𓅪
10 апреля 2025 г., 17:14
В комнате стояла тишина — тяжёлая, липкая, как пыль, которой не было после очередного акта беспощадной уборки Джерома, но она будто всё равно чувствовалась кожей. Шторы были задернуты, пропуская только редкие полосы света от фонарей и почти зашедшего солнца, и в этих полосах всё казалось выжженным, сухим. Комната эта была почти пустая — кровать, кресло, пара крючков на стене… разнообразие обстановке придавали только книги, валяющиеся везде, и одежда, которую Скэриэл никогда не трудился убирать на место, немного задумываясь о состоянии комнаты только перед запланированными визитами Хитклифа, да и то, заботили его лишь вещи, которые могли вызвать у чистокровной деточки подозрения — окровавленные бинты да записки сумасшедшего, которые Скэриэл иногда разбрасывал по всему дому, гордо заявляется Джерому с Эдвардом: «Это наш будущий манифест!».
Но Джером давно знал: даже из скудного можно выжать что-то своё, особенно если это Скэриэл. Особенно если это его запах, оставшийся в этих стенах, в смятых простынях на незаправленной кровати, в стопке одежды в углу, куда Скэриэл обычно отправлял пинком то, что мешалось под ногами.
Джером по привычке убирался — механически, почти бездумно, с тем напряжённым усердием, которое появляется, когда хочешь отвлечься от мысли, что кто-то снова ушёл и не сказал куда.
Скэриэл не ночевал дома. Опять. Не то чтобы это было чем-то новым для Джерома, но порядком доставало находиться в постоянном неведении и волнении. Эдвард не раз и не два говорил ему, что Скэриэл невероятно живучий, но Джером знал и другого Скэриэла — сжавшегося в углу приютской кладовки, куда его загнали старшие, прижимающего руки к животу и после отмывающего кровь с лица над эмалированной раковиной, которой никогда не касалась горячая вода. Джером помнил каждый такой момент и потому продолжал раздраженно переживать во время каждой незапланированной — Скэриэл никогда ему не докладывал, но обычно предупреждал Эдварда — задержке.
Скэриэл заглянул домой под утро — явно не в настроении, запихал под кровать какую-то грязную спортивную сумку, сорвал с крючка куртку и, коротко бросив: «Не трогай это», — снова исчез. Джером и не трогал, предпочитая не спорить с правилами Скэриэла — себе дороже — зато добрался до угла с одеждой.
Футболка была чёрной, с каким-то идиотским принтом, который от многочисленных стирок истерся так, что угадать изначальное изображение было невозможно. Ткань выцвела и смягчилась настолько, как будто в ней кто-то прожил целую жизнь. Она одуряюще пахла Скэриэлом и вкрадчиво, едва различимо — кровью. Засохшие пятна на подоле ощущались под пальцами, будто кто-то вытер окровавленные руки или промокнул разбитые губы.
У Джерома перехватило горло. Он не знал, что именно его дернуло — то ли эта засохшая кровь, то ли воспоминание, как Скэриэл однажды вернулся посреди ночи с рассечённой бровью, сбитыми костяшками, разбитым ртом и совершенно безумным взглядом. Он швырнул куртку на стул и, не глядя на сонных Эдварда и Джерома, сказал: «Если Готье будет меня искать — я в отъезде». Джером тогда промолчал, протягивая ему мокрое полотенце, чтобы Скэриэл мог стереть кровь, которая почему-то никак не сворачивалась и продолжала капать, пачкая пол и смешиваясь с грязью от скэриэловых ботинок, которые он порой не трудился снимать, врываясь в дом. Джером всегда молчал.
Он прижал футболку к лицу, медленно, как будто боялся, что ткань его обожжет. И она почти обожгла — острым запахом железа и тепла. Это было почти непереносимо: чувствовать, как в груди поднимается что-то странное, пылающее. Нечто, что он не должен был чувствовать. Что-то грязное.
Но этого в правилах Скэриэла определенно не было.
«Вот она вся суть низших. Грязь. Этот его Хитклиф бы никогда так не сделал, правда?»
Но он уже не мог оторваться. Эта футболка — как сама суть Скэриэла. Его обманчиво теплый взгляд, когда он чего-то хотел, его запах — терпкий и такой знакомый, его раны — те, что Джером касался, словно чего-то запретного. Его дерзость жить так, как он жил, которую он нес с таким спокойствием, будто смерть для него — не страх, а инструмент. Его власть.
И ревность к нему, что никогда не утихала. Ревность жгла Джерома изнутри даже сильнее, чем то неприлично дорогущее вино, которое он однажды взял у Эдварда — как оно вообще оказалось в их доме? — когда Скэриэл в очередной раз исчез на несколько дней.
Эдвард всегда смотрел на Скэриэла с таким вниманием, с таким терпением, прислушивался к нему. По документам он значился Скэриэлу дядей, но отношения у них были далеко не родственные: Джером видел, как Скэриэл смотрит на Эдварда, когда ловит то самое бесовье настроение, когда хочет навести суету, как притирается к нему, смешливо склоняя голову на бок и открывая взглядам шею, благо что Эдвард лишь смеялся над этими его выходками и позволял себе разве что потрепать Скэриэла по плечу или по голове. Скэриэл в эти моменты выглядел не очень-то и довольным, но черту не переступал.
А еще был этот Хитклиф… Хитклиф был другим — правильным, чистокровным, возвышенным. У Скэриэла набралось с десяток разных историй с ним, а ещё они говорили о книгах — кому вообще может быть интересно столько читать? — и о картинах. О гребаных картинках, и Скэриэл говорил: «Готье провел меня в тот музей, представляешь, Джером?», и Джером представлял только, как было бы здорово разбить этому чистокровке его возвышенную рожу, расквасить его аккуратный нос и угрожающе шепнуть ему, чтобы не смел больше приходить в их дом.
У Скэриэла не было друзей — только пешки. Но всё равно он улыбался им всем, говорил с ними мягче, чем с Джеромом. Джером был никем. Просто тем, кто помогает разгребать всякие дела по мелочи, убирает его дом и себя с пути, когда Скэриэл считает, что он мешает. Кто ждёт. Кто никогда не скажет чего-то лишнего.
Он сел на кровать, сжал мягкую ткань в пальцах. Сердце билось в горле, голова раскалывалась. Джером чувствовал себя так, будто дышит ядом.
«Ты не можешь. Ты не должен.»
Но рука скользнула вниз сама.
Он даже не уловил момент, как это началось — будто его тело вышло из зоны его ответственности и стало чужим. Место разума заняли нужда, голод, инстинкт, выросший где-то в глубине его жалкой душонки и больше не поддающийся контролю.
Он сжал зубы, чтобы не стонать, и вжался в футболку лицом. Плотная, мягкая ткань, пахнущая кровью и чем-то ещё приторно-горьким.
Джером выругал себя — и всё равно не остановился.
Его пальцы скользнули по коже, задирая собственную футболку, проходясь по животу — неловко сначала, почти в отвращении, но тело отзывалось предательски остро. Джером надавил ладонью на низ живота, царапнул кожу обкусанными ногтями и чуть не задохнулся от ощущений. Шумно выдохнув, словно решаясь совершить прыжок, он сунул руку сразу под белье, обхватывая уже твердеющий член и сжимая его болезненно, наказывая себя за такую вольность. Если бы это был Скэриэл, он бы сделал именно так: больно, грубо, без капли нежности.
Не удержавшись, он откинулся на кровать, позволил осознанию, чья это постель, окутать и ужаснуть его. Он выгнулся, перекатился на бок, поднимая ноги на кровать, и теперь не только футболка Скэриэла касалась его лица, но и его подушка.
Джером зажмурился и как наяву увидел Скэриэла — как тот закидывал куртку на плечо, прежде чем выйти за дверь, как размазывал кровь по подбородку, вытирая ее то подолом растянутой футболки, то рукавом свитера, как сидел с сигаретой в гостиной, улыбаясь экрану телефона и набивая кому-то сообщения свободной рукой.
Он был взрывным, ярким, а еще он был весь из боли и тайн. И Джером… Джером хотел его. До крика, до слез, до ломоты в костях.
Его пальцы ускорились. Он пытался дышать ровно — не получалось. Грудь сжималась, и он сам не заметил, как по щеке скатилась слеза — не от стыда, но от недостижимости — тут же впитавшаяся в подушку под его щекой.
Скэриэл был не его. Никогда не был. И никогда не будет.
Он изогнулся, ладонь сжалась крепче. В животе что-то пульсировало, сжимаясь, жар разливался по телу, всё спутывалось, становилось липким и болезненным. Джером крепче стиснул зубы, но звук всё равно сорвался с губ — хриплый, сдавленный, животный.
«Ты отвратителен.»
Он не мог получить разрядку и не мог остановиться, даже когда пальцы свело от усталости, а бёдра позорно дрожали — не мог. Он был на грани — уже почти там, и чувствовал, как его разрывает изнутри, но это было все еще не то, чего он хотел.
Пульсация между ног стала невыносимой. Джером перекатился на спину и вжался в матрас, прижался к футболке лицом, как к живому телу, как если бы Скэриэл был рядом и позволил… Скэриэл стоял перед ним — в его воображении — и смотрел. Безжалостно, с насмешкой, по которой невозможно было понять: интерес это или отвращение.
«Тебе же нравится это, да? — словно слышал он голос. — Быть грязным. Быть моим.»
«Да.»
Джером задохнулся от этого признания. Дрожь прошла по его телу горячей волной, он издал звук — скулящий, рваный. Всё тело выгнулось в болезненном спазме, а из глаз снова потекли слезы.
И даже сейчас, даже на пике — было только одно чувство. Одно слово, клеймом прожигающее сознание:
«Скэриэл.»
Он не услышал, как открылась дверь.
Сначала — только слабое движение воздуха. Тень. Щелчок замка. Он ещё был весь к себе, в своих удовольствии и боли, когда голос раздался откуда-то сбоку:
— Вот как.
И только тогда Джером понял, что его уединение перестало таковым быть.
Скэриэл стоял у входа, прислонившись к косяку. Взгляд у него был ленивый, будто он видел нечто совершенно обыденное. Как будто поймать Джерома вот так — в обнимку с его окровавленной футболкой, с рукой в штанах и рваным дыханием — было делом привычным.
Джером не мог ответить. Он был уже почти там, на грани, застыв в последнем движении, в этой грязной, животной, обнажающей всё до нутра точке. Он не мог дышать. Он чувствовал, как в нём вскипает всё сразу: стыд, страх, унижение… и пульсирующее, мерзкое удовольствие.
Он застонал тихо, беспомощно, попытался отвернуться, спрятать себя, исчезнуть, но Скэриэл подошёл ближе — медленно, со странным выражением на лице. Ни злости. Ни шока. Только понимание.
— Моя футболка, — сказал он, опускаясь на край кровати. — Я так тронут. Ты очень преданный, Джером.
Слова неприятно проехались по сознанию ржавым ножом, но голос… голос был мягким, почти тёплым — как яд, разбавленный мёдом. Скэриэл наклонился, накрыл ладонь Джерома, все еще сжимающую его футболку, своей и потянул выше, к своему лицу, вдохнул, словно пытаясь понять, что же так подействовало на Джерома.
— Ты мог бы просто попросить, — шепнул он, понизив голос. — А не возиться с этой тряпкой, как жалкий щенок.
Джером хотел провалиться куда-то достаточно далеко, чтобы больше никогда не пересечься со Скэриэлом. Стереть себя, исчезнуть. Он инстинктивно отпрянул, но Скэриэл подался к нему, и его ладонь, тёплая, наглая, легла на бедро.
Джером попытался отодвинуться, но Скэриэл погладил его — лениво, словно успокаивал напуганное животное. Как будто всё происходящее было чем-то нормальным и обыденным.
— Я должен был догадаться, — продолжал он, не убирая руки. — Твои взгляды. Как ты замираешь, когда тебе приходится меня латать. Как сжимаешь зубы, когда я говорю о Готье.
Он говорил, как будто смаковал. Как будто раскладывал Джерома по полочкам с точностью и прагматичностью хирурга.
— Мне это льстит, — вдруг сказал он. — Даже возбуждает, знаешь?
Джером сжался. Внутри всё кипело. Он должен был вырваться, убежать, но не мог и не хотел. Его тело предало его сейчас, но мысли — предали раньше.
Скэриэл, словно почувствовав это, наклонился ближе, отбрасывая ставшую уже бесполезной футболку, и потянул вниз домашние штаны Джерома вместе с бельем, положил руку на его член — смело, уверенно, как будто он имел на это право. Право на Джерома. Он, чёрт возьми, его действительно имел.
— Не скромничай, — прошептал он. — Ты ведь уже начал без меня.
Рука двигалась медленно, с нажимом. Джером задохнулся — от ласки, от унижения, от того, насколько правильным это ощущалось, несмотря на всю мерзость. Он чувствовал, как сгорает от прикосновений, как сам превращается в эту грязь, но не мог и не хотел останавливать Скэриэла.
Скэриэл склонился еще ниже и посмотрел Джерому в глаза. Его глаза блестели в полутьме комнаты, в них было что-то искреннее, почти… жадное. Он понимал, что Джером зависим, и пользовался этим.
— Вот так, — выдохнул Скэриэл ему в ухо, когда почувствовал движение бедер навстречу. — Хороший Джером.
Джером не выдержал. Его подкинуло на постели, он почувствовал, как мир схлопывается до одной точки — до губ Скэриэла, до его взгляда, дыхания, щекочущего его ухо, до этой грязной и жаркой близости. Он вцепился в руку Скэриэла и кончил, жалобно застонав, чувствуя, как его бьет крупная дрожь.
Скэриэл улыбнулся ему, отпуская его не сразу, провел рукой по его члену еще пару раз, с любопытством исследователя наблюдая, как подкидывает Джерома от каждого касания, собрал его сперму пальцами. И потом — облизал их медленно, с вызовом глядя на Джерома.
Жар бросился Джерому в лицо, когда Скэриэл следом поцеловал его. Джером тихо застонал в этот поцелуй, чувствуя вкус табака, вишневой жвачки и своего постыдного удовольствия.
Они попадут в ад вместе. И это было всё, чего он когда-либо желал.
Пока Джером попытался перевести дыхание, Скэриэл уже переодевался в домашнюю одежду, вытащенную из той самой кучи тряпок, разбрасывая то, во что был только что одет.
— Не умирай тут от стыда, — бросил он через плечо. — Ты мне еще нужен живым.
Он повернулся, подошёл ближе — коснулся подбородка Джерома пальцами. Улыбнулся почти ласково.
— В следующий раз — зови. Я здесь, когда тебе нужно, чтобы кто-то взял всё под контроль.
Его пальцы были мягкими, но уверенными, словно он знал каждое уязвимое место Джерома. Он провёл рукой по его щеке — и это движение было настолько бережным, что Джером не смог бы от него отказаться, даже если бы хотел. Скэриэл поцеловал его снова, и этот поцелуй был совсем иным, нежным, и можно было представить, что для Скэриэла это все хоть что-то да значило.
Джером понял, что не сможет существовать без этого. Не сможет чувствовать иначе. Не сможет быть с кем-то другим.
Скэриэл впитался в него, как яд.
