Омега за миллион

      Хочется прикрыть лицо рукой и измученно простонать от безысходности, но пока не представляется подобной возможности. По крайней мере до тех пор, пока Чонгук не закончит разговор.       Это же надо быть настолько придурком?       Он буквально сгорает от неистового желания побиться головой о стену.       — Нет, пап, мы не хотим, чтобы вы ютились в гостинице. Нет. Конечно, вы можете остаться у нас на эти несколько дней. Нет, это не доставит неудобств. Конечно, я рад! С чего ты вообще решил, что… Да, пап, я буду ждать смс от тебя со временем прилёта.       Звонок обрывается. Вопреки желанию побиться всё же головой о ближайшее бетонное перекрытие Чонгук просто смеживает от усталости веки и затихает на кровати, захламлённой не только его бренным телом, но и кучей валяющихся вещей и учебников.       Он не знает, что ему делать. Не знает, в какой миг всё пошло по наклонной, однако с уверенностью способен сделать вывод: врать — это пиздец как плохо.       Всё началось с невинной отмазки перед родителями:       Я не смогу приехать на семейное торжество, потому что мой парень сильно заболел, а побеспокоиться о нём некому.       Теперь… Теперь ему крышка. В прямом смысле слова.       Чонгук заврался настолько, что совсем не понимает, как ему выбраться из сети сплетённого им же лживого капкана. Он увяз. Теперь родители летят в Сеул из Пусана, потому что устали от того, что Чонгук скрывает от них своего жениха.       Чонгуку просто не хотелось рассказывать про враньё, и когда папа спрашивал, оно обрастало новыми и новыми подробностями, тем самым альфа копал себе могилу, пилил под собой же сук с удивительным усердием.       Нет, папа, он в порядке, просто смущается, мы встречаемся не настолько долго.       Да, папа, я забочусь о нём.       Нет, папа, он прекрасный омега, я очень люблю его.       Конечно, я серьёзно настроен на него.       И теперь у Чонгука есть чёткая проблема — он врун, который попал в ловушку по собственной вине. Его семья летит навестить сына-четверокурсника, который, как родители думают, уже год состоит в серьёзных отношениях и собирается жениться на замечательном омеге, вскружившем ему голову.       Проблема в том, что никакого омеги нет в помине. Проблема эта кажется Чонгуку планетарного масштаба, потому что попросить притвориться даже некого. Единственный друг-омега Чонгука — это его хён, владеющий кафе на Каннам, но если он попросит хёна о помощи…       Да и кто вообще в здравом уме попросит притвориться его женихом омегу в положении и с кольцом на пальце? Тэхён-хён ему просто череп отвертит, если Чонгук попробует втянуть Юнги-хёна в подобную хрень.       Отчаявшись, Чонгук остервенело трёт лицо ладонями, словно это хоть как-то способно спасти положение. Что же ему делать? Из друзей у него — из друзей, которым правда можно довериться, — лишь чета Ким, ждущая пополнения. Будучи студентом медицинского университета, Чонгук гораздо больше времени уделял учёбе, чем поиску новых приятелей. Да… позориться-то совсем не хочется. Это ведь шкодливые омеги как начнут шептаться за спиной, как пойдёт разглашение конфиденциального чонгукова стыда, что сердце точно не выдержит — бедного альфу хватит инфаркт.       И не то чтобы Чонгук лох какой-то. Он красивый, в форме, просто… времени у него на омег нет. Нет и всё. Учёба и подработка отбирают всё имеющееся свободное время. И дело вовсе не в том, что Чонгук не любит с хихикающими и заискивающими созданиями иметь диалогов, он совсем при них не заикается и не смущается, не подумайте.       — Блядь, — едва слышно выдыхает он, не отнимая от лица, горящего из-за стыда, рук.       — Блядь! — доносится из-за не прикрытой до конца двери спальни Чонгука, и тот резко вздёргивает голову, словно внезапно припомнив, что живёт не один.       Чонгук, будучи двадцатичетырёхлетним альфой, уже просто не мог существовать в общежитии, как бы ни было это экономнее съёмного жилья. Отсутствие личного пространства, пропажа вещей, постоянно мешающие друг другу люди…       Сосед подвернулся ему абсолютно вовремя — Пак Чимин с направления акушерства сетовал на одной из тусовок чонгукова соседа по комнате на то, что его бывший сожитель свалил на все четыре стороны, а ему квартиру такую одному снимать слишком дорого. Чонгук долго не думал — что им надо-то, двоим альфам? Лишь бы тараканов не разводить да платить вовремя арендодателю. Так они с Чимином с акушерства и стали жить вместе, не тужить и друг дружке не мешать.       Чонгук — вообще-то альфа жизнерадостный, но имеющий проблемы с коммуникацией человеческой. Он сам себе лучший друг, одиночество ему нравится, да и их графики с Чимином довольно редко пересекаются. Закадычными друзьями альфы не являются, но сосуществуют в бедламе альфьей квартиры довольно гармонично.       И Чонгук решается.       А что ещё ему делать-то?! Родители прилетят через три дня, а у него от омеги — рожки да ножки, и то, если их на бумажке нарисовать, то будут, а так — фигушки.       Чонгук тяжело сглатывает, понимая, что есть вероятность схлопотать в рожу нешуточно, но лучше от Чимина, чем от папы со следами его угрюмого и осуждающего разочарования, отлучением от семейного реестра, лишением статуса любимого и единственного сына.       Потому что папа уже давно ждёт новостей о том, что Чонгук не одинок, что у него есть любимый человек, что он не зароется в медицину, против которой папа и выступал, с головой, не оградится от общества человеческого, не станет отшельником с километровой бородой и статусом вечной девственности.       Чонгук рискованно выходит из своей личной зоны в кухню-гостиную. Здесь не только чёрт ногу сломит. Тут дьявол в ужасе и с визгами убежит прочь. Повсюду стопками расположены учебники, валяются носки не первой и не второй свежести, пачечки от еды быстрого приготовления, в которых плесень развела популяцию, создала цивилизацию и поклоняется остаткам рамёна, как святыне из храма, воспевая нерях-альф, что позволили им появиться.       Кстати, интересная теория создания мира.       Чонгук встряхивает головой, отвлекаясь от лишнего, насупливается, замечает каштановую чиминову макушку, выглядывающую из-за спинки дивана. Сегодня редкий и тихий день непривычного для запойных студентов выходного — они оба в одно и то же время оказались дома. Не перипетии ли судьбы на голову Чонгука?       Чимин мельком оборачивается на Чонгука, но быстро возвращает своё священное внимание к боевому персонажу на плазме, куда прежде увлечённо уставился, играя.       — Хэй, — приветствует его Чимин, опять погружаясь в игрушку как можно глубже.       — Привет, — немного нервно отвечает Чонгук, почёсывая заднюю сторону шеи.       И как подобраться к соседу с этим вопросом? Как предложить? В уме вертится тысяча тысяч вариантов, где ему по окончанию навязчивого разговора разбивают моську грубым чиминовым кулаком.       «Хэй, Пак, не хочешь запрыгнуть в омежьи стринги?» — Бах!       «Чимин, мне срочно нужно, чтобы ты притворился моим парнем-омегой!» — Бах!       Чонгук про себя заковыристо ругается, будто это как-то вообще способно исправить положение, зажмуривается ненадолго, но понимает — даже тумаки от Чимина не сравнятся с уровнем болезненности папиного разочарования. Он не может вот так предстать перед родителями отъявленным лжецом, который обманывал их целый год.       Чонгук осторожно присаживается на краешек дивана и поглядывает искоса на увлечённого игрой Чимина. Тот косится в ответ, но быстро отвлекается от соседа и напряжённо тычет в геймпад, высунув в уголок губ кончик языка.       Растянутая домашняя и несомненно до ужаса комфортная майка висит на худых альфьих плечах, угловатых, совсем не похожих на омежьи. Широкая спина, жилистая шея, взлохмаченные вихры коротко остриженных волос. Ну не похож Чимин на омегу. Да, меньше ростом, чем среднестатистические альфы, да, более худой и аккуратный. Но всё же нет в нём той мягкости изгибов, плавности переливов и омежьей грации. Он альфа. И всё это было идиотской затеей с самого начала…       Но у Чонгука попросту нет другого выхода.       — Эй, Чимин, — зовёт соседа Чонгук, а тот нахмуривается, явно недовольный, что его наглым образом отвлекают прекрасного времяпровождения.       — Чего тебе? — ворчит он, склоняя геймпад, будто это поможет выиграть.       — Мне помощь твоя нужна.       Чимин вздыхает утомлённо, роняет руки на голые колени, не скрытые домашними шортами, а на экране загорается «GAME OVER», что погоды их разговору в общем-то не делает. Чонгук пытается проглотить слюну и искренне надеется, что сегодня обойдётся без праведного рукоприкладства, когда сосед переводит к нему сумрачный взгляд, полный справедливого негодования.       Как можно открыть рот и предложить другому альфе мало того, что притвориться его парнем, так ещё и женихом, так ещё и омегой? Чонгук вновь тщетно пытается проглотить сухость в горле, когда Чимин разводит возмущённо руки в стороны, словно бы требуя пошевелить булками и губами.

◇◇◇

      Он расхаживает из стороны в сторону и будто пытается снести несущие стены арендованной квартиры своим негодованием.       Он всякое встречал в жизни. Всяких людей видел. Но чтобы такое?..       Чимин прежде даже в самых страшных фантазиях не мог представить, что ему предложит выйти за него альфа. Да, понарошку. Да, на несколько дней, но…       — То есть ты, — тычет Чимин пальцем, дрожащим от гнева, в Чонгука, скукурузившегося на диване от его злого взгляда, — целый год брехал своим предкам, что у тебя есть парень, а теперь я, — указывает Чимин себе в грудь тем же пальцем, но брезгливо при этом искривив губы, — должен выгрести за тебя всё дерьмо? Притвориться омегой? Притвориться твоим омегой?       — Чимин, прошу тебя. — Молебно складывает Чонгук руки у своего лба и крепко зажмуривается.       Но нет. Чимина это не разжалобит. Он возмущён до глубины всей имеющейся у него души от подобного похабного и ужасающего предложения. Он не даст Чонгуку себя уговорить! Это отвратно — притворяться омегой, когда он альфа!       — Отказываюсь, — решительно заявляет Чимин, скрещивая руки на груди. — Я не похож на омегу. И только попробуй сейчас что-нибудь вякнуть! — Грозит Чимин соседу указательным пальцем.       — Чимин, папа меня прикончит. — Почти сползает кучкой уничтоженного желе с дивана он.       — У тебя друзей-омег, что ли, нет?! — восклицает Чимин, краснея от гнева и округляя глаза. Чонгук несчастно мотает головой, подтверждая отсутствие оных.       Чимин мучительно прикрывает глаза. Он не согласится. Ни за что. Это унизительно! И Чонгук должен ответить за своё враньё перед предками, потому что сам же и сел в эту лужу, причём тут Чимин?!       — Чимин! — Сползает всё же с дивана сосед и встаёт перед ним на колени.       — Но-но-но! — Отмахивается тот и пятится прочь от альфы. — Ни за какие коврижки!..       — Всего на три дня! Это спасёт меня от звания позора семьи, от унижения папой до скончания моего века, потому что жить долго в позоре я не смогу! — умоляет Чонгук, ползя за соседом на коленях и жмурясь, едва ли не спотыкается попутно, пока Чимин всё-таки пытается избежать позорной участи.       — Чонгук, нет! — держит он оборону.       — Дружище, — корчит моську великого страдальца Чонгук, словно слёзы из себя выжать пытается, — всего несколько дней. Притворись моим женихом на пару дней!       — Ни за что!       — Хочешь, я тебе заплачу? — уже в полном отчаянье вылетает из чонгукова рта, и оба альфы замирают, словно единое движение обрушит мир им на головы. — Миллион вон! Станешь моим омегой за миллион вон?       Чимин опасно сощуривается, Чонгук выжидающе и наивно округляет и без того круглые карие глаза. Миллион вон. На самом деле для взрослого работающего человека миллион вон — не столь большая сумма. А что говорить о студентах, которые развлекаются лишь учёбой и редкими попойками, складывают каждую копейку и часто живут не так уж и хорошо? Чимин ещё сильнее прищуривает глаза, с сомнением оглядывая Чонгука.       — Три дня? Ты заплатишь мне миллион вон за три дня притворства твоим омегой? А потом что?       — Я сделаю вид перед родителями, что мы расстались, обязательно выставлю себя виноватым, и мы забудем об этой истории как о страшном сне, — шепчет Чонгук, и в его наивных глупых чёртовых глазах вспыхивает искорка надежды.       — Но ты же откладывал эти деньги на байк. — Скрещивает Чимин руки на груди.       Он знает, что для Чонгука это важно. Правда важно. Он давно хотел купить мотоцикл, но родители увлечение сына не одобряют, денег на него тоже, соответственно, не выделяют, и альфа откладывал копейку за копейкой с каждой своей подработки или каждых подарочных денег последние полтора года, во многом себе старался отказывать, чтобы наконец исполнить мечту.       Неужели ситуация с родителями настолько трудная, что Чонгук предлагает отдать так кропотливо скапливаемые деньги? Чимин поджимает губы. Пусть это послужит для соседа уроком против использования вранья и выезжания потом за счёт чужих людей, которые не должны решать всплывшие проблемы, возникшие от чужой неосмотрительности. Пусть Чонгук осознает, что жизнь — не шутки, а врать — плохо, если не осознал до этого.       — Ладно. — Кивает он то ли себе, то ли вмиг ожившему Чонгуку, подскочившему на ноги. — Хорошо. Я притворюсь твоим женихом на три дня. И ты заплатишь за свою ложь перед родителями.

◇◇◇

      — И он согласился? — Юнги-хён удивлённо изгибает тёмную бровь, косясь на Чонгука как на последнего придурка.       Чонгук себя им тоже, признаться честно, считает.       Он сам во всём повинен.       В том, что так глупо заврался, в том, что приходится просить о помощи других людей, чтобы окончательно не сесть в лужу, хотя разве данная ситуация вообще отличается от нахождения в луже всеми полушариями задницы?.. Он уже пообещал отдать кровные-родные денежки Чимину, что тут попишешь, если сосед отказывался помогать при ином раскладе событий…       И как бы ни было грустно, поделом лгуну-Чонгуку, который сам себя в этот тупик и завёл.       Тоскливо вздохнув и жалостливо покосившись на омегу, уминающего пирожные и уже вскоре самого грозящегося стать похожим на пирожное в своём этом объёмном свитере из белоснежного мохера, скрывающего день ото дня круглеющий живот, Чонгук роняет голову на сложенные на столе руки.       — Ну ты и влип, Чонгук-а.       — Знаю, хён, — мученически стонет Чонгук, не размыкая век.       Придурок, что с него ещё взять? Вечно в тенденциях Чонгука попадать в позорные ямы, чтобы окружающие червяки с его глупости покатывались. Но что попишешь? Остаётся только как-то изворачиваться из этого скопления позора.       — Что же… — тянет деловито Юнги, покачивая десертной ложкой в руке, Чонгук же удручённо приподнимает тяжёлую и неразумную свою головёшку.       Они познакомились в прошлом году, когда Чонгук напился на МТ и его свалило сном прямо на пороге заведения Юнги. Тот вместе с мужем сжалился над альфой, отпоил горячим чаем и приютил. Вот он — показатель того, насколько часто Чонгук во что-то позорное влипает. С тех пор они дружат, ну или Юнги держит его рядом, чтобы иногда поржать с того, что донсен вытворяет.       — Вы оба альфы, и оба в делах омежьих профаны. — Указывает Юнги на преисполненного тщетностью бытия Чонгука ложкой. — А значит, ничего не смыслите в притворстве омегой. И быстро ошибётесь.       — Хён… прекрати издеваться!.. — Закрывает Чонгук лицо руками. — Не рушь мой план, пока я ещё считаю его хоть немного действенным.       — Я не издеваюсь, неблагодарная рожа. — Погружает Юнги очередную ложечку десерта в рот и причмокивает от удовольствия. Если бы Тэхён видел, сколько сладкого употребляет его супруг, уже бы в сахарную кому впал от негодования. — Я помочь тебе пытаюсь.       — Как?! Понижая мою самооценку и убеждённость в достойном айкью на уровень океанского дна?       Юнги с осуждением смотрит на младшего.       — Нет, я клоню к тому, что помогу твоему другу и научу его, как выглядеть и вести себя подобно омеге, иначе твой папа крайне быстро рассекретит ваш «гениальный» план и надаёт обоим по щам.       Чонгук с надеждой и благодарностью выдыхает и обхватывает ладони хёна в искристой радости.       — Хён! Я тебя люблю!       — Умерь свой пыл, — посмеивается Юнги, сощуривая очаровательные лисьи глаза, — а то моего мужа кондратий хватит от ревности.       Чонгук почти готов расцеловать гениальный мозг Юнги и его изящные омежьи ладони, уже комично тянется губами, свёрнутыми в трубочку, к тыльным сторонам, как Юнги с хохотом бьёт его ложечкой по лбу, вынуждая сморщиться.       — Потом отблагодаришь! — Грозит Чонгуку старший. Но тот всё равно улавливает искорки веселья в его взгляде. Вот он точно любит поиздеваться над Чонгуком… и всё это принесёт Юнги удовольствие — смотреть на то, как два альфы изгаляются друг над другом, один второго выряжая в омежьи шмотки. — А завтра я жду вас у магазина. Чтобы принарядить твоего «благоверного».       Чонгук лишь энергично кивает и сияет искренней благодарностью, даже если хён всё это делает, лишь бы похихикать над младшим.

◇◇◇

      И как он вообще умудрился согласиться на всё это дерьмо?       Он ведь клялся и божился, что ни за что, никогда, ни при каких условиях, но теперь стоит, скептично оглядывая бутик с броским названием «Diamond», куда спозаранку его притащил проклятый Чон Чонгук со своими дебильными затеями и идиотскими проблемами.       Чимин пожалел о том, что согласился, уже через пять минут, но Чонгука было не остановить. Тот возгорел надеждой, и у Чимина язык не повернулся взять слова обратно и отказаться от сумасбродной сделки. Ну какой из него омега?.. Чимин — альфа, в конце концов, да, пусть не такой высокий, как Чонгук, не такой мускулистый, как его приятель Намджун, но всё-таки альфа с имеющимися ростками гордости и уважения к себе.       — Пойдём. — Хватает Чонгук его за куртку и волочит в бутик. У них обоих пары сегодня во второй половине дня, так что поход в магазин одежды был неизбежен.       До этого Чонгук заставил его выдраить всю квартиру и сам корячился битый час, потому что «разве может быть срач такой в квартире, в которой живёт омега?!»       И Чимин был вынужден убираться, прятать свои вещи, которые не подходили под выдуманный Чонгуком образ. А ещё беситься. Беситься, потому что Чонгук сказал родителям, что его жених учится на акушерстве (удивительно! Прямо как Чимин!), что он миленький, воздушный, очень спокойный и рассудительный, любит музыку, танцевать и читать. В общем, обычного такого омегу описал Чонгук своим предкам, но почему-то Чимина весь его сбивчивый рассказ не отпускало ощущение — странное такое, теперь принявшееся копошиться внутри неосознанным напряжением.       Они с Чонгуком закадычными друзьями не были, жили да жили себе в одной квартире. Иногда разговаривали, иногда в приставку рубились или тусили вместе с чиминовыми друзьями. Чонгук ему казался смешным пареньком, с которым легко найти оказалось общий язык, не больше.       Но чем больше совпадало черт, описанных Чонгуком родителям по поводу выдуманного омеги, тем сильнее росли подозрение и ощущение Чимина, будто здесь дело нечисто.       Но он свои теории оставляет при себе и хмурой тучкой следует за Чонгуком в бутик. Там их на диванчике из белой замши, попивая кофе из изящной чашечки, ждёт красивый невысокий омега с опрятной укладкой, светлой одеждой и… круглым животом. Чимин приподнимает бровь в миг, когда омега улавливает их появление и машет рукой, приманивая к себе.       — Вот, это мой хён — Юнги, — указывает Чонгук взволнованно на омегу, тяжело поднявшегося с места. Становится ясно, почему Чонгук не мог попросить его помочь. М-да. — А это Чимин.       — Приятно познакомиться. — Улыбаются Чимину, и тот буркает приветствие в ответ, отчего сканирующий взгляд этого самого Юнги пронизывающе проскальзывает по всему Чимину. — Сразу говорю: тон мягче надо сделать, лицо расслабить, плечи… — Юнги обходит альфу и щипает его между лопаток, вырывая высокий болезненный звук, — выровнять! Ты не то что как омега так смотреться не будешь! Ты и альфа сутулый!       Чимин недовольно взирает на Юнги, вальяжно и вразвалочку покачивающегося вокруг них.       — Я на это не подписывался, — шипит Чимин в чонгукову сторону, на что Юнги сверкает глазами.       — Чимин, прошу тебя, — шепчет сосед умоляюще, и ему хочется закатить глаза, — Юнги-хён хочет нам помочь.       — Будешь посуду мыть, — сквозь зубы цедит Чимин, тыча указательным пальцем Чонгуку в лоб, — пожизненно!       — Я с тобой не собирался до скончания веков в одной квартире жить вообще-то, — бурчит Чонгук, потирая лоб досадливо.       — Да я как бы тоже! — возникает тот, всплескивая руками. — Ты меня понял, короче!..       — Понял, понял, — вздыхает Чонгук устало. — Командуй, хён! — уже более оживлённо произносит он, рухнув на диванчик.       И для Чимина начинается персональный ад.       Человек, который ненавидит переодеваться ни в каком случае, человек, потеющий во время примерки одежды не меньше, чем в случае марш-броска, оказывается в ловушке, будто герой из фильмов двухтысячных годов, когда его приятели размеренно попивают кофе на диванчике в ожидании его появления из примерочной.       Оказывается, к приходу альф Юнги приготовил несколько образов, теперь дожидающихся своего часа на крючках в комнате персональных чиминовых пыток, и тот скептично оглядывает предоставленную одежду, в эмоциях брезгливо приподняв верхнюю губу.       Он проводит пальцами по гладкой ткани, но быстро отдёргивает руку и измученно смеживает веки, в очередной раз жалея о том, что в принципе согласился на данную авантюру.       — Чёрт бы вас всех побрал, — бухтит Чимин, прежде чем начинает стаскивать одежду с тела.       Он является перед Чонгуком и его приятелем разгневанной фурией, на которую против воли напялили обилие рюш и пуха, задницу стянуло узкими светлыми джинсами, от которых дискомфортно в бёдрах — Чимин привык к достаточно просторным и кэжуал вещам. И кажется себе размалёванным попугаем, а не омегой.       И сам факт притворства омегой выбешивает его до зубовного скрежета.       Юнги и Чонгук замолкают, прежде о чём-то беседовавшие, лица их вытягиваются, бледнеют, губы поджимаются, пока Чимин планомерно багровеет от злости.       А после оба взрываются раскатами хохота. Бедный беременный омега держится за живот, содрогаясь в приступах смеха, а уши Чимина начинает печь только пуще.       — Я сейчас всё брошу и уйду отсюда! — возникает Чимин, сотрясая кулаком, а Чонгук сползает с диванчика в зоне ожидания. — Какой позор, — шепчет Чимин, прикрывая глаза рукой.       — Ладно, ладно, признаю, мой вкус — определённо не твой стиль, Чимин. — Утирает Юнги с уголков глаз капельки проступивших слёз, отчего зарабатывает очередной злобный чиминов взгляд. — Может, выберешь что-то сам?..       — Мне тут ничего не по душе, — злопыхает альфа, пока Чонгук после смеха восстанавливает дыхание. — И вообще, всё это было дебильной затеей изначально, — пыхтит он дальше, почти с надрывом расстёгивая пуговки блузки.       — Нет! Стой, ты не можешь отказаться, — тут же спохватывается Чонгук и оказывается близко к Чимину. На него уставляются два жалобных глаза, а Чимин лишь сильнее стискивает губы. — Прости, что смеялся над тобой. Давай я выберу для тебя что-то другое? — вкрадчиво просит он, и в глотке Чимина встаёт невесть откуда взявшийся тугой ком, когда интонации Чонгука внезапно меняются.       Чимин встряхивает головой и отворачивается, надувает щёки от досады. И почему этому придурку так трудно вдруг оказывается отказать?.. Чонгук осторожно дотрагивается до чиминова плеча и тянет за собой, а тот, закатив глаза, еле ползёт следом.       Несколько мучительных десятков минут они проводят между рейлов с одеждой, Чонгук придирчиво оглядывает каждую вещь, сопровождаемый в своих решениях полным скептицизма взглядом второго альфы, но горка одежды в обхвате чиминовых рук всё растёт. И со временем трудно не втянуться — Чимин и сам подцепляет пальцами несколько маек и рубашек, но при этом хмурится так, чтобы никто не подумал лишнего.       Когда Чимин надевает первый образ на себя, становится трудно не признать наличие у Чонгука вкуса в одежде — на нём хорошо смотрятся просторные брюки из мягкого атласа, стелющиеся следом за движениями щиколоток. Материал приятен к телу, не сковывает непривыкшего к узости вещей Чимина, а тонкий джемпер из серого кашемира с V-образным вырезом и сеткой серебристых пуговиц сужает широкие альфьи плечи, делая его… немного более хрупким. Чимин на своё отражение в зеркале хмурится. И закручивается кутерьма с примеркой вещей снова.       Чонгук действительно подобрал хорошие шмотки, и Чимин даже почти не ощущает себя униженным рюшами, которых второй альфа старался избегать в его аутфитах. И нутро Чимина немного успокаивается. Оба ожидающих его парня на каждый новый облик хлопают восхищённо в ладоши. Тому никогда не нравились примерки, но всё это постепенно превращается в баловство, и к концу каторги Чимин даже посмеивается, кривляясь и по-шутовски становясь в карикатурные модельные позы.       — Ты красивый, Чимин, тебе чего не напяль на голову, всё к лицу, — выдаёт в конце концов Чонгук, когда они стоят на кассе, и альфа оплачивает всё это безобразие, которое неясно, куда после всего притворства они собираются девать.       — Заткнись, — ворчит смутившийся вдруг Чимин, снова облачившийся в свою привычную одежду.       Взгляд альфы внезапно для него самого застывает на стойке неподалёку от кассы, где расположены предметы нижнего белья. Шея краснеет, стоит Чимину застыть глазами на чёрных кружевных трусах, в горле пересыхает.       Чимина прежде мало волновало, какие на омегах трусы. Ну есть они и есть, главное же снять, правда? Но после целого утра в компании шмоток, для Чимина непривычных, но при этом на него натянутых, кажется, альфьи мозги поехали куда-то набекрень. Потому что внезапно Чимина обжигает жаром, стоит представить, как обтягивающая мягкая ткань тонкого кружева осядет на его ягодицах, повиснет на тазовых косточках и едва ли вообще окажется способна хоть что-то прикрыть.       Чимин же не больной? Одно дело — таскать омежьи брюки и рубашки красивых пастельных оттенков, а другое… трусы. Чимину оно не надо, потому альфа отводит взгляд, чувствуя, как печёт шею, отчего потирает её ладонью. Встретившись с любопытным взглядом Чонгука, он гаркает:       — Оплачивай давай! Мне на пары надо успеть.       Но мысли о проклятых кружевных трусах, кажется, обожгли его так, что внутри остался шрам.

◇◇◇

      Они тратят на подготовку квартиры, Чимина и истерию Чонгука все оставленные на конспирацию дни, и Чимин начинает нервничать не меньше соседа, когда час прилёта чужих родителей приближается. Хорошо ещё, что он хоть немного умеет готовить, потому с помощью долбанного соседа-авантюриста успел сварганить ужин.       Коснувшись взглядом Юнги, помогающего ему чуть подвести глаза и уже явно уставшего стоять со своим животом, Чимин нервно вздыхает невесть в какой раз.       — Тебе не о чем переживать, — улыбается омега, прищурив и без того узкие глаза, — тебе просто надо быть собой.       — Но это не я, — раздражённо бурчит Чимин. — Я альфа, а из меня делают омегу, ясно? И как я могу быть собой…       — Разве нас определяет то, что находится между ног? — Изумлённо вздёргивает брови Юнги, откладывая кисточку и хватаясь за бальзам для губ. — Я думал, что это работает иначе. За несколько дней я увидел в тебе человека целеустремлённого, приверженного своим принципам и довольно добросердечного. Ты ведь согласился помочь Чонгуку… так почему бы тебе не быть тем человеком, каким ты являешься, невзирая на вторичный пол, сегодня вечером?..       — Я помог Чонгуку только потому, что он мне за это заплатил, — фыркает Чимин, отводя взгляд от Юнги. Тот многозначительно хмыкает и выглядит иронично настроенным.       — Можешь обманывать себя сколько влезет. Но ты добрый, Чимин.       Чимин надувает губы, и Юнги, уловив момент, подкрашивает их бальзамом.       Не может он быть собой, потому что в зеркале отражается не он. Потерпеть три дня, притвориться хорошеньким омегой — при том, что это не так, — и забыть обо всём. Ну и немного отчихвостить Чонгука на всякий случай, чтобы навсегда забыл о том, как врать настолько обширно.       — Вы готовы? — Заглядывает альфа в комнату и застывает, увидев Чимина. — Вау...       — Отвали. — Смущается тут же тот, оскаливаясь на соседа.       — Тебе больше идёт, когда ты улыбаешься, — по-доброму произносит Чонгук, и Чимин невольно опускает взгляд широко распахнувшихся глаз.       И чего этот дурень лезет со своими комплиментами?!       — Я поехал встречать родителей в аэропорту, — взволнованно выдыхает Чонгук, а Юнги покачивается из стороны в сторону, — и тебе, хён, вызвал такси.       Юнги благодарит альфу, а Чимин так и остаётся сидеть на месте, ёрзая в тех самых брюках на стуле в своей спальне. Юнги, уже намеревавшийся уйти, оборачивается к нему и словно бы хочет что-то сказать, но передумывает.       А Чимин вдруг боится остаться один на один с тем отражением, что смотрит на него знакомым и чужим лицом одновременно. Потому что собственный вид вызывает пожар внутри.

◇◇◇

      Чимин всегда казался ему альфой очень даже симпатичным, не зря за ним омеги хвостиком увивались, но при этом его самого они как будто интересовали не особенно сильно. Чимин не водил никого домой, редко выбирался на свидания, и Чонгук ни разу не видел его влюблённым.       Однако увидев соседа сегодня, когда Юнги с ним заканчивал, превращая приятеля Чонгука в его жениха, тот наконец увидел, что Чимин не просто симпатичный. Он красивый. У него мужественные, но, тем не менее, аккуратные черты лица, и это не скрыть ни одним макияжем, внимательные и блестящие карие глаза, а ещё очаровательная линия челюсти — такая острая, что можно порезаться. И сердце Чонгука как-то ненормально стукнуло в этот миг.       Последние дни он просто слишком много времени проводит рядом с Чимином. Он слишком часто его разглядывает.       Однако Чимин — не омега. Он альфа. И об этом не стоит забывать.       А ещё им обоим предстоит экзекуция со стороны чонгуковых родителей.       Папу он замечает сразу: решительное выражение лица, кудрявые густые волосы, волнами обрамляющие лицо омеги, внимательные, так похожие на его собственные глаза. Отец выглядит смешливым, он снова что-то рассказывает папе, а тот зыркает на него недовольно, но всё же посмеивается с выданных супругом шуток.       Чонгук боится родителей и их реакции на Чимина, боится, что неосторожные папины слова могут взбесить альфу, и их спектакль быстро развалится, слишком плохо продуманный. А ещё Чонгук, оказывается, по ним очень скучал. По папиным рукам, которые смыкаются на широких сыновних плечах родными объятиями, стоит им столкнуться лицом к лицу. По отцовскому похлопыванию по спине и его солнечным широким улыбкам.       — Ну наконец-то мы увиделись! — выпаливает Чон Чанён, стискивая локоть сына. — А то всё прячешься, едва приезжаешь на праздники… я совсем не знаю, чем ты живёшь, Гук-а…       Чонгук ощущает стыд. Он правда отдалился, пытаясь построить своё будущее.       — Но мы рады, что ты не одинок, — добавляет Чон Суёк, потирая плечо Чонгука с широченной улыбкой. — Больше всего мы боялись, что ты заплесневеешь от одиночества, будешь сам по себе, и о тебе некому будет позаботиться.       — Некому будет вправить вовремя мозги, — ворчит Чанён, нахмуриваясь. — Чонгуку нужен омега, способный держать его в ежовых рукавицах, а то совсем расслабится.       Чонгук нервно смеётся, не отвечая на поток родительских причитаний. Он и сам-то не знает, какой ему нужен омега и нужен ли вообще в данный этап жизни. Чтобы было кому указывать альфе, как всегда делал это папа? Или чтобы управлять его жизненными решениями?..       Чонгук хочет… покоя. Он ведь не просто так врал им. Постоянно давящие завышенные ожидания семьи, их недовольство выбранной будущей профессией, местом жительства, увлечением, и фразы по типу: «Это неразумно. Ты мог выбрать что-то получше. Что-то, где у тебя было бы больше времени и возможностей для себя». Но Чонгук желает быть медиком. Спасать и уравновешивать жизни, а родителей это не устраивает.       И раз за разом выслушивать их недовольства не хотелось.       Не хотелось слушать о том, что Чонгуку пора бы и о семье тоже задумываться.       Поэтому он соврал об омеге. Просто чтобы от него хоть ненадолго отстали. Вот только это стало ещё большей проблемой, чем раньше.       Измученно выдохнув через рот, Чонгук пропускает родителей в сторону такси и молится высшим силам, чтобы всё прошло хорошо. Или хотя бы сносно. И чтобы чиминова терпения хватило для них троих.

◇◇◇

      Чимин вздрагивает в гостиной, когда слышит писк электронного замка и звук чужого прибытия. Он подрывается с дивана и от нервов вытирает руки, вмиг вспотевшие, о штаны, словно правда собирается знакомиться с родителями своего будущего мужа. Но это всё бред! Чимину ни к чему волноваться, если что-то пойдёт не так, то это будут проблемы Чонгука. Однако он всё равно нервничает, особенно когда вспоминает слова, брошенные Юнги, пока тот помогал ему собираться.       Он выходит в прихожую, чтобы поприветствовать старшее поколение, и удивлённо застывает, заметив, что Чонгук — точная копия его папы, словно одного отксерили и вышел второй. Торопливо склоняется в поклоне, приветствуя чужих родителей, тут же ощущает, как колючими мурашками стелются оценивающие взгляды.       Омега с пышной шевелюрой придирчиво осматривает Чимина, и мурашки усиливают своё скольжение по коже. Господи, зачем так рассматривать? Так ведь можно до панички человека довести одним только взглядом! Чимин теперь не особенно удивляется тому, что Чонгук откровенно побаивается своего папу — Чимин его видит всего несколько секунд, а уже ощущает дискомфорт.       — Рад познакомиться с вами. — Склоняется он в почтительности перед старшими, ощущая как мини-сканер Чона-старшего продолжает свою судорожную работу. — Как добрались? Всё было комфортно?       — Папа, отец, — запыхавшийся Чонгук появляется из-за спины высокого альфы в возрасте, любопытно осматривающего Чимина, но не столь придирчиво, как его супруг. — Это Чимин. Мой… мой жених.       Чимин силится выдавить из себя улыбку, правда старается, и всё равно выходит какой-то оскал, на который папа Чонгука удручённо хмыкает.       — Проходите скорее, уже на стол накрыто, — приглашает Чимин жестами старших, и те следуют за ним.       Давит. Атмосфера, взгляды, молчание, стук палочек о края тарелок. Чимин не ест, кажется, что стоит ему открыть рот, как их рассекретят, четвертуют (что не исключено) и вывесят на городскую доску позора (если она есть, если же нет — создадут и вывесят). Чонгук сидит на иголках, спина абсолютно ровная, то и дело скашивает большие карие глаза в сторону Чимина, а тот со стороны пусть и выглядит невозмутимым, но таковым себя не ощущает.       — Чонгук говорил, что ты учишься на акушера, — подаёт Чанён голос, и Чимин мгновенно вздёргивает взгляд.       — Всё верно. — Приподнимает он уголки губ.       — Почему именно такой выбор? — продолжает омега допрос, отправляя в рот кусочек запечённой красной рыбы.       Чимин задумывается — что бы ответил омега?.. Какова бы оказалась мотивация? Да почём ему знать?.. Хочется возвести глаза к потолку и измученно выдохнуть. Что там говорил Юнги? Быть собой? Ну что же, иного выбора у Чимина попросту нет.       — Люблю детей. — Пожимает он плечами. — У меня большая семья — куча двоюродных младших братьев, много возни с малышами. — Чанён ястребом следит за каждой дрогнувшей чиминовой мышцей на лице, и от столь пристального внимания те, чудится, каменеют. — Мне кажется, помогать детям появляться на свет — очень благородная профессия. Наблюдать за их развитием, направлять отцов, видеть радость в лицах людей, чьё желание сбылось.       Чонгук изумлённо смотрит в чиминов профиль, а тому хочется пнуть его под столом — ну какого хрена?! Ты ведь жених, ты не должен удивляться тому, как рассуждает твой партнёр! Однако он сдерживается, посылая Чанёну улыбку. Тот задумчиво и высоко хмыкает, покачивая головой, словно делает мысленные пометки.       — И своих детей хочешь? — Чимин в общем-то не задумывался.       Он не омега — всё ещё, — а как альфа… к такому подходят с ответственностью. На практике обучения и из рассказов преподавателей по профилям Чимин не понаслышке знает, что нежеланные дети порой сталкиваются с тяжёлыми последствиями судьбы.       — Мы ещё молоды, — вступает Чонгук, насупив брови, — рано о таком думать, когда впереди столько лет обучения и становления в профессии. Не смущай Чимина, папа.       — Мне важно это знать, поэтому спросил. — Опасно прищуривается Чанён, на что Чимин прочищает горло.       Это действительно экзекуция. Будь Чимин взаправду омегой, у него бы к середине вечера случился нервный срыв. Но он просто кладёт ладонь на руку Чонгука, мысленно содрогаясь от этого движения.       — Всё в порядке. Я и правда пока не задумывался. Но, предполагаю, когда настанет определённый момент и с нужным человеком, ответ явится сам собой.       Чанён снова прищуривается, но Чимин выдерживает его взгляд.       К концу ужина по их спинам с Чонгуком стекает усталый пот — вынести допрос папы Чонгука оказывается той ещё задачкой со звёздочкой, спасибо, хотя бы отец альфы старался разбавить тугую напряжённость атмосферы шутками и историями, над которыми Чимин с удовольствием гоготал в кулак.       Но вечер окончен, и им пора расходиться — чета Чон устала после перелёта и желает отдохнуть. Чонгук благородно разместил их в своей комнате, самому ему же… ну не спать ведь на диване, учитывая, что Чимин как бы его жених? Тот с великим возмущением отнёсся к тому, что им придётся делить небольшую чиминову кровать. И теперь, стоя после душа в своей одежде, на которую после омежьих шмоток готов молиться, хмурится, оглядывая Чонгука в одних шортах и с подушкой подмышкой.       — Только попробуй ласты свои на меня закинуть, — грозит Чимин, прежде чем завалиться в постель.       Он вымотан и морально, и физически, и единственное, чего правда хочет, — упасть в сон без сновидений.       Чонгук тихо пробирается к тесному месту у стенки и ложится туда солдатиком, почти без шевелений. И сон Чимина испаряется, словно не было никакой выработки мелатонина и сонливости. Он уставляется на свой шкаф, сейчас такой аккуратный и прибранный, чего обычно не бывает, слушает чонгуково дыхание за спиной и едва различимые шевеления.       — Ладно, признаю, экзекуции твоего папы — нечто, — шёпотом выдаёт Чимин, забираясь пальцами под футболку и почёсывая от раздражения живот.       — Это ещё было ничего, — с какой-то печалью выдаёт альфа, и Чимин к нему оборачивается, слушая. — Он крайне требовательный. Он должен быть посвящён в каждую деталь моей жизни. Считает, что его мнение — конечная точка расчётов мозга.       Чимин разглядывает в тусклом освещении ночника чонгуково лицо. Крупноватый нос, круглые глаза и чёткую линию челюсти. Чонгук — тоже красивый альфа, ну в чём проблема правда найти себе омегу и встречаться с ним?..       — Когда мне было восемь, я впервые задумался о том, чтобы самому выбирать, что носить, но папа раскритиковал все выбранные вещи так, что я навсегда решил забыть о слове «самостоятельность», пока живу с ним. — Усмехается Чонгук.       — И тебя это не гнетёт? — спрашивает сонно Чимин. С его родителями гораздо проще — они свою энергию тратят на чиминовых младших братьев.       — Гнетёт, конечно. — Скорчивает лицо Чонгук. — Это давит. Поэтому я укатил как можно дальше от семьи. Поэтому не приезжал как можно дольше. Потому и врал.       Чимин понимающе вздыхает. Пусть Чонгук не прав, пусть виновен, но Чимин способен его понять. По крайней мере, мотивы, какими тот был движим.       — Ну, повезёт зятю, — прыскает Чимин, оглядывая скептично фыркающего Чонгука.       — Тебе, хочешь сказать? — шутит Чонгук, вызывая взрывы тихого смеха, задавленного подушкой.       — Уволь, тебе понадобится гораздо больше миллиона вон, чтобы я правда вышел за тебя замуж. — Пихает Чимин его в рёбра, вырывая задушенный стон.       — Гляди, ещё утром ты был в бешенстве от мысли о браке со мной, а теперь?! — шепчет весело Чонгук, видя скуксившееся чиминово лицо. — Признайся: всё дело в той белой кофточке.       — Бесспорно, обожаю муслин, — брезгливо выдаёт Чимин, и они снова тихо покатываются. Чонгук — уткнувшись в чиминово плечо, а тот — закрыв рот и нос предплечьем.       Мимо комнаты кто-то прошмыгивает, и оба альфы притаиваются, замолкнув и даже задержав дыхание. Они прислушиваются, лёжа крайне близко и тесно друг к другу, пока некто наливает себе из-под крана воды.       — Если ты сейчас вякнешь про то, что секс имитировать тоже надо... — шепчет близко к уху гневно Чимин, вызывая ужас в лице Чонгука.       — Я, конечно, сказал, что папа любит быть посвящённым во все аспекты жизни, но… не в эти точно! — возмущается Чонгук шёпотом, и из Чимина рвётся приступ смеха от выражения его лица.       Альфа как-то странно зависает на его улыбке, но, моргнув, избавляется от наваждения.       — И мне не хватит денег, чтобы оплатить эти твои услуги, — шепчет он куда-то Чимину в нос, из-за чего второй альфа вспыхивает праведным негодованием.       — Я тебе что, проститутка?!       — В том костюме-комбинезоне в сетку очень даже был похож!       — Мудак…       Возня заворачивается на кровати, сопровождаясь щипками, шумными выдохами и шипением обоих. Чонгук силится укусить Чимина за ногу, а тот больно цепляется пальцами за альфий сосок, вынуждая соседа корчиться и стараться не издать лишних звуков. Они пыхтят, катаясь по тесной кровати, бьются и мутузят в шутку друг друга, пока Чимин причитает: «Я тебя сам сейчас проституткой сделаю!», как вдруг до их слуха доносится шорох из-за двери.       Альфы замирают: Чонгук с чиминовыми пальцами в зубах, которые неистово кусал, Чимин — стискивая ногами его ляжку. Шорох повторяется.       — Прости, но это уже просто… пиздец, — шёпотом комментирует Чимин.       Чонгук страдальчески стонет, прикрывая от стыда лицо ладонями, пока Чимин прячется под одеялом, лишь бы не думать, что взрослый омега подслушивает под дверью, трахается ли его сын со своим женихом.       Это просто ужасно!

◇◇◇

      Утро выходного от учёбы дня начинается с неловкого завтрака, во время которого Чанён расспрашивает Чонгука о подработках и практике в больнице. Чонгук отвечает вяло — видно, как ему неприятно от факта, что папа подслушивал, Чимин же, изображая скромника, готовит всем кофе и тосты с сыром, не выдавливая из себя и слова. Обычно утро сопровождается скверным настроением, и хочется только доспать несколько лишних часов, которые всегда в дефиците, а никак не стоять в джинсах и лёгкой блузке — не будет же он таскать свои растянутые вещи из шкафа. Их раскусят в мгновение ока, увидев руки и ноги Чимина. Три дня. Ему надо вытерпеть лишь три дня.       Чонгук обещает сводить родителей к реке Хан, выгулять в парке и показать свой университетский корпус. Чимин на него лишь косится из-за плеча сонно. Волосы цвета шоколада торчат в разные стороны, пока Чимин заправляет новую капсулу в кофемашину, чтобы взбодриться. Но совершенно не ожидает касания, оказавшегося слишком неожиданным и… ласковым. Чонгук поправляет вихры на голове Чимина, и от этого движения горячие мурашки проходятся по задней стороне шеи, обжигающе сползая дальше по позвоночнику.       Чанён соколом за ними наблюдает, и Чимин попросту не может возмутиться тому, что касания в их уговор не входили. Он лишь улыбается Чонгуку, но улыбкой этой обещает соседу страшнейшую из возможных расправ, совсем не ожидая того, что произойдёт в следующую секунду.       Чонгук просто склоняется к Чимину ближе и утыкается мягкими губами в его висок, вынуждая выпучить глаза. Ну, конечно, надо изображать. Вот только сердце Чимина почему-то каменеет на мгновение, причиняет ему боль, прежде чем завести свой бедный двигатель по новой. Альфа дышит тихо, но яростно, его ладонь находит Чонгуков пупок и тычет в него с отчаянным гневом.       — Не надо. Не при родителях, — словно бы смущённо шепчет Чимин, вот только его карие глаза полыхают возмущённой злостью, на что Чонгук виновато жуёт нижнюю губу с родинкой под ней.       Какого хера? Какого… Чимин едва дышать может. От злости, от шока и от того, как вдруг ершится вся его кожа, чего быть в принципе не должно.       — Я пойду собираться на прогулку, — тихо говорит он, надеясь, что никто из старших не заметит его обескураженного выражения лица, не придадут значения резкости тона. Чанён с подозрением всё же глядит ему вслед, но если Чимин сию минуту не рванёт с кухни — просто разразится таким количеством матерных, что бедного папу Чонгука удар хватит.       И в собственной спальне его покой не настигает — глянув на постель, заботливо заправленную Чонгуком утром, он вдруг с яростью замечает коробку. Яркую с розовой эмблемой бренда того самого бутика. Дрожа от злости, Чимин приближается к ней и подцепляет пальцами. В прозрачное окошко просвечивается… чёрное кружево.       Ей-богу, Чимину хочется спалить всю квартиру, предать Чонгука инквизиции и рожу пару-тройку раз набить в назидание.

◇◇◇

      По папиному лицу с лёгкостью можно сказать, что он чем-то недоволен. Вот только на этот раз чем именно? И когда он вообще в последний раз был правда доволен Чонгуком?       Мало того, что альфе по-прежнему стыдно за то, что случилось ночью и то, что Чимин стал свидетелем ненормальных привычек его родителя, таких, как чёртово невесть откуда взявшееся подслушивание, так ещё и тонна папиных вопросов и противоречивых взглядов попросту начинает раздражать. Ощущение тоски по родительскому дому как рукой снимает посредством всех его неосознанных ухищрений.       — Он, конечно, обворожительно красив, но… — начинает вдруг папа, когда отец и Чимин отходят в магазин за парой бутылок воды, необходимой им во время прогулок.       — А можно без но? — вдруг ершится Чонгук, ловя на себе ошеломлённый взгляд родителя. — Это мой избранник. Не может быть никаких но.       — Ты стал таким грубым, сын, — разочарованно выдыхает тот, скрещивая руки на груди. — Этот омега так плохо на тебя влияет?..       — Разве может любимый человек плохо влиять? — Вздёргивает Чонгук бровь и дублирует позу Чанёна.       Омега поджимает гневно губы, топчась на месте, а Чонгук ещё сильнее раздражается.       Ему уже не кажется плохой изначальная идея признаться во вранье и сказать о том, что никакого омеги в помине нет. Всяко лучше, чем если папа за спиной будет обсуждать Чимина, который вообще ни при чём.       — Он какой-то… грубоватый, нет разве? — продолжает папа, явно испытывая терпение на прочность.       — Ни разу.       — И стиль у него какой-то… броский. — Чонгук изгибает бровь.       — Мне нравится, как Чимин одевается. — И ведь не лжёт.       Ему нравится, как Чимин выглядит в своей обычной одежде. Он довольно забавный, когда растрёпанный и припухший встаёт с утра. И даже одежда омег ему к лицу. Ему, кажется, подходит всё на свете, делая лишь… привлекательнее. Эта мысль внезапно обжигает огнём горло. Чимин кажется ему — Чонгуку — привлекательным? Ну… он задумывается о том, что это просто констатация факта — этот человек правда красив и привлекает внимание, чего лукавить? Но жар в горле почему-то не пропадает.       — Вы не выглядите гармонично.       — Это лишь твоё мнение.       Чонгук постепенно начинает закипать. Его раздражает то, как папа пытается им манипулировать. Если его так сейчас задевают высказывания Чанёна, то что было бы, реши он действительно в будущем познакомить их с человеком, которого искренне полюбит и выберет для создания семьи? Он будет вынужден выслушивать подобное? Это злит. И Чонгук не может даже сам понять природу этой злости.       — Папа, — твёрдо начинает альфа, невесть откуда набравшись смелости. Быть может, ночной небольшой разговор с Чимином подталкивает его к тому, чтобы начать отстаивать границы, потому что давление Чанёна правда гнетёт? — Это мой выбор. Ты сам сетовал на отсутствие у меня личной жизни, я представил тебе парня, который должен стать моим мужем в будущем…       — В тебе нет на этот счёт уверенности, — холодно произносит омега, — я её не вижу. Вы будто чужие.       — Это не так, — давит интонацией Чонгук, упрямо стараясь стоять на своём, как не стоял никогда.        — Что происходит? — доносится чиминов голос — они с Суёком уже вернулись из магазина и недоуменно глядят на заведшуюся парочку родственников.       — У них всесезонное обострение, Чимин-а, не обращай внимания, — пытается сгладить атмосферу отец, но Чонгук уже горит.       И прогулка идёт коту под хвост. И настроение папы падает — ему ничего не нравится, ничего не угождает. Суёк скачет перед ним, силясь отвлечь и развлечь, и раньше бы Чонгук тоже пытался улучшить Чанёну настроение, вот только он всё ещё злится и упорствует.       Ему вдруг хочется поделиться с Чимином тем, что он противостоит папе, чего раньше не случалось — и откуда только подобные порывы?.. — но сосед выглядит так, словно обратись к нему Чонгук и окажется четвертованным. Да что с ними сегодня такое?       И внезапно холодность Чимина задевает. Ему показалось ночью, что они немного сблизились. Приятелей у Чонгука достаточно, а вот настоящих друзей… два старших хёна и лучший друг Хосок из Пусана. Те, кому Чонгук действительно может довериться. И он отчего-то опрометчиво решил, будто Чимин стал к нему на пару сантиметров ближе, пусть речь идёт и не о тесной кровати, которую они делили ночью на двоих, притворяясь парой, готовящейся к свадьбе.       Чонгук хочет было снова попытать удачу, позвав Чимина, но тот цыкает и уходит вперёд, а золотистая клипса на его ушах вздрагивает в такт торопливым шагам. Чонгук нахмуривается сильнее — что-то точно не так.

◇◇◇

      Понятное дело, что первый вечер и первый день знакомства не задались. Но со своими эмоциями Чимин ничего поделать не в силах после того, как увидел оставленное явно Чонгуком — а кем ещё?! — в комнате. Ужин проходит в молчании, и Чимин уже ничему не удивляется.       — Сыграем в башню? — неловко, стараясь разбавить атмосферу, предлагает отец Чонгука.       И у них нет выхода, кроме как согласиться. Чимин не готов сидеть в таком напряжённом состоянии весь вечер, а остаться один на один с соседом… кажется, что в таком случае просто придушит Чонгука.       Чонгук и Суёк силятся разбавить болото тусклого настроения, строя и разваливая башенку из деревянных брусочков.       — Хочется чая, — вздыхает Чанён и многозначительно глядит на Чимина, с совсем прозрачным намёком. Альфа кивает и молчаливо поднимается с дивана, чтобы прошелестеть штанинами спортивных лиловых брюк по так старательно отмытому полу.       Но не ожидает, что омега последует за ним.       — Я не думаю, что ваши с Чонгуком отношения надолго. Он безответственный. И слишком наивный, — выпаливает Чанён без лишних предисловий. Чимин к нему оборачивается, занятый завариванием чая, и приподнимает бровь.       — А вам не кажется, что вы слишком пытаетесь контролировать жизнь взрослого альфы? — вдруг вырывается из чиминова рта.       Он совсем не собирался заступаться за Чонгука. Ему нужно было изобразить смущение, избежать щекотливой темы. Ему нужно было потерпеть всего лишь ещё два дня и забыть обо всём: и о настойчивости Чанёна, и о том, что из себя представляет их подавление-противостояние между членами семьи, и каким паникующим, поникшим выглядит сосед в присутствии родителя.       — Я его папа. А он не способен принимать решений взвешенных…       — Потому что вы этого ему не даёте. — Нахмуривается Чимин. — Потому что все его решения для вас незначительны. Неважно его мнение. Вы его подавляете, в каком месте он должен стать ответственным?       Чанён холодеет в чертах, оглядывая Чимина. Наверное, он из разряда тех свёкров, которые всегда хотят контролировать своих сыновей альф. И Чанён напоминает Чимину его дедушку, который всю жизнь третировал папу, потому что отец его выбрал. Альфа вздёргивает повыше подбородок, показывая, что уступать не намерен.       — Чонгук — достаточно взрослый альфа, чтобы научиться принимать решения и раздумывать над своими шагами. По крайней мере, попытаться научиться самостоятельной жизни, — холодно говорит Чимин. — А вы лишь сбиваете его, говоря, что его выборы — неверные. Вы сами загнали его в клетку, из-за которой ваш же сын вас побаивается и подчиняется из-за этого.       Чимин отворачивается, злопыхая. Не хотел, чтобы всё это выливалось на папу Чонгука, но со стороны наблюдать больше не осталось сил. А когда снова разворачивается к Чанёну и приближается, расправив плечи абсолютно не по-омежьи, обдаёт его взглядом, прежде чем всучить чашку с чаем, едва не обжигая пальцы, и цедит:       — Рано или поздно этому настанет конец. И вы окажетесь повинны в том, что ваш сын от вас отвернётся исключительно из-за вашего поведения.       И покидает Чанёна, застывшего неподалёку.       А вернувшись, плюхается рядом с Чонгуком совсем не грациозно. Альфа косится на Чимина, включающегося в игру, но его не касающегося взглядом.       Он хотел показать: Чонгук может научиться сам себя отстаивать. Ему совсем не нужна омежья опека, и муж ему не нужен, который им будет управлять. Потому упрямо кладёт Чонгуку на плечо голову, неотрывно глядя в недовольное лицо Чанёна, поджавшего губы. Альфа удивлённо каменеет под прикосновением, а после, смущая Чимина, прикасается виском к его макушке.       И снова от касания прознает чередой тёплых мурашек, из-за них Чимин отводит от омеги глаза и смотрит на чонгукову челюсть и робкую улыбку, дотронувшуюся до губ.       И становится чуть проще почему-то. И игра кажется веселее, и Чимин смеётся над шутами Суёка, а Чонгук постоянно бросает в сторону соседа неловкие короткие взоры.

◇◇◇

      Но всё меняется в одночасье, когда они вдвоём оказываются в комнате Чимина после душа. Чонгук тут же считывает повисшее яростное напряжение, стоит им застыть друг перед другом: Чонгук — у кровати в домашних серых шортах и майке, а Чимин — в одолженной Юнги плюшевой пижаме, чтобы он мог спокойно выходить ночью или утром при чонгуковых родителях. От Чимина буквально валит пар гнева, он щурится, оглядывая Чонгука, вжавшего голову в плечи от злости в чужом облике.       — Чимин…       — Что это? — Швыряет альфа ему в грудь маленькую картонную коробку, найденную утром перед прогулкой.       — Это… шутка, — неловко посмеивается Чонгук. — Ты так смотрел на них, что я не смог сдержаться. Я не думал…       — Да ты вообще, судя по всему, редко думаешь, — злопыхает Чимин, поджимая пальцы на ногах, — да, Чонгук? Переодеть меня в омегу будет прикольно. Заставить меня коммуницировать с твоими предками, которые жутко хотят тебя вдавить в асфальт, — классно. Прислать мне чёртовы омежьи трусы… ох как смешно, да?! — гневным шёпотом вызверяется Чимин, приближаясь.       — Чимин, мне жаль, я не… — Нахмуривается альфа. — Я не хотел тебя задеть или обидеть. Это безобидный розыгрыш! — вдруг тоже вступает на границы ссоры шёпотом он, приближаясь к Чимину.       Тот буквально горит изнутри. Шутка? Веселье? В такой-то атмосфере?!       Чимин грубо выхватывает из пальцев Чонгука коробку с логотипом, рвёт картонку на части, выуживая чёрное крохотное кружево из пакета. Лицо его искажается жестокостью и яростью, когда альфа легко сбрасывает чужие пижамные штаны. Чёртовы омежьи штаны! И остаётся в одной лишь прикрывающей слегка пах рубашке. Он перешагивает, не сводя с обескураженного Чонгука взгляда, поднимает бельё по бёдрам, чтобы натянуть на ягодицы.       — Смешно тебе? — едко выпаливает Чимин. Пальцы его проскальзывают по мягкости кружева, и те покалывает отчего-то. Перед ним — за спиной Чонгука — стоит зеркало в полный рост, и Чимину вдруг страшно себя в нём увидеть. — Всё ещё смешно, Чонгук? Я согласился тебе помогать, согласился унизиться, а ты? Ты решил, что будет прикольно ещё и трусы омежьи на меня напялить? Грёбаный фетишист, — разоряется Чимин хрипло, а после стремительно задирает пижамную розовую рубашку.       Они оба застывают: Чонгук сперва бледнеет, а после багровеет вплоть до шеи, разглядывая голые ноги Чимина. Невольно проскальзывает зрачками по мускулистым бёдрам, по коленям, приближаясь к тазовым косточкам, на которых закачивается резинка белья. Губы Чонгука оказываются плотно сжатыми, а ноздри вспархивают, стоит проследить за полупрозрачным кружевом, едва ли способным скрыть придавленный тканью, сейчас «спящий» член. Небольшая впадина пупка и светлая полоска кожи живота обнажаются перед ним, вынуждая покраснеть ещё больше, ещё горячее.       — Давай посмеёмся, — мрачно проговаривает Чимин, перешагивая на месте и разворачиваясь к Чонгуку боком, так, чтобы было видно, как тонкая узорчатая материя обтянула крепкую задницу.       Чимин тяжело дышит, а после бросает всё же взгляд в зеркало, из-за чего роняет удерживаемую рубашку. Чонгук белеет как выпавший снег, опустив глаза в пол, пока Чимин торопливо стягивает трусы с бёдер и швыряет прямо ему в лицо.       — Вместо того, чтобы покупать другому альфе бельё, научись хотя бы брать под контроль свою жизнь, — ослабше выдыхает Чимин и подбирает пижамные брюки.       Он слышит только то, как Чонгук молнией выскальзывает из комнаты, закрыв за собой дверь.       И Чимину не то чтобы хотелось ранить Чонгука, просто он не понимает, как достучаться до этого остолопа ещё хоть каким-нибудь образом. Поскольку то, что начиналось шуткой, оказывается реальной проблемой Чонгука. И Чимин не хочет, чтобы он своими — и чужими тоже — руками разрушил себе жизнь и психику.

◇◇◇

      Когда они утром — ещё задолго до рассвета — встречаются на кухне, то застывают друг напротив друга в молчании.       А Чонгук не может перестать об этом думать.       О проклятых кружевных трусах, натянутых на чиминову задницу. На определённо точно поджарую альфью задницу. И это было определённо точно слишком горячо. Горячее в сознании Чонгука, чем должно было. Ему не должно было понравиться подобное зрелище, но понравилось.       До того завлекло, что связало узлом в животе и не дало уснуть на протяжении всей ночи.       Чимин стоит в той самой пижаме, которую при Чонгуке бесстрашно стягивал, чтобы напялить бельё. И Чонгук не может не вспоминать, а от того становится жарче в груди и животе. Может, Чимин прав, и Чонгук — фетишист? Потому что как по-иному объяснить тогда тягу увидеть ту картину снова?       Чимин хватается за край стола и ненадолго опускает глаза, прежде чем тихо-тихо, едва ли беспокоя тягучесть тёмного раннего утра, произнести:       — Я не должен был быть таким резким с тобой. Извини.       Чонгук тоже взгляд опускает на свои босые ноги, пожёвывая нижнюю губу.       — И ты меня извини. Трусы были перебором.       Перебором, причём, для них обоих. Потому что Чонгук не понимает теперь, как ему быть дальше и как избавиться от выжженного образа Чимина в них прошлой ночью. Сосед продолжает молчать, буравить Чонгука карими глубокими глазами, в которых тоже нечто затаилось, пока не отводит зрачки прочь, словно не желает видеть его.       День пролетает сумбурно: они с отцом выходят за продуктами, и Чонгук тревожится о том, что ещё может произойти между Чимином и его папой. Альфа как никто знает, на что Чанён способен, на что он может пойти, и последнее, чего хочется, — чтобы Чимин всё это выслушивал.       Ему уже кажется, что лучше бы он признался родителям во всём сразу, не втягивал соседа в эту бесконечную вереницу вранья, нашёл наконец в себе силы предстать перед семьёй таким, какими является на самом деле. Чимин во многом в отношении Чонгука прав: тот труслив, зарывает голову в песок, отчаянно мечтает о контроле над собственными решениями, но по-дурному отказывается за них бороться изо всех сил.       — Что тебя тревожит? — спрашивает отец, когда они бродят между прилавками супермаркета. Чонгук неопределённо пожимает плечами.       — Папе не понравился Чимин, — вдруг проговаривает он, как будто это правда важно.       — А он и не обязан ему нравиться. — Пожимает Суёк плечами, весело глядя на сына.       Чонгук это знает, так что не понимает, что же гложет его сейчас.       — Это твой выбор. И каким бы он ни был… — вздыхает отец. — Я знаю, тебе непросто приходится. Твой папа любит всё контролировать. Любит обо всём знать. Он считает своё мнение правильным и мудрым, ему очень хочется, чтобы твоя жизнь была счастливой, и отчаянно пытается её таковой сделать, но забывает, что ты уже взрослый.       Чонгук смотрит на Суёка. Тот редко так откровенно и серьёзно говорит с сыном, и, несмотря на то, что сейчас их взгляды даже не пересекаются, решительность момента концентрируется в его складках между бровями.       — Я люблю своего мужа, но это не значит, что я во всём его поддерживаю, — добавляет Суёк, — просто меня тоже он старается контролировать…       — И почему ты ещё не устроил революцию? — Вздёргивает Чонгук бровь.       — Я хочу, чтобы он был счастлив. — Пожимает отец плечами. — И если мне надо, всё равно делаю по-своему. И ты делай, Чонгук.       Чонгук поджимает от противоречий губы и крепче хватается за ручку тележки. И как он должен, собственно, всё это провернуть? Отец, который всегда следовал за решениями папы, велит взять всё под контроль, да только как это сделать? Чонгуку кажется, что он совсем всё перестаёт понимать.

◇◇◇

      Чимин не выдержал в очередной раз, хотя, клянётся всеми своими призовыми кубками в игре на плейстешене, что пытался. Чанён просто невыносимый, и если омеге Чонгука придётся это до скончания веков в дальнейшем терпеть, то Чимин не удивится, если альфа в конечном итоге останется ни с чем.       Провокации этого человека должны быть запрещены законом. Чимин, распалившись, тяжело дышит и злобно смотрит в лицо Чанёна, который невозмутимо изображает святую невинность.       — Если вы думаете, будто я просто буду молчать и терпеть, вы ошибаетесь. Вы не можете рыться в чужих вещах!       Чимин был возмущён до глубины души, застав Чанёна за тем, что тот рассматривает чонгуков шкаф с брезгливостью. И, может, кому-то бы показалось, что в этом ничего такого нет, но Чимин, осознающий весь масштаб проблемы, не способен подобное воспринять мягко или безразлично. Этому человеку пора принять существование границ личного пространства или следующим в очереди окажется чиминов шкаф?!       — Я не могу посмотреть, хорошо ли одевается мой сын? — невозмутимо, будто его правоту подтвердят херувимы с небес, заявляет Чанён.       — Это ненормально — рыться в его шкафу, когда его нет дома, — упорствует Чимин.       — Не думаю, что у тебя есть права мне указывать, что делать, — уже ощутимо бесится омега.       — Может, вам еще надо проверить, как хорошо трахается ваш сын? — едко выплёвывает он, не подумав.       И, конечно, в этот момент должен был вернуться Чонгук.       Чанён тут же изображает слёзы, стоит мужу и сыну на него взглянуть, а Чимин так сильно злопыхает и краснеет, что Чонгук выглядит поистине напуганным.       — Что здесь происходит? — обескураженно проговаривает Чонгук, явно услышавший последнюю фразу.       — Невоспитанный омега, которого ты сюда притащил, вот что заявляет! — слезливо выдаёт Чанён, доводя Чимина до предельной отметки бешенства.       — Всего лишь не позволяю твоему параноидально зависимому от контроля родителю рыться в твоих вещах! — выпаливает Чимин, но смолкает, спохватившись. Он не имеет права оскорблять Чанёна. Это всё же папа Чонгука, а как альфа отреагирует на случившееся — тот еще вопрос.       И с каких это пор Чимина волнует состояние Чонгука?!       Он уже ждёт того, что альфа не выдержит, но тот его внезапно удивляет:       — Опять? Когда ты перестанешь? Пап, это ненормально...       — И что, это значит, что ты становишься на сторону этого?..       — Не смей, — вдруг понижается голос Чонгука, Чимин опасливо, стиснув челюсти, поднимает к нему взгляд. — Не смей. Чимин ни в чем перед тобой не провинился.       Чанён ошарашенно застывает, прикрывая рот рукой, Суёк не вмешивается, лишь наблюдает. Словно тоже давно хотел кое-кому преподать урок.       Возможно, Чонгук пугается раскрытия их вранья, возможно, из-за того, что Чимин неосторожным словом способен ранить Чанёна — точно не известно, но факт остаётся фактом: Чонгук хватает Чимина за руку и выволакивает из квартиры, едва дав обуться. Чимин, извергая поразительное количество матерных ругательств, плетётся и пытается выдернуть из чонгуковой железной хватки пальцы, но вдруг замолкает, заметив, как они переплели руки, сцепив те в замок, и останавливается.       Ладонь у Чонгука горячая, и щёки Чимина почему-то горячеют в мгновение ока тоже. И как они выглядят со стороны? Явно как ссорящаяся влюблённая пара, из-за чего Чимину хочется покраснеть ещё пуще, да только он достиг всех своих возможных пределов.       — Прости, — внезапно приглушённо доносится голос альфы, Чимин же вскидывает на него немного подуспокоившийся взгляд. Тёмная чёлка ниспадает на чонгуков лоб, прикрывая его круглые невинные глаза, сейчас почему-то кажущиеся потемневшими. — За то, что тебе приходится это терпеть. Это всё было дерьмовой идеей изначально, ты оказался совершенно прав.       Чимин молчит, сильно поджав губы, так, что те почти белеют от напряжения.       — Как проницательно, — непроизвольно язвит Чимин, на что Чонгук лишь устало и страдальчески вздыхает.       Но на самом-то деле Чимин злится на Чонгука уже совсем не из-за переодевания в омежьи вещи и даже не из-за придирок и противного характера его папы. Чимин злится на то, что Чонгуку в принципе пришлось в такой атмосфере жить, вот только альфа не попытался бороться. Он пробовал ускользать, лгать, скрываться, умалчивать, но не бороться с тотальным контролем. И, конечно же, Чимин может сделать скидку на любовь к родителям, на различие в их характерах и темпераменте, коими бы обусловились нерешительность и скованность в этом плане Чонгука, но всё равно бесится.       — Зато теперь я знаю, что должен сделать. — Распрямляет Чонгук плечи и ведёт ими из стороны в сторону.       — Да? — Хмыкает Чимин, приподняв уголок губ. — И что же?       — В данный момент? — переводит на миг Чонгук на него взгляд своих чёртовых щенячьих глаз. — Пойдём и напьёмся.       — Это так по-взрослому, Чонгук… — с раздражением выдыхает Чимин.       И внезапно его сердце так сильно взбрыкивается в груди. Вот только это не из-за предложения оторваться, не из-за щенячьего взгляда Чонгука даже, а из-за того, как ровно за секунду до того, как отпустить чиминовы пальцы, альфа бережно проводит большим по тыльной стороне его ладони. Чимин весь исходит мурашками и не понимает, что за чертовщина с ним происходит. Опускает взгляд, ощущая гулкие поколачивания органа изнутри, прежде с ним подобного не случалось никогда, может, проблемы с сердцем?..       Но взглянув на косо улыбающегося от неловкости Чонгука, понимает, что проблемы с сердцем у него действительно есть, и основная причина их возникновения — чёртов Чонгук.       А сам чёртов Чонгук тащит его в клуб с упрямством осла, уж лучше бы с таким решал свои жизненные неурядицы, вот только Чимин, слишком уж оглушённый внезапными догадками и пониманиями своего внутреннего раздрая, не особо-то и сопротивляется.       Музыка грохочет так, что сумасшествие нападает на рассудок, алкоголь льётся рекой в рот Чимина, и тот вздрагивает, когда над ним нависает какой-то альфа, плотоядно осматривая. Чимин его одаривает скептично-ядовитым взглядом — с какого перепугу этот пёс решил к нему подкатить? Чонгук в это время исчезает где-то в стороне туалетов, так что спросить у него пьяным заплетающимся языком не выйдет.       А после Чимин вспоминает — Чонгук вытянул его из квартиры в том, в чём Чимин был прежде, а значит, на нём омежьи вещи. И тело простреливает судорогой и дрожью, это к нему сейчас альфы будут клеиться?! Уж тогда разноса и давно вырывающегося из тела желания надрать кому-нибудь задницу не избежать, как и попадания в чёрный список данного клуба после погрома.       — Привет, крошка, — пьяно выдыхает вместе с перегаром полудурок, не обративший внимания на то, что Чимин его оглядывает как последнее ничтожество.       — Крошка у тебя в штанах, — грубит с ходу Чимин, агрессивно состроив лицо. Альфа лишь посмеивается, сально касаясь ладонью чиминова бока и пробуждая агрессию в крови.       — Эй, эй! — Тут же появляется невесть откуда взявшийся снова Чонгук, брови его насуплены, Чимину хочется наехать и на соседа тоже — с какого это ляда Чонгук тут за него заступается?!       Но Чимин понимает уязвимость положения: сейчас он выглядит как омега, а если выяснится, что он ряженый альфа, не станет ли хуже? Ведь если Чимин начнёт драться, это может выясниться. И он не встаёт в позу, не бросается на обидчика, позволяя Чонгуку решительно что-то тихо и угрожающе сказать сальному придурку, тут же хмыкнувшему, но всё-таки укатившему в далёкие дали.       Чимин выпивает ещё, пусть алкоголь и без того уже ударяет в голову неистовыми пульсациями. Танцпол грохочет, перекатываясь в искажающемся зрении, Чимин по нему передвигается с желанием выбросить прочь скопившуюся энергию и агрессию хотя бы так, хотя бы просто дико потанцевав, а алкоголь отключает ему голову, чувства и соображалку, кричащую не рисковать так.       Альфа танцует как в последний раз, запрокидывает голову, а там — внутри его черепа — набатом тарабанит воспоминание о последнем касании Чонгука по трезвой, пока они ещё не нагрянули в клуб. О нежности, последовавшей за подушечкой пальца по чиминовой коже. Почему от неё стало после так горячо? Почему этот жар до сих пор полыхает костром под кожей и как от него, чёрт возьми, избавиться?       Чимин задыхается пожаром тел, извивается, двигая бёдрами в тёмных глянцевых брюках, а светлая водолазка облепливает его торс только сильнее, потому что в клубе жарко, здесь всё исходит потом и алкогольными парами, и Чимин с ними внезапно смешивается. Раздражается от прикосновения чужих рук, изворачивается, толкает, нарываясь на конфликт, а танцующие возмущаются и ропщут, но Чимину наплевать.       Внутри него — раздрай внезапной непрошенной чонгуковой нежности, что-то навсегда в нём изменившей, потому что прежде никто с ним так нежен не был.       Потому что ему внезапно так это сильно понравилось.       И когда сзади его будто бы успокаивающим движением обхватывают за плечи, от испуга, вызванного собственными чувствами, Чимин хочет ударить. Но это Чонгук, посмеивается, объясняет пострадавшему — мол, перепил маленько, обхватывает поперёк туловища и прижимает лопатками к своей спине. Чимин весь превращается в дикобраза — под кожей копятся иглы невыпущенного, от рук и голоса Чонгука никак не вдохнуть, пот струится под одеждой, делая её грязной. Слишком грязной.       Но от Чонгука не отстраняется. Тот глядит своими глазищами так пронзительно, снова пробуждает воспоминания о прикосновении, перевернувшем Чимина и вывернувшем наизнанку. Он вдруг, извернувшись, закидывает руки на чонгуковы плечи, вырывая у того изумлённый вздох.       — Нехрен за меня заступаться, — шипит Чимин ему в ухо, приблизившись слишком тесно и вздрогнув, стоит ладоням Чонгука сомкнуться на его пояснице.       — Напомню, что ты выглядишь как омега. А ты знаешь, от чего они страдают в клубах, — так же на ухо произносит Чонгук, и смысл его слов тонет в гомоне музыки, изрыгающейся из динамиков.       Остаётся лишь обжигающий голос, который алкоголь, кажется, делает более привлекательным, чем тому положено быть.       Нежность касания бурлит особенно острыми иглами внутри, навсегда там засевшая.       Это из-за неё Чимин притискивается чуть ближе, глядя Чонгуку в глаза. Из-за неё сильнее обхватывает чужие плечи, не позволяя увести себя с танцпола. Это она виновата в том, что Чонгук зачарованно глядит Чимину в лицо абсолютно стеклянными глазищами, слишком блестящими в бликах софитов. Из-за него они слишком близко, да вот только из-за кого именно?..       — Чимин, — по губам читает названный, двигаясь в такт битам.       И Чонгук словно бы хочет Чимина остановить, не дать перейти границу, но вместо этого тело работает против альфы — Чонгук лишь прижимает Чимина крепче к себе. Интересно, Чонгук тоже много выпил? Это поэтому он так прижимается носом к его щеке? И там снова проскальзывает подлая нежность, как только кончик чонгукова носа порхает по взмокшей от пота коже. Чимину дышать снова нечем от тяжести его ладоней на бёдрах, хочется ближе, хочется теснее, хочется интимнее, доходя до всех возможных пределов.       И Чимин рискует. Покачивает бёдрами, обхватывает Чонгука за пояс и то ли зло, то ли разгорячённо смотрит прямо в центр оленьих глаз, заворожённых никем иным, как им самим. Смотрит глубоко, глубже, чем ему в принципе должно было быть позволено. Держит за шлёвки джинсов, не позволяя ускользнуть, но не понимает до конца — Чонгук вырваться не пытается. Как олень, дикой кошкой загнанный в угол, дышит через распахнутые губы и на чиминовы посматривает, тем самым подбрасывая дровишек в костёр их общего коллективного сумасшествия.       Чимин трётся не специально, просто они прижались совсем-совсем тесно. Жарко, почти ощущая кожу даже сквозь одежду. Списывает на опьянение мысль о том, что Чонгук какой-то горячий, пусть речь и не идёт о температуре его тела, а после необдуманно вжимается в него ещё ближе, чувствуя, как крепко, оказывается, от их сумасбродного танца стало в чонгуковых штанах.       — Придурок, у тебя встал? — хрипит Чимин, искренне возмущаясь и сдавливая чонгуковы бока руками, отчего тот стыдливо опускает взгляд.       — Ты себя в зеркало видел? Тут у дебила только не встанет, — произносит, перекрикивая музыку, тот, и Чимин ощущает на языке почему-то противную и невесть откуда взявшуюся горечь.       Это из-за неправдоподобного облика, из-за чужих, не подходящих ему вещей, из-за притворства.       Но почему внезапно эти факты доставляют боль?       Почему?..       Нет, Чимина это волновать не должно. Чонгук ничего для него не значит. Проблемный придурок, втянувший его и вынудивший заметить возникшие странности, предпочтения — как то, что Чимину понравились чёртовы кружевные трусы на собственном теле, а ещё иголки под кожей от чужой нежности.       Чимин нервничает, бросается с танцпола прочь, скалит зубы под фигурными полными губами. Ему наплевать. Его не интересует. Он может натворить глупости, обидеть сейчас, подставить, но ему наплевать, что станет последствиями, — лишь продирается сквозь толпу людей прочь, не оглядывается, не слышит, как его зовут.       А больно почему-то по-прежнему сильно.       Из-за чего? Из-за того, что Чонгук завёлся, глядя на Чимина в образе омеги? Разве это должно иметь хоть какое-то значение? Нет, и всё же почему-то имеет.       Чонгук ловит его за руку и силится остановить.       — Чимин! Я… что я сделал не так? — обескураженно шепчет альфа, когда они уже далеко за пределами клуба и могут беспрепятственно слышать друг друга.       Хочется рявкнуть — ты всё делаешь не так.       — Извини. Прости меня…       — Ты хоть знаешь, за что всё время извиняешься? — цедит Чимин в попытках выдрать из внезапно крепкой хватки запястье.       — Я не… Это, — многозначительно указывает на свой пах Чонгук, багровея всем лицом, — не из-за того, что ты выглядишь как омега.       А смекнул Чонгук быстро, невзирая на то, как обычно тормозит, кажется неловким и слишком наивным.       — Не из-за этого, ясно? — решительно выпаливает он, пока Чимин ошашаренно моргает и застывает на месте.       — Да мне насрать. У тебя в принципе не должен был на меня вставать, — необдуманно гаркает он, и пальцы Чонгука вдруг разжимаются, снова причиняя ему боль.       — А, ну да. — Как-то болезненно улыбается Чонгук, словно через силу.       И всё это Чимину кажется сюрреалистичным, глупым, трагикомедийным, но не его жизнью. Почему Чонгук внезапно сделал так, что она перевернулась с ног на голову?.. Чимин вспоминает то, как альфа к нему за эти два дня притрагивался. Мягкая трёпка разлохмаченных волос, губы, упершиеся в висок. Его взгляд тогда в комнате.       — Я сейчас в тех трусах, — почему-то выпаливает на свою нетрезвую голову, и Чонгук впадает в явный ступор.       — Почему? — глупо спрашивает он.       — Ты мне мозг сломал своими играми, похоже.       — Но почему ты… в них?.. — спрашивает альфа ещё раз.       Они выглядят двумя идиотами, застывшими на улице недалеко от клуба и пялящимися друг на друга. Чонгук — багровый от недавнего непрошенного недопризнания, Чимин — бледный от того, что под штанами на нём чёртовы кружевные трусы.       — Это… — Чешет Чимин заднюю сторону шеи, тоже краснея.       — Тебе понравилось, как ты в них выглядишь? — тихо интересуется Чонгук, глядя себе под ноги. — Я… не знаю, в этом нет ничего такого, ведь мне тоже понравилось, — Чимин охреневше вздыхает, уставившись на Чонгука, — как ты в них выглядишь.       И это походит на сумасшествие.       То, как Чимин чуть подходит ближе и грубо хватает Чонгука за заднюю сторону шеи. И иголки нежности впиваются так глубоко, как только могут, потому что пальцы Чонгука тут же касаются его боков. Он словно ждал. Словно этого хотел, потому что стоит Чимину приблизиться к альфе, притронуться к его губам — и Чонгук отвечает с завидной жадностью, покусывает, причмокивает, пытаясь перехватить инициативу и поцеловать глубже.       Чимину становится жарче, чем в клубе. От того, как их рты заманчиво сталкиваются, сплетаются и влажно склеиваются. От того, как им за это ничего не будет — в Чимине сейчас не разглядят альфу.       И Чонгук, кажется, тоже погряз, потому что целует и целует, обнимает, пробираясь пальцами под водолазку, чтобы дотронуться до чиминовой поясницы и ощупать кожу. Они отрываются на миллиметры и секунды, чтобы хватануть воздуха ртом, не знают оба, как оказались ближе к стене, и Чонгук в неё спиной упирается, притягивая Чимина всё теснее и ближе. А тот, чудится, заразился глупостью, потому что мычит в чужой рот с таким удовольствием, какого раньше не испытывал.       И что происходит? Нет понятия, не существует определения, в какой именно момент всё пошло по наклонной, когда пошатнулось — в мгновения ли, когда Чимин в принципе согласился на эту авантюру, когда посмотрел ли на него по-другому Чонгук или в миг первого сменившего полюса прикосновения, но всё определённо точно покатилось в бездну, да так быстро, как мчится с горы оползень.       Чимин выдыхает сумбурно и горячо прямо в чужие губы, не обращая внимания на холодный почти полночный воздух, весь он клубком взвившихся эмоций сконцентрировался и сцентровался на руках Чонгука, обхвативших его за пояс.       — Не из-за шмоток, говоришь? — хрипло спрашивает он у круглых чонгуковых глаз, в ответ получая уверенный и утвердительный кивок.       Чонгук тянет его куда-то в переулок слева, заставляя задержать дыхание, тянет так твёрдо, будто только об этом и думал последние несколько часов, толкает к стене и, наверное, конец придёт светлой водолазке, только вот почему Чимин об этом сейчас думает? В висках стучит выпитым и прежде сдерживаемым, когда Чимин смотрит на то, как Чонгук медленно опускается на колени в чёртовом тёмном тупике за какими-то коробками. В жизни чиминовой всякое бывало прежде, Чонгук в ней уже прилично, но лишь сейчас так основательно пошатывает, когда он хватается за края облегающих брюк и вопросительно смотрит в глаза. Чимину слов не достаёт — он лишь дрожаще кивает, совершенно не понимая, как и что будет дальше.       Огнём горит в разуме лишь одно — он не против, он хочет, он согласен. Сейчас. Именно в эту минуту, и наплевать, что будет чуть погодя, как станет стыдно и неловко от того, что Чонгук, багровый от смущения и почти исходящий в воздух паром, валящим от лица, расстёгивает ему ширинку. Чимин о него почти обжигается, когда кладёт ладонь на голову, на тяжёлые, но почему-то очень мягкие волосы.       Дышать нечем; лицо и шея горят от смущения и ощущений, когда чонгуковы глаза натыкаются на клятые чёрные кружевные трусы, на член, затвердевший в них от всего, что их обуяло несколько минут назад и теперь. А после у Чимина земля из-под ног уходит. И как-то мимоходом становится плевать, что Чонгук — альфа, когда он вжимается в чиминов пах губами, утыкается носом в кружево.       — Грёбаный фетишист, — стонет тихо Чимин, возводя лицо к небу, но охладить его это помогает мало, потому что внизу уже настоящий пожар и службы спасения тут не в помощь.       Чонгук что-то мычит невнятно-согласное, а потом целует виднеющиеся очертания члена снова, уже более раскрепощённо и влажно, вынуждая Чимина дышать тяжелее. Хватка сжимается в чонгуковых волосах, когда он холодными в контрасте пальцами лезет в тесное тонкое бельё. Чимин забывает, куда крутится планета, стоит ему обхватить кулаком плоть, прижаться к венкам губами, смущённо, с горящими ушами глядя на Чимина снизу.       И чёрт дери всё это — переулок, кружево белья, Чонгука тоже, Чимин готов вот-вот взорваться от стыда и желания, подкосившего ноги. Вот так, стоя в тёмном тупике за какими-то ящиками, сгорая от нужды, чтобы другой альфа поскорее взял его в рот.       И Чонгук, словно безмолвно считывая его просьбу, раскрывает губы и обхватывает ими головку. Чимин зажимает рот рукой и давит звуки, рвущиеся из груди от контрастирующего прохладного воздуха вечера и того, какой жгучий внезапно рот Чонгука. Тот берёт глубже, двигает кулаком у основания члена, и касания из-за скапливающейся слюны становятся всё более скользкими и шумными. Язык очерчивает член Чимина снизу, поддразнивает, зажигает, как фитиль динамитной шашки. Чимин мычит в ладонь, чувствует все слишком остро и опускает глаза, чтобы столкнуться со взмокшим от усердия лицом, горящими глазами и членом, толкающимся в губы. И зрение тут же пошатывается, Чимин словно куда-то падает.       Возбуждение скручивается горячими камнями в животе, член твердеет сильнее, и Чимин потихоньку стонет в руку, зажавшую рот, стонет из последних моральных сил и ориентиров, когда Чонгук путается пальцами в трусах на его бёдрах, немного сползших, тёмных и щекотных. Чонгук мнёт их подушечками, пропускает между пальцами. Тянет и сжимает, остервенело погружая чиминов член в рот и едва слышно постанывая. Чимин кренится, хватается за чонгуково плечо и почти сжимается вокруг него, не в силах сопротивляться.       Чонгук сосёт быстрее и резче, вызывая мушки перед взглядом, почти заглатывает — жадно, будто бы дорвался, тянет трусы в кулаке и хватает Чимина за задницу, разрешая толкаться в горло бёдрами и давясь членом, но не останавливаясь.       — Блядь, — хрипит едва ли по-человечески Чимин, боясь, что Чонгук задохнётся, чёрт возьми, если сейчас вбиться в его глотку и кончить.       Поэтому заставляет его отстраниться и отодвинуться, а сам доводит себя дрожащей рукой до предела, постанывая сквозь стиснутые губы и щурясь. Вид опухших от минета губ и горящих чонгуковых глаз провоцирует усиление оргазма, особенно то, как альфа целует его тазовую косточку в момент пика, прикусывая кожу и чёртову ткань белья.       Чимин почти сползает по стене безвольной кашицей, но у Чонгука внезапно крепкие руки — они приобнимают, поддерживают, застёгивают Чимину штаны, пока тот ловит аут сознания от шока, забившегося в угол. Чимин едва дышит и до боли впивается ногтями в плечи Чонгука, охреневше глядя сквозь воздух и здания.       И что теперь им делать? Им двоим, застывшим в тёмном тупике, забившим, что их могут поймать прохожие, — Чимину, утратившему дар речи от самого горячего и рискованного минета в жизни, с сердцем не на месте, и Чонгуку с его опухшими губами и дурацкими жалобными взглядами в охреневшее чиминово лицо?..

◇◇◇

      До дома добираются словно бы по памяти и на ощупь — Чонгук путь не запоминает. Чимин первым приходит в себя и молчит. Молчит мрачно, давяще, с непониманием, а Чонгук тоже совсем не знает, как им быть дальше. Это должно было стать кратким притворством, да только что-то пошло не по плану, вышло из-под контроля, опасно балансируя теперь на сломе. Чонгук…       Чимин вызывает что-то горячее и тяжёлое внутри. Он смелый, решительный, сильный, за словом в карман не лезет и не даёт себя обиду. При том понимающий, терпеливый, уступчивый.       И очень красивый.       Сев на кровать и уставившись в пространство рядом с ним, Чонгук тихо анализирует и не может собраться по кускам.       — Почему ты описал родителям меня? — раздаётся внезапно, вынуждая вздрогнуть. Но без наезда, без агрессии, словно Чимин сам пытается в себе и в нём заодно разобраться.       Чонгук смотрит беспомощно, не находя ответа.       — В смысле?       — Почему твой воображаемый жених так похож на меня, Чонгук? Так проще? — Давит своей аурой Чимин дальше, глядя в чонгуковы глаза, и в горле внзапно всё пересыхает.       А правда — почему? Почему его «омега» учится там же, где Чимин? Почему по характеру так похож на Чимина некоторыми чертами? Почему внешность примерно та же?.. Чонгук опускает взгляд, ссутуливает плечи и сцепляет руки в замок, упершись локтями колени.       Он не знает.       Или знает, просто понять не хочет, как и признавать это странное перед Чимином?..       Тот медленно поднимается на ноги и хлопает себя по бёдрам, шумно через рот выпуская воздух, а Чонгук вдруг, не задумавшись, хватает его за предплечье и не даёт покинуть комнату. Чимин смотрит сверху то ли строго, то ли так же, как Чонгук, — растерянно.       — Я не знаю, как мы с тобой потом с этим всем дерьмом будем разбираться, Чонгук, — почему-то вкрадчивым шёпотом бросает он.       Чонгук не знает тоже. Сердце ёкает больно в груди. Чимин наверняка уже пять сотен раз пожалел о том, что вообще согласился помогать Чонгуку, клял его мысленно и не мысленно, а Чонгук растерялся в конечной цели затеянного мероприятия. Ему бы дать Чимину уйти и успокоиться, но он вцепился в его руку и не отпускает.       — Сними эти шмотки.       — Чонгук, какого… — раздражается устало тот, зажмуриваясь.       — Сними шмотки омеги, Чимин. Хочу тебя видеть и с тобой говорить.       Чимин каменеет и смотрит на Чонгука несчитываемо, пока пальцы на его предплечье медленно, почти со скрипом не разжимаются. Чонгук сидит с опущенной головой, ждёт, слушает шуршание до момента, когда перед ним оказываются коленки в серых спортивных штанах. И тогда вздёргивает голову, наконец убеждась:       Ему насрать, в какой Чимин одежде.       Ему плевать, есть ли на глазах макияж.       Ему почти плевать, какое бельё на нём.       Чонгук теперь понимает, почему его ненастоящий омега так похож на Чимина.       Только как Чимину-то об этом сказать? Как объяснить причину, почему от коротких прикосновений при родителях у Чонгука замирало сердце? Почему ему понравилось стоять перед Чимином на коленях и делать то, чего они оба делать были не должны?       Чонгук мог попросить кого-то из сокурсников, мог подстроиться, мог солгать родителям снова или всё же поднабраться смелости признаться.       Но он выбрал Чимина.       Чимина, за которым наблюдал, с которым жил в одной квартире, которому готов был заплатить, лишь бы он притворился кем-то Чонгуку близким, ещё не осознавая всех причин.       Чимин смотрит строго, серьёзно, поджимая губы и играя желваками, Чонгук поднимается на ноги и вдруг утыкается лбом в его плечо, утянутое в тёмную футболку с логотипом игры. Стоит и молчит, не зная, как всё объяснить.       — Я тоже, Чимин, не знаю, как мы с этим дерьмом дальше будем разбираться, — шепчет едва различимо, внутренности же в нём дрожат все, как будто сотрясается мир снаружи. Чимин напрягается, но застывает, когда Чонгук, обхватив его за плечи, вдруг отрывисто касается щеки губами и смеживает веки.       Без омежьих вещей, без макияжа. Того Чимина, который уже столько обитал рядом — с жёстким выражением лица и глубокими карими глазами, смотрящего почти безжалостно и грозно, дышащего через дрожащие от напряжения ноздри.       Чимина в серых спортивках и огромной футболке, Чимина без косметики и притворства, такого, какой есть. Чимина-альфу. И только его.       И Чимин, кажется, это понимает наконец, отчего Чонгуку легче становится дышать.       Потому что, когда Чимин обхватывает его за челюсть и приближает своё лицо, грязно выругавшись, сердце чонгуково где-то на дне задыхается окончательным принятием.       Чимин целует его сам снова, кусается, прижимается грудью к груди и подпускает к себе ближе. Не скрывает того, как поджимается его живот от напряжения и эмоций, не боится стиснуть чонгуков пояс так, что нападает головокружение и подкашиваются колени.       Чонгук зарывается в его волосы пальцами, оглаживает до самой шеи и почти готов застонать от того, как ощущаются чиминовы губы так близко к его. И не может найти предел, когда ему это перестанет нравиться.       Нравится.       Нравится.       Чимин ему нравится.       Это ясно, как чистое голубое небо в погожий день.       Но ясно становится почему-то только сейчас, когда Чимин подталкивает его к кровати своим телом, когда они оба на неё тихо опускаются, втискиваясь друг в друга.       — Дверь, — успевает опомниться Чонгук, но Чимин, выставивший руки по обе стороны от его головы, когда отрывается ото рта, отрицательно мотает головой — не до неё сейчас.       И Чонгук с ним соглашается. Не до неё, вся голова забита абсолютно другим. Глядя на Чимина снизу и сдавливая ладонями его пояс, он думает только о том, как тесно прижимаются друг к другу их бёдра и как хорошо это ощущается. А ещё о том, насколько Чимин охренительно целуется, потому что стоит ему снова припасть к губам Чонгука, тот начинает неметь всем телом сразу.       Жар нарастает неизбежно, особенно когда Чимин запускает под его рубашку пальцы, и кончики их ощущаются прохладой, хотя между ними шпарит искрами. Чонгук тянет футболку с Чимина прочь, им из-за этого приходится оторваться друг от друга, но ненадолго. Бёдра чиминовы стискивают его ногу, и трудно дышать; словно пытаясь стабилизоваться, альфа утыкается губами в чужое обнажившееся плечо и прикусывает кожу, не оставляя следов.       — Обратного пути не будет, — вдруг доносится голос Чимина в ухо, в тандеме со сбитым дыханием это кажется до жути сексуальным. — Минет в переулке можно было списать на алкоголь, слышишь? Это — уже не отмазка в данном случае.       Вскинув на Чимина взгляд, Чонгук тяжело сглатывает и задаёт себе вопрос — а хочет ли он вообще искать оправдания тому, что между ними сейчас происходит?       Ответ в голове возникает мгновенно, поэтому Чонгук скользит прикосновениями под резинку чужих штанов и тянется за новыми поцелуями с голодной жадностью.       И головокружение усиливается, стирая воспоминания о том, как торопливо Чимин дрожащими пальцами расстёгивает оставшиеся пуговицы чонгуковой рубашки, как стягивает с него джинсы вместе с трусами и пялится на крепко вставший член. Апогеем становится движение чиминова языка по губам в совокупности с направленным к члену Чонгука взглядом, и тот дёргается, вынуждая своего обладателя прикусить изнутри щёку.       Чимин снимает брюки и показывает кружево чёртовых трусов, ставших каким-то странным между ними клином и проклятьем, от их вида у Чонгука кружится голова, особенно от того, что чиминов член в них не помещается, головку видно из-за резинки, и это сексуально так, что снова хочется ощутить её тяжесть в своём рту.       Но Чимин не позволяет. Валит лопатками на смятую кровать, тяжело дышит, становится заметно, как покраснели его щёки, плечи и кончики ушей от смущения. Чимин словно не может посмотреть ему в глаза, когда произносит отрывистым шёпотом:       — Крепче сожми бёдра, Чонгук.       И Чонгуку очень хочется послушаться и подчниться. Втянув подрагивающий живот и схватив Чимина за предплечье, он сдавливает бёдра, не ожидя, что их обхватят и подтянут ближе. Странно, что твой партнёр почти такой же сильный, как ты, может притянуть к себе ближе, вынудив округлить глаза.       — Не снимай!.. — хрипло и слишком громко просит Чонгук, когда Чимин хватается за резинку белья, дыхание сбивается сильнее.       — Грёбаный фетишист… — шепчет опухшими после поцелуев губами он и, приспустив бельё, освобождает член.       Чонгук весь трясётся, только не сразу это осознаёт — лишь в тот миг, когда Чимин, нагло закинув его щиколотки на своё плечо, едва слышно приказывает Чонгуку сдавить бёдра ещё крепче. Странно, стыдно, но очень обжигает в тот миг, когда его член проскальзывает между сжатых бёдер Чонгука прямо по его собственному и вырывает слабый стон. Вся кожа — наэлектризовавшаяся эрогенная зона, Чонгуку нечем дышать, как бывает нечем дышать вблизи раскалённого объекта, выжаривающего весь воздух.       Он готов кончить, оказывается, только от выражения чужого лица. Чимин хорош собой обычно, но сейчас, когда его лицо скорчивается в удовольствии, просто прекрасен. Чонгук прикусывает запястье, опасаясь забыться и оказаться громче, чем им это доступно, мычит, крепче сжимая зубы, пока чужой член скользит меж сжатых бёдер и горячо дразнит его яйца.       — Блядь, — вздыхает Чимин, зажмурившись и двигая бёдрами. И это слишком для Чонгука. Он заканчивается здесь как человек.       Потому что потом начинается какой-то другой Чонгук: он неразборчиво шепчет неизвестный бред, хватает Чимна за ладони и пытается прикусить его пальцы, как в моменты, когда они дурачились, вот только это уже не шутки. Этот Чонгук просит быстрее, и таз Чимина вдавливается опаснее, шлёпается о задние стороны его ног влажным звуком, от которого кружится голова и поджимается мошонка. Этот Чонгук протягивает к чиминову лицу ладони, и пальцы его потряхивает основательно.       Чимин, обхватив его руку, приоткрывает губы и позволяет пальцами меж них протолкнуться, коснуться подушечек горячим скользким языком, а живот Чонгука скручивает как никогда. Возбуждение кажется тяжёлым, обжигающим, практически невыносимым.       Тёплые брызги дотрагиваются до чонгукова живота, а Чимин, крепко обхватив чужие пальцы губами и зубами, мычит. Чонгук может только широко распахнутыми глазами смотреть на его лицо, охваченное истомой оргазма, и восхищаться им, прежде чем Чимин начнёт сползать, выпустив чонгуковы пальцы изо рта. Следом целует в губы — более расслабленно и тягуче, — а ладонь находит чонгуков член, и это ощущается прострелом во всём позвоночнике.       Чонгук изворачивается, оказываясь сверху, и ни разу об этом не жалеет: смотреть на то, как раскрасневшийся, сбито дышащий Чимин лежит на спине в одних кружевных трусах и напряжённо двигает рукой по его члену, — самое приятное, наверное, за всю жизнь. Чонгук всасывает воздух носом, задыхается и постанывает, толкаясь в чужой кулак, кусает за щёку и мокро целует туда же, пока сперма не брызжет на живот и чиминовы пальцы, а сам жмётся доверчивым движением к другому альфе, ожидая, что его, быть может, прижмут к себе.       И его прижимают. Разворачивают к себе спиной, обхватывают поперёк туловища и обжигают тяжёлым горячим дыханием шейные позвонки. Чонгук закостеневает, прежде чем окончательно расслабиться и впиться пальцами в чужие ладони. А язык и губы жжёт невысказанными словами.       Чонгук не решается их произнести, несмотря на то, что лежат они так довольно долго, и Чимин сзади совсем расслабляется, а нос его утыкается Чонгуку в волосы.       — Ты мне нравишься, — шепчет Чонгук, лишь подумав, что Чимин уснул, скошенный случившимся и оставшимися от этого впечатлениями.       Вот только не видит, как Чимин приоткрывает глаза, услышав его шёпот.

◇◇◇

      Чимин просыпается рывком, раскрывает глаза и чувствует странную пустоту в руках. Будто только что там было всё, в чём он нуждался, а сейчас… холод.       Он понимает, что в них не хватает уснувшего ночью рядом Чонгука, и садится на кровати. По-прежнему голый, прикрытый одеялом и встрёпанный. А за дверью слышатся напряжённые голоса, вынуждающие мгновенно напрячься. Он бездумно скользит в те же спортивные штаны, натягивает рубашку от чужой пижамы и вылетает стремглав из комнаты, натыкаясь на картину, как Чонгук, напряжённый до подрагивающей спины, сидит за обеденным столом, сцепив в замок руки. Родители расположились перед ним — рассерженные, бледные и молчаливые, — и тогда Чимин понимает: Чонгук всё им рассказал. Он признался во всём, теперь мрачно и молчаливо глядит на семью, стискивая губы и волнуясь.       И помимо стыда, напряжения и нервозности, Чимин вдруг ощущает зачатки вспыхнувшей опасливой гордости за него. За его решимость, хотя понимает — очень трудно переступить через многолетние страхи, опасения и привитое родителями.       — Какому альфе вообще взбредёт в голову притворяться омегой? — скривив губы, произносит Чанён, и Чимина как холодной водой окатывает.       Оказывается, ведомый шоком от осознания, Чимин подошёл ближе. Суёк хватает мужа за руку и что-то негромко говорит, но омега лишь презрительно осматривает Чимина, сощурившись и опустив уголки губ.       — Это я его уговорил, ясно? — вдруг твёрдо звучит голос Чонгука, так же твёрдо, какой кажется его спина, возникшая перед Чимином. Чимин в ту слепо смотрит.       Он — не тот, кто нуждается в защите, не даст себя словесно слопать, но гордость, вспыхнувшая внутри, щекочет лёгкие желанием улыбнуться между лопаток Чонгука. Меняется. Они оба меняются.       Чимин давит улыбку, глядит Чонгуку в затылок, слушая его глубокий и сейчас серьёзный голос.       — Я затеял эту историю, потому что никогда с тобой не мог быть честен. — Чимину страшно, наверное, это потому, что страшно Чонгуку, страх этот почти витает флюидами в воздухе рядом. — Ты не даёшь мне свободы! — Взмахивает Чонгук руками. — Я знаю, что соврал тебе. Знаю, как это было глупо! Но… задай себе вопрос — почему я солгал.       — Я виноват? — заводится Чанён, но Суёк взглядом останавливает супруга.       Чонгук устало вздыхает и трёт переносицу, а Чимину почему-то не хочется выходить из-за его спины. Это его разговор, нечего Чимину тут лепту вставлять. Чонгук справится с этим сам. Он уже справляется и очень хорошо.       — Знаешь… мне нужно время действительно побыть одному, а не под твоим надзором, пап. Хватит с меня. — Лицо Чанёна вытягивается и бледнеет, и жаль, что Чимину не увидеть в этот момет чонгуковых глаз. — Я поменял время вашего вылета. И оно через два часа, так что вам лучше поторопиться, — безаппеляционно заявляет альфа, напрягая лопатки. — Мне жаль. Но для нас лучше будет так. Для всех, чтобы понять и обдумать очень многое.       — Чонгук, ты не посм…       — Дорогой, у нас вылет через два часа. — Улыбается натянуто Суёк, Чанён же готов заплакать, однако муж и сын не оставляют ему выбора — Чонгук продолжает стоять на своём, а Суёк утаскивает омегу прочь.       Чонгук и Чимин остаются наедине, вот только первый почему-то не спешит оборачиваться. Гордость в душе Чимина тлеет приятным теплом, и того не волнует, что Чонгук не поворачивается к нему. Достаточно того, что бедняга и без того сейчас испытывает душевный раздрай и горечь от ссоры с родителями, он подавлен. Вместо всяких слов Чимин выбирает другую тактику — он подходит совсем впритык, пропускает ладони под руками Чонгука и оглаживает его рёбра, прежде чем крепко обнять. Укладывает подбородок на чонгуково плечо и молчит.       Горло обжигает.       Чимин слышал, что ночью Чонгук ему сказал. И очень хочется ответить, но сперва Чонгуку нужно хоть малость остыть. Пока не время.       Самое главное, что Чимин понял всё. Смежив веки и крепко обнимая соседа, вздыхает. Самое главное, что Чонгук, кажется, ему тоже нравится. Иначе из-за чего бы он сгласился на всё это?..

◇◇◇

      Когда он возвращается из аэропорта, куда всё же отправился проводить плачущего папу и расстроившегося отца, лишь улыбнувшегося ему обнадёживающе и похлопавшего ободряюще по плечу, Чимин уже сидит в гостиной. У стены стоят пакеты, и оттуда торчит рукав блузки — Чимин успел за это время собрать все ненужные омежьи вещи. Чонгук обводит их глазами и внутренне содрогается.       И что дальше?       Чимин был прав прошлой ночью — списать на алкоголь не выйдет так легко, они оба переступили определённую грань, решившись, и оба чем-то были движимы. Кто в итоге чем?..       Чимин сидит, упершись предплечьями в колени и сцепив пальцы в замок, и лишь через некоторое время поднимает взгляд к Чонгуку.       — Я не стану брать твои деньги.       Чонгук тяжело сглатывает и молчит, застыв на месте.       — Это была сделка.       — Тогда я её обнуляю, — решительно заявляет Чимин, поднимаясь всё же на ноги. — Но денег с тебя я не возьму.       Чонгук смотрит на него из-под ресниц.       — Ты спрашивал, почему тот, воображаемый омега, имел твои черты. — В горле пересыхает, когда Чимин становится ближе.       — Я уже понял всё об этом, — усмехается тот, засунув руки в карманы треников и расслабленно покачиваясь с пятки на носок.       — Нет, я это скажу, — садится вдруг голос Чонгука, а смотреть в лицо Чимину невыносимо.       — Ты мне тоже нравишься, Чонгук, — не даёт ему закончить альфа, и в ушах начинает звенеть от участившегося сердцебиения. — Кто кого на первое свидание позовёт? — словно издевается, и Чонгук всё же переводит внимание на его лицо.       На его смущённое, полыхающее и такое красивое лицо.       — Только при всём этом никаких свиданий за приставкой, — дрожаще произносит он.       — Ну это ты загнул, — цыкает Чимин, делая к Чонгуку ещё один шаг, и они оказываются нос к носу. — И то, что я не возьму с тебя денег, не значит, будто аннулируется сделка по поводу пожизненного мытья посуды.       Чонгук смотрит Чимину в глаза, и у него горит всё в области сердца, альфа склоняется поближе, утыкаясь носом в чужой. И ресницы Чимина щекочут его щёку и под глазом, когда тот моргает, тихо дыша. В его дыхании Чонгук видит всё, что ждёт.       Все будет… хорошо. Очень хорошо.       Он сможет помириться с родителями спустя время и обстоятельства, сможет, наконец, повзрослеть. Сможет совладать с собой и своими недостатками. Сможет ещё глубже Чимина узнать, исследовать, окончательно влюбляясь.       Исполнить мечты.       Нет ничего невозможного, нет ничего ошибочного в том, что они испытали друг к другу. И плевать даже на возможные трудности и неурядицы.       Чонгук знает, что всё будет хорошо.       Чонгук пожизненно будет мыть посуду.       Возможно, обеспечит Чимина пожизненным запасом красивого нижнего белья, не обратив внимания на ворчания и возмущения, уверенный в том, что они оба грёбаные фетишисты. Самое главное, что у него будет Чимин.       Быть может, папа всё же в чём-то прав. Чонгуку, чтобы повзрослеть, нужен кто-то особенный.       Но это не обязательно же должен быть омега?       Чонгуку кажется, что он думает в верном направлении, когда, обхватив двумя руками чужое лицо, целует другого альфу.