Уйти нельзя остаться

Если раньше у него и были какие-то сомнения, то теперь они отпадают сами собой: он действительно нравится Насте. И даже больше, чем просто нравится. Она подсаживается к нему на лекциях, болтает на большой перемене и часто делится едой. Антон смотрит на длинные каштановые локоны, которые она закалывает у уха, и думает о том, что кожа у неё, наверное, солоноватая на вкус. Пару раз она позирует группе для зарисовок, и Антону нравится перекладывать её округлые, нежные линии на бумагу. Фигура у неё очень красивая. Грудь, талия, бёдра… Он знает, что теперь она ждёт от него каких-то действий, и лениво размышляет, что предпринять. Что-то в нём по отношению к ней неуловимо меняется: она всё ещё ему сильно нравится, и он, честно говоря, только больше начинает её хотеть. Но при виде неё внутри ничего почему-то не ёкает, как ёкало пару недель назад. Сердце не колотится быстрее, не проваливается в живот. Пульс в норме. Наверное, это закономерно? К концу недели после её поцелуя Антон наконец наскребает наличные и приглашает её в кино, не придумав ничего оригинальнее для свидания. Когда он подходит к ней с этим предложением, глаза у девушки начинают будто подсвечиваться изнутри. Кошка. — А на какой фильм? — спрашивает она кокетливо, придерживая его за запястье, когда они переходят дорогу. От университета они идут на этот раз вместе. — А какая разница? — отвечает Антон и неожиданно для себя нагло добавляет: — На последнем-то ряду. Она улыбается ему удивлённо, но не обижается, и они правда идут в кино — на какой-то очередной по счёту Форсаж. За происходящим Антон практически не следит, весь занятый Настей и тем, как она доверчиво к нему жмётся, прямо щекой к рубашке. Жаль, что подлокотники нельзя, как в самолёте, поднять. Волнения уже нет, и поэтому совсем не страшно. Не страшно обнимать её, загребая своей длинной рукой, наклоняться, чтобы лишний раз вдохнуть запах её волос. И, улучив момент, когда она разворачивается к Антону что-то спросить, глубоко её поцеловать, с удивлением замечая, что он не встречает на пути никаких препятствий. «Кажется, в нашем тандеме тормоз не она», — думает Шастун отстранённо. И он лишний раз убеждается в этом, когда Настя кладёт ему руку на бедро, подозрительно близко к паху.

***

А всё-таки есть в Максиме что-то неуловимо бесящее. Антон раньше не замечал, а теперь видит это точно. Голос у него странный, как будто немного высоковат и до конца так и не доломался. Ходит везде, суёт свой нос. На лекциях умничает не хуже Кати Кошкиной, а рисует при этом очень посредственно. Странно, что Арсений Сергеевич его не научит? Шмотки ещё эти, как из прошлого десятилетия — джинсы принтованные, дешёвые клетчатые рубашки сверху на майку. В общем, Антон решительно делает вывод, что Максим ему совсем не нравится. Арсений Сергеевич тут совсем ни при чём. Просто непонятно, как специалист такого уровня и такой художник мог выбрать себе как пассию такую блёклую личность. Ну, это, понятно, не дело Антона. Максим ему теперь кажется каким-то жеманным, в чём-то даже женственным. Ну как такой только может нравиться? Антон, конечно, не гей, чтобы вот так оценивать его привлекательность, и, судя по всему, геем никогда не станет, но стоит ему представить, как он целует Максима, его тут же воротит. С другой стороны, если представить на его месте Арсения Сергеевича… Антон обрывает эту мысль быстрее, чем она успевает окончательно оформиться. Он думает обо всём этом, следуя за сокурсником по длинному коридору и надеясь, что тот не обернётся. Вряд ли, конечно, Максим что-то заподозрит, но будет неловко. Преследовать его нехорошо, но Антон ничего не может сделать — любопытство гонит его по пятам. Максим только что ругался с кем-то по телефону, жалобно и долго, прямо у столовой, не смущаясь проходящих мимо людей, а потом спустился по лестнице на этаж ниже и побрёл в старый корпус по длинному переходу. Антон догадывается, кого он ищет, но ему нужно проверить, удостовериться в своих догадках, для того чтобы… Антон не знает, для чего. Даже если Арсений Сергеевич действительно встречается со студентом, жаловаться Антон не пойдёт и болтать не будет. Просто… Ему зачем-то очень нужно знать. Максим забирается далеко, по узким закоулочкам туда, где никто не ходит. Антон учится второй год, а тут ещё ни разу не был. Университет у них и так не новый, а тут обстановка, прямо скажем, — разрушенный совок: поколотая старая плитка под ногами, даже рамы у окон деревянные. На широком подоконнике сидит Арсений Сергеевич и что-то с аппетитом ест. Антон останавливается за углом, пользуясь тем, что лампы тут горят тускло, и во все глаза наблюдает за тем, что будет дальше. — Арс, я больше не могу, — говорит Максим, и в тишине его голос звучит неожиданно громко. Антон стоит и, кажется, не дышит. Очень страшно быть обнаруженным, поэтому он не выглядывает даже на какое-то время, только внимательно слушает, навострив уши. Шастун слышит шуршание сворачиваемого пакета, негромкий стук о пол, словно об него приземлились кроссовками, шаги. — Ну ты чего? — спрашивает Арсений Сергеевич тихо, и всё внутри переворачивается от того, как заботливо и ласково звучит его голос. Он такой нежный, что у Антона почему-то слезятся глаза. — Я нормально, — отвечает Максим и вдруг хлюпает носом. — Просто, знаешь, задолбало. Мать постоянно с ним ссорится, я не знаю почему, просто с нихуя, а потом или он приходит и начинает на меня орать, или она звонит, если я не дома… Его голос звучит так потерянно, что Антону становится его практически жалко. А ещё стыдно — то, что он слышит, явно ему не предназначается. Но и уйти он не может, не сейчас… Ему нужно знать, что будет дальше. А ещё, его почти наверняка услышат, если он решит сейчас свалить. Арсений Сергеевич молчит, и Шастун всё-таки решается выглянуть, встревоженный этой тишиной. От того, что он видит, у него сдавливает грудь. Преподаватель берёт Максима за локоть и мягко тянет к себе. Максим не сопротивляется, послушно тянется за этой рукой, утыкается Арсению Сергеевичу куда-то в рубашку лицом и стоит так тихо-тихо. Тот касается ладонью основания шеи парня, а потом двумя руками обхватывает Макса и прижимает его к себе. — Съезжать тебе надо, — говорит он со вздохом. — Пусть они сами разбираются. Вера всегда любила поскандалить, а уж как второй раз замуж вышла… Нашла себе оппонента, считай. Максим несчастно угукает и жмётся сильнее. У Антона его побитый вид вызывает какое-то особенное отвращение, вперемешку с жалостью и ядрёной завистью. Даже не к тому, что его обнимают — обнимали Антона тысячу раз, — а к тому, как это делает Арсений. Ненавязчиво, спокойно, точно не формально. Сразу становится понятно, что ему не всё равно. Не чтобы отвязаться, не потому что должен, а просто потому, что ему действительно важен Максим. Антону вдруг становится жалко не Максима, а себя, когда он думает, что, кажется, его никто так никогда не обнимал и никто с ним никогда не разговаривал таким голосом. Ему хочется ворваться, обнаружить себя, разрушить эту пидорастическую идиллию, заставить их оторваться друг от друга, напугать их, в конце концов. Чтобы им было неповадно вот так вот обниматься в общественных местах. В России вообще-то живут, не чёрт-те где. — Не надумал ко мне пока переехать? — словно в ответ на его мысли тихо спрашивает Арсений Сергеевич. — Может, и перееду, — вполголоса бурчит Макс. Антон не может сдвинуться с места, только всё смотрит и смотрит, не отрываясь, чувствуя, как там, где только что щемило, начинает каменеть. И это прекрасно. Камень, в конце концов, не болит. Уходит он тихо, незамеченным, улучив момент, когда Максим и Арсений Сергеевич начинают снова говорить в полный голос.

***

— Настя, обними меня, пожалуйста, — просит тихо Антон, и она удивлённо поднимает на него глаза. В принципе, о таком уже не надо просить — и так понятно, что они вместе, и любые прикосновения, в том числе объятия, — это часть их реальности. Но Антону впервые за долгое время не хочется обнимать самому. Ему хочется чего-то другого, не того, как было в кинотеатре или вчера вечером после университета, когда они полчаса целовались на остановке. Внезапно обнаруженный голод нельзя заткнуть такими вещами. Она нежно улыбается ему и послушно притискивается ближе, утыкаясь головой в грудь. Обнять его как-то иначе, когда он два метра ростом, ей очень проблематично. Какое-то время он стоит, прислушиваясь к ощущениям и положив обе руки на её плечи. Нет, кажется, это всё-таки не то. — Подожди, — говорит он и ведёт её за руку к лавочке. Садится на неё, а Настю сажает к себе на колени, так что теперь их рост почти сравнивается. Она закидывает руку на шею Антону и упирается в него лбом. Каштановые кудряшки щекочут висок. Он притискивает её ближе, удобнее обхватывает двумя руками, а потом наклоняет голову и упирается лбом ей между плечом и шеей. И замирает. От неё приятно пахнет каким-то сладким шампунем, и кожа у неё нежная, обнимать её безумно приятно. И всё-таки… это снова не то. Шаст никак не может понять, чего именно ему не хватает. В этой мешанине всех ингредиентов что-то не складывается. Это потому что она девушка? Или дело в чём-то ещё? Ему кажется, что она обнимает его только физически. То есть просто берёт и буквально обхватывает его руками, не вкладывая в это никакого смысла. А что вкладывает в это он? Что, чёрт возьми, ему нужно? — У тебя что-то случилось? — спрашивает она тихо. От этого простого вопроса Антон внезапно понимает, чего ему не хватает. Ему не хватает того, что он не может сказать ей правду. Он не может ей сказать, что на самом деле ничего не случилось, но он безумно устал. Что он весь какой-то ломаный и странный, не понимает сам себя. Не понимает, зачем ему понадобилось тащиться за Максимом и подглядывать, как несчастному дрочеру. Не понимает, что чувствует теперь. Он не может рассказать ей, что у него никак не хватает духу взять телефон и позвонить матери, потому что он не знает, ответит ли она на звонок. Что он в последний раз разговаривал с ней восьмого марта, позвонив только под вечер, чтобы поздравить, и она разговаривала с ним ровно две минуты и тридцать секунд, после чего сказала, что очень спешит, и положила трубку. Что он боится — мать ему не перезвонит. Он не может Насте довериться — вот что отчётливо понимает Антон. Он не знает, что она в нём видит на самом деле. Может быть, только двухметровое тело и симпатичную мордашку, и его украшения, на которые почему-то залипают девушки. И натюрморты, которые он может помочь ей написать. Спросить, так ли это, он, конечно же, не решается. — Был тяжёлый день, — отвечает он ей так же тихо. — Я, наверное, пойду в общагу. Она не спорит, легко гладит его по волосам, и он подставляет голову под её нежные прикосновения. Но их безумно мало, Антон их практически не ощущает. — Проводить тебя? — спрашивает он. Настя кивает, жмётся к нему снова и соскакивает с коленей. Кажется, она не желает уходить, Антон почти физически чувствует, как сильно ей хочется задержаться, но возражать вслух она не решается. Антону это нравится в ней — даже если она его не понимает, то хотя бы пытается. — До метро, — просит она и берёт его за руку.