Ломка
11 апреля 2025 г., 12:05
Метка не просто кровила к концу недели, а начинала опухать и нарывать. Миша предусмотрительно продолжал прятать под широкими тканевыми пластырями метку, не желая, чтобы кто-то на работе узнал. А под теплыми свитерами из плотной ткани ничего не видно. Тем более, если носить под ними футболки.
Тату стало болеть сразу после требования Брагина пойти к врачу или психологу. Потому что подчиняться этому требованию Миша не спешил. Он вообще не выносил приказов Первых. Его это бесило еще с первых отношений. Потому что там много приходилось подчиняться, идти на поводу, а потом осознавать, какой контроль над ним имеет другой человек. Причем человек, которому совершенно все равно, который так и продолжает изменять и издеваться, не давая разрешение на сведение метки. Эта картина слишком хорошо отпечаталась в память, поэтому после того, как он выпутался из этой истории, он стал заниматься развитием воли.
К отношениям с Брагиным он уже не испытывал привычной ломки от неподчинения. К тому же спасали тяжелые обезболивающие. Но физиологию никуда не деть — тату болело, ныло и постоянно кровило. Пока туда случайно, видимо, из-за плохо вымытых рук не попала еще и какая-то зараза: серый гной проступал поверх линий.
Обрабатывать такие раны стало проблематично: приходилось каждый раз прятать грязные повязки в отдельный мусорный пакет и выбрасывать до того, как Брагин вернется. На постоянное наличие пузырьков с антисептиками следователь внимания, кажется, не обратил, а вот на бинты вполне мог.
И, наверное, Миша мог бы скрывать и дальше, пока Юре не надоест стоять на своем и он не пойдет на мировую, если бы вечером не свалила усталость. Миша честно себе пообещал, что поспит буквально пару часов, а потом придет Юра, все равно разбудит его шумом, они поужинают, стараясь сводить разговоры к работе, и разойдутся по разным спальным местам. Шибанов пойдет в душ вторым и как раз обработает раны перед сном… Но усталость оказалась сильнее.
Он не услышал ни шелчка замка в прихожей, ни кипящего чайника, ни звонка чужого телефона. А Юра не стал его будить, обходясь тусклым светом маленькой лампы на столе. От одного только удержаться не смог: погладил его по вьющимся волосам и ушел спать.
Миша проснулся от внезапно остановившегося дыхания. Он чувствовал, как его что-то душит, но не мог оттолкнуть от себя. Словно вокруг шеи методично затягивали толстый шарф. Он дернулся во сне, вскочил и тут же осел на диван, машинально потрогав тату. Повязка была насквозь мокрая от крови и гноя, а рану по краям пекло, как от пламени костра.
Шибанов часто задышал, стараясь разогнать обморочную тьму перед глазами и сбросить морок сна. С трудом встал, опираясь на подлокотник дивана, и в два тяжелых и гулких шагах пересек расстояние до ванной комнаты. Ввалился внутрь, включил воду и судорожно стянул футболку, бросил ее на пол. Отодрал пластырь и сжал его в руке. Рана была серо-красного цвета.
От боли хотелось выть, но он сцепил зубы и принялся осторожно промывать рану. Сердце колотилось все сильнее, боль смешивалась с короткими вспышками онемения, когда вода касалась раны. В раковину и на пол падали розовые капли. Вся левая ключица была покрыта мелкими ранами, как от стеклянной крошки. Они не заживали, а лишь покрывались тонкими каплями крови снова.
Миша дрожащей рукой открыл аптечку. Вытащил оттуда сразу три таблетки обезболивающего и выпил, зачерпнув ладонью ледяную воду из-под крана. Они должны подействовать минут через пятнадцать.
Чтобы не свалиться на пол, Шибанов сам опустился, ставя на пол аптечку. Что ж… и ранения сам мог обработать, а тут какая пустяковая рана на метке…
Он привалился спиной к стиральной машинке, стоящей напротив раковины, и вскрыл упаковку со стерильными антибактериальными пленками. Левая рука едва слушалась, пальцы были медленными и неповоротливыми, поэтому он мог ей только держать упаковку, а правой — вытаскивать пленку и заклеивать рану. Выходило паршиво. Но звать Юру он бы не стал под страхом смерти. Впрочем, в этот вечер он был не так далеко от нее.
Рана заныла с новой силой, но теперь уже от попавшего в нее лекарства. Миша закрыл глаза, стараясь дышать ровнее и прислушиваться к успокаивающему сердцебиению, как услышал знакомый до полутонов голос:
— Миш, тебе плохо? — Юра быстро присел рядом и положил левую руку на его шею, машинально проверяя пульс.
— Руку убрал, — из последних сил прорычал Шибанов, открывая глаза. Юра отдернул руку и скованный страхом уставился на мужчину. — Что, не видел еще, как Вторых кроет за непослушание? — хрипло протянул Миша, чувствуя, как от одного прикосновения по телу разливается тепло. Брагин отрицательно покачал головой. — Ну привыкай, — он приложил руку к ноющей ране, — со мной такое будет часто, — он посмотрел на побледневшего мужчину.
— Почему ты мне не сказал? — изумленно прошептал Юра, не отводя взгляда от его раны. Кровь смешивалась с потом и выступала на повязке.
Миша зажмурился и попытался сцепить зубы, чтобы не застонать от боли. Все Вторые знали, насколько тяжело сопротивляться требованиям и вопросам первых, если те в гневе. А Юра злился, тихо, без криков и ударов по столу, но злился.
— Лучше бы, — едва справляясь с заплетающимся языком, прошептал Миша, — помог, чем ругать.
— Прости, — Брагин вдруг осекся, схватил аптечку и осознал, насколько бестолково выглядит. Он понятия не имел, что делать в таких случаях. Но рефлекс, выработанный в институте на занятиях по первой помощи, сделал все за него.
Юра перебрал несколько пузырьков, пока не нашел нужный с хлоргексидином. Вылил сразу половину на оторванный клочок ваты и осторожно отвел руку мужчины от раны. Повязка была уже не нужна. Он резко дернул ее, оголяя рану, за что удостоился злого взгляда Миши, и осторожно коснулся ватой раны. Шибанов сжал кулаки.
— Потерпи, — как можно спокойнее попросил Юра, обрабатывая рану легкими, едва ощутимыми прикосновениями.
Но Мише хватало. Хватало с такой силой, что он готов был прижаться к Юре всем телом и буквально клясться, что он никогда больше не попытается ему сопротивляться, что любые приказы будет выполнять мгновенно и даже обсуждать не станет. Но он сдержался, стиснув кулаки так, что ногти впились в ладонь. Дыхание сбивалось, становясь то быстрее, то медленнее, от чего перед глазами появлялись цветные круги и мир менял контрастность. А от запаха Юриных духов вело сильнее, чем от бутылки водки. Он чувствовал этот запах так, будто вся комната была залита им: вязкий, сухой, с травяными нотками и летней жарой, он сводил с ума уставшее сопротивляться тело и вечно напряженный разум.
Мише хотелось зарыться в его пушистые волосы, притянуть к себе и поцеловать. Но красным негаснущим всполохом билась мысль «Нельзя ему подчиняться».
Юра с трудом, но остановил кровь. На вате с каждым прикосновением все меньше и меньше оставалось красных точек. Тату теперь напоминало россыпь родинок поверх метки. На его собственной проступила третья стрела — еще одна попытка провалена.
Шибанов вытер пот со лба и чуть отодвинулся.
— Дай пластырь, — он кивнул на аптечку. Юра вытащил пластинку с пластырем и осторожно закрыл ею рану. Правую ключицу трогать не стал — на ней не было даже царапин. Значит, успели вовремя?
Миша положил руку поверх пластыря, прижимая его сильнее. Ключица больше не болела. А вот голова — не своя была после лекарств и нахлынувших эмоций.
Он потянулся к раковине, пытаясь опереться на нее и встать. Юра среагировал мгновенно: поднялся первым и приобнял его за талию, не давая упасть.
— Убери руки, — процедил Шибанов, недовольно дернув плечами.
— А ты сам устоять сможешь? — Юра скептически на него посмотрел, немного ослабив объятья. Миша почувствовал, как снова оседает на пол и сжатые на раковине пальцы не помогают устоять, а только предательски скользят. Брагин вновь подхватил его,
— Пойдем, тебе надо прилечь, — он осторожно потянул мужчину к выходу. Миша только и успел скользнуть пальцами по крану, чтобы выключить бьющую воду.
Шибанов оказался довольно тяжелым. Особенно, когда едва переставлял ноги. Нет, это не было похоже на их пьяные возвращения домой: тогда у них обоих была цель — дойти. А сейчас Миша был похож на раненого товарища, которого еще надо убедить не сопротивляться, когда его тащат с поля боя. Он как будто специально пытался ухватиться за стол и стулья на их пути, а на входе в спальню вообще судорожно вцепился в косяк и остановился.
— Миш, прек, — Юра осекся, понимая, что любое пожелание сейчас будет по силе равно приказу. — Миш, еще пара шагов и ты уляжешься спать…
— Пообещай мне, — прошептал Шибанов, хватая ртом воздух. Здесь все пахло Юрой. А измученное болью тело требовало спокойствия и ласки, — что ты, — Миша задрожал, — не используешь меня.
— Дурак, — сорвалось с губ Брагина. — Я похож на маньяка? — он не удержал вдруг рухнувшего на колени Мишу. Шибанова согнуло пополам, а по краю губы потекла кровь.
— Не задавай мне вопросов, — сглатывая ее и обхватив себя за плечи, произнес мужчина. — Дай прийти в себя, — соленый и железный вкус наполнял рот. Он чувствовал, как от Юры, еще пару минут напуганного, вновь веет злостью, — У меня нет сил бороться, — Шибанов вскинул голову, едва не завалившись назад как от удара.
И Юра впервые в жизни почувствовал себя последней сволочью. Перед ним вот так на коленях стоит самый любимый человек, которого он уговаривал попробовать подчиниться меткам почти две недели, который с трудом, пересиливая себя, дал ему этот шанс; который каждую ночь привыкал к его объятьям и прикосновениям, убеждая себя, что вот в этот четвертый и последний раз точно можно верить человеку… И ошибся? Или Юра его обманул?
Ему не хватило мужества что-то произнести. Он только кивнул, помогая мужчине лечь на кровать.
Миша прижался к нему, понимая, что это точка невозврата, что он слишком скучал по тонким холодным пальцам на его талии, по неспешным поглаживаниям по голове и тихому разговору. Его встряхнуло, когда ладонь мужчины привычным жестом опустилась на талию, а правая рука коснулась щеки. Миша перехватил ее и прижался щекой, чувствуя привычный холод пальцев.
— Не пользуйся моим состоянием, — снова попросил Шибанов, коснувшись пересохшими губами его ладони, которая успокаивала и дарила долгожданный покой.
— Обещаю, не буду, — Юра успокаивающе погладил его по боку. — Но потом нам надо поговорить.
— Потом… — эхом отозвался Шибанов
в, проваливаясь в крепкий и спокойный сон
