Холодный апрель

~ Вместе с апрелем приходит холод. Сынмин собирается намеренно неспешно, словно это очередной отпуск – ну да, не совместный, но бывает же такое, когда пара проводит отпуски раздельно? Феликс сказал бы, что это дерьмо, и Сынмин посмеялся бы над его возвышенными отношениями с Крисом. Но сейчас Сынмин не смеётся. Он, кажется, не чувствует вообще ничего, хотя, наверное, должен чувствовать боль. Ведь, по сути, что такое отношения длиной в девять лет, когда тебе двадцать восемь? Это треть жизни, это половина осознанного возраста, это всё, что у тебя есть – если ты такой же невыносимый романтик, как Сынмин. И куда теперь девать совместные фотографии? Кристофер посоветовал стереть их из телефона, выбросить бумажные экземпляры и сжечь рамки. Сынмин прислушался, и теперь их дом, уютный, очаровательный дом, который Сынмин обставил так, как им нравилось, превращается в безликое здание, одно из миллиона подобных в Сеуле. Престижный район, хорошая машина, успешная работа... Когда это всё стало грузом? Почему всё то идеальное, прекрасное, что Сынмин построил между ними, оказалось нужно только ему? И Сынмин, конечно, не чувствовал бы себя преданным, если бы слушался старших. Кристофер говорил это, по-отечески строго, ещё девять лет назад – он ненадёжный человек, с ним не построишь ничего прочного. Потом говорил Сонхва, по-матерински мягко – почему ты не веришь, что он действительно это сделал? Феликс присоединился позже – не только я видел его с другими, Минни, ты понимаешь это? Хёнджин был мягче и драматичнее – я знаю, что тебе больно, но не закрывай глаза на очевидные вещи. Сынмин игнорировал всех, потому что его любимый не способен на такое. Потому что у его любимого самые честные глаза и нежные руки. Поэтому Сынмин позволял. Он не возражал, когда в честных глазах мелькала лисья хитрость, не препятствовал, когда нежные руки становились жестокими. Раненое сердце и раненое тело – высокая ли плата за единственную любовь? Сынмин не думал, что это жестоко, потому что – возможно – он действительно был плохим мальчиком. Поэтому Сынмин игнорировал, даже когда увидел сам. Он не любил ночные клубы, но их любил его парень, поэтому он поддался на уговоры Уёна пойти с ним и Сонхва. Сонхва танцевал с парнишкой с пиратской ухмылкой, Уён запивал тоску по Сану, а Сынмин полтора часа неотрывно пялился на танцпол, где его парень лапал фигуристую девушку, оставшуюся в одном лифчике. Поэтому Сынмин сначала присоединился к Сонхва, чтобы выплясать всё дерьмо из головы, а потом подсел к Уёну, чтобы напиться до состояния овоща. Под утро пиратский мальчишка помогал Сонхва затаскивать Уёна домой – туда уже приехал встревоженный Сан, и... Ну, возможно, Сынмин почувствовал лёгкую, как тонкий шёлк, зависть, потому что у них всё будет происходить впервые, они ещё не наелись друг другом, не пережевали друг друга в муку, оставляя после касаний пепел. Пиратский мальчишка помог Сонхва затолкать Сынмина в ванную – здесь тоже стояла совместная фотография, которую Сонхва с раздражением перевернул лицом вниз. Наверное, именно тогда до Сынмина дошло. Так ведь не бывает, чтобы отношения сохранялись вечно, не так ли? Какая разница, что Феликс с Кристофером так давно, что их до них Сынмин даже не помнит? Ведь неважно, что сейчас они даже счастливее, чем в день встречи, потому что рано или поздно Феликс траханется с кем-то в клубе, или Кристофер молча соберёт вещи и уедет в Австралию, или они оба поссорятся так сильно, что зарежут друг друга осколками разбитой посуды. Так что, проходя нетвёрдой походкой мимо пиратского мальчишки, Сынмин тыкает пальцем ему в грудь и мямлит: – Всё рав-вно... расста... нетесь... Вали, д'лб'ёб. И пафосно проходит в спальню, где всё мелькает мерзкой пьяной каруселью, и на периферии маячит шёпот Сонхва: – Не бери в голову, просто его парень тот ещё ублюдок. Он жалеет Уёна – похмельем страдают одинаково. ...Так Сынмин оказывается холодным апрелем в поезде. Он не знает, куда – какой-то город на побережье, где ветер ещё холоднее, чайки наглее, а снег остался в канавах и в тени старых многоэтажек. Город откровенно ледяной, не столько температурой, сколько атмосферой – люди неприветливо хмурятся, кутаясь носами в шарфы и зарываясь в высокие воротники, бездомный пёс огрызается, скаля зубы, а чайка норовит спланировать на голову и вредно орёт. Во всём этом отвратительном разнообразии Сынмин выделяет звук телефона – ему названивают без остановки: его (бывший) парень, друзья, работодатель. Но Сынмин не планирует возвращаться ни к одному их них. Ему так болезненно тошно, так холодно, что он заглядывает в единственное открытое кафе и падает за первый попавшийся столик. Он планирует провести здесь остаток своей жизни, стать морским рыбаком, завести царапучего старого кота и кормить его залежалой рыбой, а на обед есть лапшу. Но запах кофейни отрезвляет, хотя этого Сынмину хочется меньше всего. Меню ложится на стол, а официант покорно ждёт, пока Сынмин вдоволь напялится на строчки невидящим взором и ткнёт пальцем в первое попавшееся. Этим оказывается рамён, в качестве комплимента ему приносят тарталетку с заварным кремом и обжигающий чай из листьев лотоса – дёшево и традиционно. Чемодан выделяется чёрным пятном среди серого однообразия бесконечных прибрежных городков. Официант приносит счёт и трогает за плечо – мальчишка почти его возраста, бейджик говорит, что его зовут Ян Чонин, а сам мальчишка невзначай бросает, что его смена заканчивается через полчаса. Сынмин кивает, в прострации едва ли слушая, что он говорит, и бездумно пялится в окно на однообразный городской пейзаж, пока мальчишка не подходит снова, уже в куртке. Они не разговаривают, Сынмин следует за новым (не)знакомым послушной марионеткой, холодные тонкие пальцы крепко держат его запястье, пока "Ян Чонин, официант" ведёт его куда-то сквозь морось и последний серый снегопад – – крепко держат его запястья, когда "Ян Чонин, официант" вжимает его лицо в подушку у себя дома. Сынмин не привык, что за ним ухаживают, он знает себе цену, но "Ян Чонин, официант" галантен до безумия. Он не удивляется, кажется, ни на секунду, обнаруживая у Сынмина шрамы на груди, и только пожимает плечами. Сынмин почему-то готов расплакаться от этого жеста – его (бывший) парень уделял этому слишком много внимания, называя ненастоящим мужчиной. "Ян Чонин, официант " всё ещё не говорит с ним, стаскивая с него одежду, но он отлично управляется со своими пальцами, предварительно грея их под горячей водой, пока они не краснеют почти опасно, и Сынмин чувствует, как впервые за девять лет его не считают недо–, что он достаточно, он в полной мере, он правильный. Даже если изначально у него не было комплексов, его (бывший, господи!) парень хорошо справился с тем, чтобы они появились. А с этим мальчишкой, едва ли такого же возраста, как Ким, он просто надеется, что ему есть восемнадцать, с этим "Яном Чонином, официантом", всё искрит, словно Сынмину пятнадцать, и это его первый секс. Парень не спрашивает, не просит разрешения – он делает это взглядом, касаниями, ожиданием, пока Сынмин подаётся ближе сам. И Сынмин вдруг чувствует это – о, почти нереально, изысканно и мучительно больно, – как в него, словно в затхлую непроветренную комнату свежим пьянящим потоком вливается живительная свобода. Он кончает – это удивительно само по себе – так быстро, что почти смущается, но парнишка кончает следом (тактично вытащив член) ему на живот, и Сынмин вдруг смеётся так громко, что они оба озадаченно смотрят в потолок, и Сынмин ещё несколько минут слышит, как их сердца бьются всё медленнее, приходя в норму. В тишине старого города, старой незнакомой квартиры, Сынмин прощается – не лично, без слёз и обид, просто выпускает, как гной из болезненного ожога, и говорит достаточно громко, чтобы "Ян Чонин, официант" поднял внимательные лисьи глаза и посмотрел дотошно и смешливо: – Пошёл нахуй, Ким Уджин. – Понятия не имею, насколько плохо он тебя трахал, но... – мальчишка складывает руки на груди Сынмина и ложится на них щекой, глядя исподлобья с лёгкой необязывающей улыбкой: – Да. Ким Уджин, иди нахуй. Сынмин чувствует, как в холодный апрель едва ощутимо просачивается июльская жара. ~