Злодей, старший брат, неудачник

      В его крысином убежище хранятся старые результаты школьных тестов — вон же, осторожно сложенная стопка на одиноком столе. Сиротливо пристраиваются по грязным углам фотографии девочки в школьной форме.       У девочки волосы совсем-совсем короткие, разноцветные: ярко, кровавой красный и тусклый, блеклый белый. Лёд и пламя. Уголки тестов аккуратным почерком подписаны — Тодороки Шото.       Здесь хранится всё, от успехов до провалов и порванных резинок для волос.       Это. И полумертвое тело жертвы доктора Франкенштейна, потому что, конечно, это его квартира, где ему ещё быть.       Даби старается не заглядываться в эту, более ухоженную и, безусловно, приятную часть своей квартиры. А в другой и нет ничего, на что можно было бы посмотреть — пыль, голые бетонные стены с какими-то чернеющими пятнами, продавленный диван с потёртостями да одинокий таракан.       Царь помойки.       Возможно, именно поэтому взгляд сам по себе скользит к фотографиям.       Она маленькая, она побольше, она ещё больше, но всё ещё мелкая мышь. Даже по сравнению с болезненно худым — ещё чуть-чуть и живот вообще внутрь западёт — торчком. Он радоваться должен, но как-то, признаться, гадостно.       Может, мозги у него тоже стухли, скисли, прогорели, кто знает.       Всё должно было быть просто.       Ублюдочный папаша, рождённое болезненной извращенной одержимостью пламя мести и три — четыре — связанных куклы. Потянись немного, как загорится. Затанцуют под горячими языками пламени. О, как же было бы папаше больно. О, как бы прекрасно это было.       Ведь Даби для того и существует — мстить.       Чтобы весь мир Тойи горел в огне, как горел сам Тойя.       Но.       Ничего.       Не.       Легко.       Убить Шото — разбить мечты отца, растоптать его стремление, разбить хрупкий мост до Номера Один. Убить Шото — разодрать грудную клетку Тойи, выломать хрупкие рёбра, раздавить по ублюдски мягкое сердце.       Прошлое действительно никогда не умирает.       Поэтому он выбирает упростить всё — разложить несколько белых дорожек по столу и снюхать. Шигараки способен достать лучшие наркотики, какие только водятся в Японии. Даби способен употребить всё, что в Японии водится. Хуже уже не станет.       Зато Тога ведёт себя привычно, — липнет сзади с этой своей улыбкой, тонкими ручками обхватывая за талию. Не то, чтобы это сложно. Его, кажется, и ребёнок пятилетний всего охватить способен.       — Ты совсем не милый, — говорит она, укладывая подбородок на его плечо. — Но сегодня больше, чем обычно.       Он по-своему за неё рад, у самого раздолбанные, ржавые качели, с которых он упал. Гнилая дощечка теперь всякий раз бьёт по затылку, откатывается назад и снова, и снова, и снова. До чернеющих звёздочек перед глазами. Ещё и жопу колет сорняками       Тога тихо добавляет:       — Что-то случилось?       Даби не пытается отстраниться. Чем-то таким неуловимым Тога схожа с сёстрами его… Или чудится ему это в очередном наркотрипе под унылые воспоминания о не счастливом детстве. Потому что Фуюми нормальная, а улыбка Шото такое же редкое явление, как любовь Шигараки к героям. Было когда-то, да прошло давно.       Потом действие чудо действенных порошков сходит на нет, а Даби остаётся. Всегда его приветствует мусорная хата, несколько — лучших друзей — тараканов и вещи Шото. Удивительно, если оставить вещи в квартире, то они никуда не пропадут сами по себе       Фотографии, тесты, вещи остаются лежать.        Хорошее имеет свойство быстро заканчиваться. Время расплаты.       Его жалкое лоскутное тело может лишь исторгать наружу — кто отмывать всё будет? — собственные внутренности. И, о, блять, боже, сознание ясное, словно небо погожим днём. Самое то, чтобы биться головой об кафель, пока рвота стекает по лицу, пересматривая прожженную кинопленку воспоминаний под закрытыми веками.       Тойя.       Первым её словом было Тойя.       Что, вообще-то, пиздец как странно, ибо проводил он с ней примерно нихуя времени. Ублажать папашины амбиции, гонясь за его гнилым одобрение оказалось куда интереснее, чем нянчится с младенцем. Тем не менее первое слово её всё равно досталось ему. Вместе с первой улыбкой. Возможно, последней в жизни.       Ну какая трагедия.       Всего-то переломать кости чужой марионетки.       Тойя всё ещё сидит там, держит на руках ребёнка, который — знает он — отнимет все его мечты и видит чертову улыбку, от которой ямочки появляются. И, Даби не даст сорвать, никогда больше не посмотрит на него таким взглядом.       Никогда больше не будет любить его искренне, беззаветно и просто так, ни за что.       Такие моменты худшие, честно.       Пол, унитаз, он сам заляпан потрясающих ароматов смесью плохо переваренного мусора и — наверное — собственной печени. Что-то такое тёмно-кровянистое. Может, почка. Такой вот своеобразный подарок на день рождения — гнилое, слабое тело, собственной причуды жертва.       При всём при этом думается отвратительно легко.       Шото улыбается.       Шото сжимает своими пухлыми ручками его палец.       Первое слово Шото.       Шото, Шото, Шото.       Потом Тойи не стало.       Шото продолжала расти без него.       Было ли обидно?       Да.       Удивительно?       Нет.       Замерла лишь его жизнь, зато у всех остальных она стремительно летела дальше. Если вытащить один маленький, запасной винтик, то машина имени Старателя продолжит работать. Вместо Тойи — неудачи — Шото — шедевр.       Убить её сейчас просто.       Он, видите ли, один из самых опасных Злодеев Мусутафу, если не всей Японии. Своей великлепной рожей успел посветить по всем новостных телеканалам. Уж до одного ребёнка доберётся.       Но.       Шото.       Смотрела.       Только.       На.       Него.

***

      — Уходи, — внезапно говорит Твайс.       Даби даже сигарету роняет.       Обычную, поскольку «сторчишься, долбоёб». Терпи, ломай себя об колено.       Пару ногтей успело слезть, застряв между кирпичей какого-то здания, где он остался переждать очередную ломку. Было бы жалко красоту, да где же эту самую красоту взять, когда здоровая — сомнительно — кожа скобами крепится к обгоревшему телу? Чуть больше, чуть меньше. Он всё равно пугает детей по ночам.       Губы раскрываются. И закрываются.       Один только вопрос крутится, терзая язык.       Твайс — или, скорее, Джин — пожимает плечами.       — Тебе есть, ради чего жить.       Глаза Даби сужаются.       Фотография сейчас проживает карман потертых штанов раскаленным уголком, едва-едва вытащенным из домашнего камина. Старая, семейная — четыре ребёнка, уставшая, хрупкая женщина и дыра с почерневшими краями. Тойя там уже седой, а Шото едва достигает Даби до щиколотки.       Жалкий, сентиментальный дебил.       Даби поджигает новую сигарету.       Хочется язвительно поздравить Джина, ведь моменты просветления сознания его — несусветная редкость. Всего пару мгновений назад болтал он про хорошего парня Ястреба, поддержавшего их идеи. О том, что хуйня это всё, Даби предпочёл промолчать.       — И есть, ради чего остаться, — наконец выдыхает он.       Джин завершает удивительно нормальный, насколько возможно, диалог простой фразой:       — Забери Тогу, пожалуйста.       Разговор заглох.       Даби отстраненно думал, вопрошал, когда жизнь его прокатилась в ебеня. Строго говоря, прижав руку к сердцу, стоит признаться, что само его рождение — ебеня беспросветные. Каждый день становится хуже, веселее.       Твайс снова потерял себя.       Даби уверен, что и разговор этот позабыл сразу же.       Фотография всё жгла спустя множество часов после состоявшегося избиения младенца. Кислотой разъедала обожженную кожу до кости.       У них хорошо всё. Нацуо и Фуюми ведут свою обычную, счастливую жизнь, нуждаюсь исключительно во внимании отстраненные — мама прости — родителей. Менее счастливая Шото идёт по выбранной за неё дороге, исполняя чужие чаяния. Но она жива. Перед ней — целая жизнь. Маме тоже становится лучше.       Зачем им Тойя?       Пыльный призрак мрачного прошлого под крышей тирана, разрушенная чужими амбициями жизнь. Плохое, тяжкое напоминание. Тень тени, восставшая из праха жажда напомнить о прошлом одному конкретному недочеловеку.       А маленький Тойя хотел всем сердцем снова оказаться перед Нацуо тем ревущем мессивом, которым являлся когда-то. А маленький Тойя хотел снова заплести волосы Фуюми в нелепо уродливые косички. А маленький Тойя хотел снова увидеть ту самую почти выдуманную улыбку Шото.       — Тебе есть, ради чего жить.       И:       — Тойя!       Но ещё:       — Ты сделаешь то, что не сумел я.       Он остаётся.       Даби — чёртов ублюдок. Умный чёртов ублюдок. Достаточно, чтобы заметить, куда всё катится. Начинали вместе, обдрочили свои глубинные мечты, пофантазировали о лучшем будущем и на всех порах погнали в бетонную стену. Никаких платформ девять и три четверти.       Они разобьются.       Они уже не могут остановиться.       Тогу ещё можно спасти.       К ней Даби подходит уже после смерти — от рук хорошего парня — Твайса, передаёт то самое последнее желание, возможно, излишне манипулируя её чувствами. Зато выживет. Так что, эй, выше нос, ты такой герой.       Мерзость.       Тоге остаётся спрятаться в его помойке до поры, до времени. Позже Даби решит, где ей безопаснее. По важности, наверное, такое дело будет идти вторым местом, потому что первое — Старатель. Всегда.       Весь мир подождёт.       Представление для всего мира, для одного человека началось, ради всего, Даби породившего должно было стать прекрасным, великолепным. Пусть весь путь под ногами Тодороки Энджи рухнет. Пусть ненужный ребёнок рожей тыкнет его — прошлое не умирает.       Ах, триумф оставляет горький привкус.       Шото там, внизу, смотрит круглыми, шокированными глазами папаши. Глазами его самого.       Даби смотрит в ответ.       Вопреки здравому смыслу Тойя всегда оставался поблизости, уродливой тенью под ногами, куском пыли под лучами, эхом давно отзвучавшего погребения. Вина ему имя. И имя ему месть. В сердце, в памяти и рядом, всегда рядом, но не с ними.       Поэтому он видел взлёты и падения, успехи, провалы, ссоры и бесконечную череду насилия. Поэтому он успел выловить порванные и старые резинки для волос Шото, которая обстриглась под мальчика — выше мочек ушей. Поэтому он следовал за Нацуо при его побегах из дома, подстраивался под звуки шагов и дыхания. Поэтому он видел задыхающуся Фуюми, отчаянно цепляющуюся за иллюзию нормальной семьи, ведь иначе останется лишь взглянуть своим страхами в глаза. Поэтому он стоял под окном материнской палаты.       Призрак семьи Тодороки.       Отец там внизу задыхается.       Почти хорошо.       Почти сладко.       Он почти наслаждается главной ролью спектакля семейной драмы. Барабанные перепонки полнятся треском — так рушится репутация столь обожаемых больным обществом героев. Так рушатся мечты его дражайшего папаши.       И всё же жаль.       Жаль, что Шото видит его таким.       Тойя желал бы остаться в её — крошечной, сморщенной, такой страшной, прекрасной — здоровым, крепким старшим, каким никогда не был. Уродливая лоскутная рожа существует, чтобы детей пугать.       Бу?       — Тойя! — она вовсю дерёт глотку.       Да, прям как в первый раз своей короткой жизни.       Оглушающе, мерзко и так невыносимо красиво. Между ребёр прорастает что-то колючее, тяжкое, каждый вздох вырывается наружу хрипами. Его собственная челюсть щёлкает, с таким звуком отлетают скобы, удерживающие его плоть скрепленной.       Сейчас заранее записанное разоблачение крутится по телевидению, чтобы, блять, до каждого дошло — Старатель ебаный мудак. Смотрите, тыкайте пальцами, знайте, кто защищает ваш мирный сон по ночам и какой ценой. То, ради чего жил Даби, чем он дышал, исполняется.       — Тебе есть, ради чего жить.       — Тойя!       Боль грозится порвать грудную клетку насквозь. Разорвать хрупкое, полусгнившее тело, чтобы показать ещё более гнилое нутро.       От наслаждения остаётся пепел.       Тойе жить хотелось. Тойя хотел бы прожить до тридцати, до сорока, до пятидесяти, увидеть взросление Шото, её собственных детей… Тойя хотел быть там. С людьми, которые продолжили жить после его смерти.       Вот, что видел Твайс в редкие снежноиюльные моменты прояснения разума?       Стремящегося назад к семье ребёнка?       Обычно тем самым ребёнком Лиги был сам Твайс. Пострадавший от собственный причуды несчастный человек, нашедший утешение в таких же изгоях, как он сам. Даби предпочитал держать всё своё при себе.       Плохо, видимо, старался.       План мести звучал столь красиво, столь просто. Для Даби, по крайней мере.       Не для Тойи.       И, боже, блять, Тойи в нём оказалось больше, чем пылающей ненависти. Даби и Тойя одинаково сильно ненавидели отвратительного отца, фальшивого героя Старателя, но в остальном…       Глядя в глаза своей младшей сестре, отцовскому шедевр испортившему жизнь Тойи, уже Даби понимает — рука не поднимется. Мелкая, коротко стриженная личинка героя. Маленькая, крошечная, глупая младшая сестра.       Да разве же он мог?       Слабый, чувствительный…       Беглец.       Решение, оказывается, принято давно; ядовитые корни сомнений прорастали раньше случившегося разговора с Твайсасом, гораздо раньше. Обманывать себя самого легко, когда единственный наблюдатель, комментатор и аналитик — ты сам. Куда тогда прятаться?       Беги, Тойя.       Беги далеко, прихватив Тогу.        Пора, наконец, исчезнуть из их жизни.       Теперь, после исполнившегося замысла, Даби-Тойя действительно может развеяться прахом на ветру. Мир знает, какой человек скрывался за пламенной маской, семья Тодороки знает, что призрак прошлого не такой уж и призрак. Остаётся бежать, коли настолько жертвой привязанности стался.       — Тойя! — Шото продолжает глотку драть.       Гонится за ним.       Останавливается ли Тойя? Останавливается ли Даби?       Нет.       Даби-Тойя ускользает, после себя оставив только горькое видео и, разумеется травму. Посмотрите, всё это время я был жив, следил за каждым вашим шагом. Появился секунд на пятнадцать, чтобы снова исчезнуть из их жизни.       Он такой же хороший сын и старший брат, как Старатель — отец.       — Мы уходим, — говорит Даби.       Тога следует за ним.       А больше-то и некуда.       Три раза облажалсят старший братик, но всегда можно попробовать снова.       Для девочки, которая знала Даби — убийцу невинных, героев, ночной кошмар любого законопослушного гражданина. Для девочки, которую его страшный ебальник не отталкивает, потому что в подполье вещи пострашнее встречаются.       Девичьи вещи с фотографиями Даби оставляет в прошлом, где старается оставить часть себя — Тойю. Пусть призрак из той другой жизни цепляется за осколки своей семьи. Даби должен жить дальше.       Тойя ради мамы, ради младших.       Даби — сжимающий маленькую ладошку в своей — ради Тоги.       Может быть.       Сейчас.       Настала пора пойти разными путями.       И, опять же, может быть, он просто боится увидеть в глазах своих родных ужас от того, кем он стал. Потому что тогда это окончательно сломает его. Старатель заслужил узреть последствия собственных решений, но они — нет.       — Всё будет хорошо, — Тога жмётся к нему ближе.       Даби милостиво игнорирует это. Даже если нуждался здесь именно он.       — Будет, — он пожимает плечами. — Обязательно.       Постарайся. Стань тем старшим братом, которым должен был быть для своих младших сестёр и брата.       Ибо пятого шанса не будет.