь, тебе не семнадцать!       А Олли кивает и молча уходит. У самых дверей разворачивается, подбегает и предлагает:       — Давай сегодня еще фильм посмотрим.       Что ему остается? Только согласиться.       Олли пунктуален, как большинство британцев. Появляется в номере ровно в восемь вечера, устраивается на диване.       Он не может удержаться.       — Вот такой тебе надо было покупать. Чтобы хотя бы два человека нормально помещались.       Олли какое-то время молчит, смотрит на экран, потом произносит:       — Мой мне больше нравится.       — А так? - Эстебан притягивает его ближе.       Олли заявляет:       — Нет, лучше так, — и ложится ему на колени, отворачивается к телевизору, продолжает смотреть фильм.       Он пытается заставить внезапно пересохшее горло слушаться, что-то сказать, но уже поздно. Олли, кажется, полностью поглощен сюжетом, и он сдается, перестает следить за происходящим на экране, тем более, видел эту часть раз двадцать. Куда интереснее пересчитывать россыпь родинок на щеке Олли, смотреть, как поднимаются и опускаются ресницы, когда тот моргает. Чувствовать, как внутри растекается что-то непонятное, когда тот смотрит внимательно, и в полумраке радужки из шоколадных становятся темными, почти черными... Да твою мать!       Олли кошачьим каким-то движением не садится даже, а перетекает, оседлывает, обжигает горячим дыханием шею.       — Я нормальный. Мне нет даже двадцати, я не сломан, не в беде и ты правда мне очень нравишься. И я тебе нравлюсь, я же вижу. Перестань просчитывать варианты, это никогда не срабатывает, у меня не получилось. Живи как хочешь, делай то, что хочешь.       И первым тянется, целует неожиданно жадно, вцепляется в волосы, притягивая его так близко, как только возможно, впускает его язык в горячий влажный рот, позволяя вылизывать изнутри.       У него вышибает последние мозги и вдруг все заканчивается. Олли встает и уходит так быстро, как будто сбегает, говоря при этом:       — Подумай несколько дней, если решишь, что тебе это все надо, скажешь.       Эстебан не понимает, что тут решать, какие несколько дней, собирается пойти следом и продолжить, как вдруг застывает. Нашел кого слушать. Нормальный он, все с ним в порядке. Как же! Да его бросили сколько, два? три? месяца назад? Олли страшно услышать отказ после того, как они переспят, что бы он не говорил и как бы себя не вел. Им обоим нельзя спешить, слишком легко все испортить.       Утром он успевает перехватить Олли в номере, видит тревогу в его глазах, отмечает, что все наконец понял правильно и говорит:       — У нас не будет как у Льюиса с Джорджем или как было у вас с Артуром. Мы другие, но может, для нас так будет лучше? Не спешить, двигаться в своем темпе. Главное, говори чего ты хочешь, что тебе нравится и что нет.       Олли резко выдыхает, и он понимает, что тот все это время не дышал.       — Поцелуешь? Перед работой       Олли целует.       Олли вообще очень нравятся поцелуи, как он успел понять за эти три недели. А Эстебану нравится целовать Олли. Везде, пусть на них косится уже не только своя команда, но и половина паддока. Что с того, если Олли позволяет целовать себя на темной лестнице моторхоума, запрокидывая голову, чтобы ему удобнее было пересчитывать родинки на шее, постанывает, когда он прихватывает каждую зубами и сразу же зализывает, чтобы не осталось следов. Следы, конечно, остаются все равно, и Джордж на параде советует:       — Переодевайтесь в худи и куртки.       Олли вспыхивает, Эстебан так до сих пор и не разобрался, в чем причина его неприязни к Джорджу, и отвечает:       — Зато тебе ничего не мешает, — и указывает на очередные синяки на запястьях.       Джордж улыбается, подворачивает рукава так, чтобы синяки уж точно увидели все, и уходит к Льюису, бросая через плечо:       — А нам можно, нет таких самоубийц, которые с вопросами полезут. Олли так зол, что он наконец понимает Льюиса, и утаскивает его в свою комнату.       — Да как он вообще!..       — Олли. У нас есть пятнадцать минут, а тебе в таком состоянии нельзя выходить на старт. Так что замолчи.       Он тянет молнию комбинезона ниже и в первый раз прикасается к члену Олли. Не время, не место, но Эстебан не знает, как еще переключить его и заставить успокоиться, а у Льюиса с Джорджем каждый раз срабатывает.       Олли стонет, толкается в ладонь, жалобно спрашивает:       — Почему сейчас?       — Хочешь, чтобы я остановился?       Нет, не хочет. Обхватывает за шею, стонет в губы, позволяя довести себя до оргазма.       Надо узнать у Льюиса, нет ли у него каких-то особенных секретов, проскакивает мысль.       Все летит к чертям в Майами.       Конечно, в Монако они почти не выходили из квартирки Олли, проводя почти все время на диване, который Эстебан любил и ненавидел одновременно, но каждый раз, когда приходилось выбираться на улицу, он ждал, что рано или поздно придется столкнуться с Артуром.       Следовало вспомнить, что Шарль каждый год тащил в Майами всю семью, и подготовиться. И быть в состоянии хоть как-то отреагировать, а не стоять столбом, когда в пятницу чертов бывший Олли объявился в паддоке и пришел «поговорить». Не следовало отпускать их. Но что он мог сделать? Имел ли он право протестовать? Мог ли он запретить Олли уходить с Артуром? Они до сих пор не говорили о том, как называть то, что происходит. Кажется, им обоим было страшно, и теперь он об этом жалеет.       — Ты совсем идиот?       Джордж. Ну конечно. Кто еще вечно первым оказывается там, где пахнет скандалом или сплетней?       — Так и будешь тупить или пойдешь и уведешь его?       Эстебан не успевает. Олли возвращается, бледный настолько, что и без того огромные глаза кажутся еще больше, просит:       — Давай уйдем. Куда-нибудь, куда угодно.       И снова Джордж приходит на помощь. Кажется, ему доставляет особенное удовольствие помогать тому, кого он бесит.       — Ключ от комнаты Льюиса. Там вас искать не додумаются, и я прикрою. Скажу, что вы отравились, потому что съели... что-нибудь съели. Валите уже, что встали?       Олли не замечает, куда они идут, немного приходит в себя, только когда он щелкает дверным замком, просит:       — Обними меня.       Эстебан бы и так это сделал, без всяких просьб, Олли трясет так, что он с трудом держится на ногах.       — Представляешь, он сказал, что пришел мой подарок и спросил, куда его прислать. Он готовил что-то особенное, на заказ, все-таки мне исполняется двадцать… он сказал, такое только раз в жизни, надо, чтобы запомнилось. А потом мы расстались, он забыл, а теперь подарок пришел, и он все равно хочет подарить, это же специально для меня заказывалось.       Ярость вскипает так, что становится тяжело дышать. Вспоминаются все шутки в паддоке о том, что Олли приручил своего напарника, и исчадие ада превратилось в безобидную плюшевую зверюшку. Как бы не так. Злость никуда не делась и сейчас её с каждой секундой становится все больше.       — Эстебан, ты что?       Сквозь шум крови в ушах пробивается взволнованный голос Олли. Он заставляет себя успокоиться и спрашивает:       — Хочешь, я ему что-нибудь сломаю? Выбирай любую кость. — Олли смотрит неверяще. — Что? Он не имел права с тобой разговаривать. Он вообще ни на что не имеет больше права. Ты мой. Парень, или как хочешь называй, если тебе важно, мне — нет. Ты просто мой. Весь. Так что мне ему сломать?       Олли вдруг начинает плакать и целует его, а после смеется и снова плачет, и он ничего уже не понимает.       Тему подарков приходится все-таки поднять, потому что день рождения у Олли, как оказалось — ну твою же мать! — уже через пять дней. Двадцать, мать его, лет, но за два оставшихся дня после гонки, которые они к тому же проваляются с джетлагом, ничего не придумаешь.       Олли долго думает, а потом отвечает:       — Ничего не хочу. Давай просто останемся у меня, будем смотреть эти твои фильмы, закажем что-нибудь.       Эстебану ничего не остается, кроме как согласиться.       Вечером он идет к Льюису. И Джорджу, конечно же, эта парочка теперь неразлучна как сиамские близнецы.       И даже смотрят оба с совершенно одинаковым выражением на лицах. Как на идиота.       — А скажи мне, — начинает Льюис, — вы до сих пор не переспали?       — А я говорил! — восторженно кричит Джордж, наблюдая как у него вытягивается лицо. — С меня желание.       — Могли бы и не спорить, — ворчит Льюис. — У тебя все равно два желания по очереди, только места меняются.       — Еще скажи, что недоволен, — парирует Джордж, а ему становится неудобно от того, что он здесь явно лишний.       — Займитесь уже сексом, он этого ждет, — советует Льюис, а Джордж издевательски тянет:       — Конечно ждет, ему двадцать, а ты маринуешь парня уже месяц. Так и свихнуться недолго.       — Тебе откуда знать, — подначивает Льюис.       — Да я всю жизнь ждал вообще-то!       Эстебан сбегает, не желая слушать и особенно видеть, чем это все закончится. К тому же, надо подумать над услышанным.       В Монако их действительно накрывает джетлагом и отпускает только накануне дня рождения. Утром он ждет, когда Олли проснется, чтобы сразу поздравить и вручить капкейк-медведя, единственное, что успел найти в доставке.       Олли просыпается со стоном.       — Что? Еще не отпустило? — с жалостью интересуется Эстебан.       — А, нет. Все нормально. Мне семье надо позвонить сейчас, они захотят поздравить раньше всех.       — Ну, раньше всех тебя поздравлю я.       Олли замечает наконец дурацкий капкейк и радуется так, будто ему подарили как минимум F40, но почти сразу снова скисает.       — Да. Ты поздравил раньше всех и это тоже проблема.       Он сначала не понимает, а потом соображает.       — Могу уйти в другую комнату, пока ты будешь звонить.       — Да нет же! — Олли отчего-то сердится. — Наоборот! Я думал, может ты останешься, пока я буду звонить и вы познакомитесь. Если ты не против.       — Так мы вроде уже знакомы.       — Не так, — совсем расстраивается Олли. — Слишком рано, да? Просто ты сказал, что я твой парень, а они переживали, когда мы с Артуром расстались.       Он идиот. Сказочный, невероятный идиот.       — Звони. Будем знакомить меня с родителями.       Эстебан понимает, как сильно Олли переживал, только когда звонок заканчивается. Родители, да и вся семья, у него замечательные и, кажется, действительно обрадовались, что у него новые отношения. Но Олли утыкается ему в плечо, обнимает ледяными руками и признается:       — Ты не представляешь, как мне было страшно. Им нравился Артур, мы даже отдыхать ездили все вместе. Вдруг бы они сказали, что слишком рано начинать с кем-то другим?       — И ты бы послушал?       — Нет, конечно нет. Но я не хотел с ними ссориться.       У него все-таки получается вытащить их из дома. Велосипеды, зал, кофе в кафе неподалеку — Олли нравится всё. Кажется, Олли просто нравится быть с ним, неважно, чем они занимаются, и он думает, что Льюис с Джорджем правы. Снова.       И благослови бог интернет-аптеки, заказ в которых можно сделать, сидя в том самом кафе и незаметно забрать с порога квартиры через полчаса.       Олли уходит в душ, и он решается.       — Эй. Я с тобой, не против?       Тот краснеет и кивает. Удивительно, Льюис с Джорджем опять оказались правы. Это даже раздражает.       Олли включает воду, моментально раздевается и сбегает в душевую. Эстебан ждет несколько минут, давая прийти в себя, и входит следом. Олли вздрагивает и отворачивается, вода сбегает по лопаткам, подчеркивает созвездия родинок на спине. Он никогда не видел, чтобы у кого-то было так много родинок. Он никогда не думал, что это так красиво. Он считает каждую, касается губами и Олли наконец расслабляется, позволяет себя развернуть и снова краснеет.       — Ты очень красивый, - заверяет Эстебан. — Я в курсе, что ты парень. И да, я хочу заняться с тобой сексом.       Кажется, он нашел нужные слова. Олли вдруг опускается на колени, берет его член в рот, позволяет задать темп и начинает отсасывать так, как будто всю жизнь только этим и занимался. Мысль о том, что надо было раньше затащить его в душ проскакивает, но не задерживается. Олли выпускает член изо рта, поднимает глаза, кончиком языка облизывая головку, и он не выдерживает, хватает за волосы, грубо толкается глубже, во всю длину и почти сразу кончает.       Олли проглатывает всю сперму, а он сползает на пол душевой.       — Охуеть. Просто охуеть. Почему мы не делали этого раньше?       — Потому что ты слишком правильный.       — Я, кажется, слишком тупой.       Олли смеется.       — Одно другому не мешает.       Эстебан притягивает его к себе, чтобы поцеловать. Теперь, когда им не мешает одежда, Олли еще ласковее чем обычно, с еще большей готовностью подается навстречу, громко стонет, когда он прикусывает за губу, трется вставшим членом о его бедро, и он останавливается.       — Мои планы на сегодня заходят несколько дальше минета в душе. Идем.       Олли смотрит шальными глазами, позволяет себя поднять, вывести в комнату, даже разрешает вытереть полотенцем, но хватает за запястье, стоит только прикоснуться к ягодицам.       — Я сам. Просто... у меня есть опыт, и я снизу, так что сегодня давай я.       Он понимает и согласен, что так будет лучше им обоим. Олли, кажется, не верит, что его устраивает, и падает на диван.       — Ты слишком хороший.       — Я взрослый. И кстати, как ответственный и взрослый, купил смазку и презервативы.       Олли закрывает лицо руками.       — Если ты не прекратишь быть таким идеальным, я не смогу. Можно здесь? Не уверен, что дойду до спальни.       Чертов диван! Но Эстебан готов смириться даже с ним, потому что Олли тянется за смазкой, льет себе на пальцы и разводит ноги.       — Подожди, — хрипит он, садится на край и забрасывает одну из этих бесконечно длинных ног на себя. — Так будет удобнее.       Видно уж точно лучше. Олли вставляет в себя палец, лежит неподвижно, привыкая и начинает медленно двигать кистью, а он, кажется, догадывается, откуда у Джорджа синяки на запястьях. Потому что это пытка — смотреть как Олли растягивает себя, вставляет второй палец, разводит их и ничего не делать.       Эстебан не выдерживает, перехватывает запястье.       — Теперь я.       Олли горячий внутри и насаживается на его пальцы так, как будто это лучшее, что бывало в его заднице.       — А, к черту!       Он забрасывает на себя вторую ногу и входит одним резким движением, останавливается. Олли сжимается на его члене так, что искры из глаз сыплются, но не просит перестать, наоборот. Дотягивается до шеи, кусает, чувствительно, наверняка до крови, и просит:       — Глубже.       И он срывается, трахает его так, что диван скрипит и шатается, а Олли до синяков сжимает ноги на его пояснице и просит еще. Глубже, быстрее, да, вот так, еще.       Ножка у чертова дивана подламывается сразу после того, как они оба кончают.       Эстебан перекатывается на спину, укладывает Олли на себя.       — И все-таки я куплю тебе нормальный диван. И никакой больше икеи.