И пусть вода сохранит

«Горе моё, горе

Горе моё — море

Столько слёз не выплакать, я тону

Не заживают раны, больно постоянно

Я иду ко дну.»

Элли на маковом поле — Море

Шёл дождь. Серебряные нити тянулись и тянулись, соединяя небеса с землёй. Неся обрывки воспоминаний — крики рек, шёпот подземных вод, истории, вырванные у самого океана. Их голос был полон тревог, сомнений и тоски. Капля по капле, миг по мигу. Всё ломалось внутри, крошилось, рассыпалось, тихо-тихо, практически беззвучно. Только дождь слышал, понимал, чувствовал эту горечь. Горечь одиночества. 
Всё ломалось, ломалось и обратно собиралось во что-то новое, незнакомое. Как осколки стёкол в витраж, один кусочек становился деталью чего-то целого.
 Шёл дождь. Омывал город, смывая грязь и пыль, обнажая истинные чувства. Свинцовые облака давили, всё небо было неприглядно. Темно. Отражения фонарей, дрожащие в лужах, казались размытыми воспоминаниями о звёздах на небе, утоплённых в бесрассветной мгле.
Силуэты редких прохожих расплывались в дождевой пелене, словно призраки, обречённые скитаться вечность. 
Пахло одиночеством. 
Шёл дождь. Полз по венам, отравляя каждую клетку, затапливая сознание вязкой тоской. Сотканный из обрывков воспоминаний, из недосказанных слов, из так и не пролитых слёз, он пропитал землю под ногами, делая её зыбкой и ненадёжной, как и всё в этом мире. Каждая капля — осколок чей-то разбитой надежды, каждая лужа — море невыплаканной боли.
 Он его создал — дождь, что обволакивал всё вокруг липким отчаянием. Что крал свет, оставляя лишь серую пустоту, холодную и бездонную. В нём только тонуть, погружаясь всё глубже в пучину беспросветного одиночества, где нет ни тепла, ни света, ни даже надежды на завтра. Серебряные нити тянулись и тянулись, соединяя небеса с землёй. Пытались спасти её от одиночества и скорби, но несли лишь отчаяние.  — Гидро Дракон, Гидро Дракон, не плачь, — шептал он себе.  — Гидро Дракон, Гидро Дракон, не плачь, — взывал он к себе, пытаясь не слушать надломленность далёких голосов вод. — Гидро Дракон, Гидро Дракон, не плачь, — утешил чужой, милый сердцу голос, пробиваясь сквозь шум дождя.

"Легенда гласит, когда с небес льются тяжёлые капли, то плачет, скорбит, тоскует Гидро Дракон, и капли — это слёзы его.


Каждая капля — то горечь его утрат, боль его разочарований, что низвергаются на мир.


Прокричи ты небу в утешение три раза: "Гидро Дракон, Гидро Дракон, не плачь!" :

Громко возгласи в первый раз: "Гидро Дракон, Гидро Дракон, не плачь!" Да внемлет Дракон нашим словам, полным сочувствия и понимания.

Повтори во второй раз, с верой и надеждой в голосе: "Гидро Дракон, Гидро Дракон, не плачь!" Обретёт Дракон опору в нашем утешении, почувствует тепло наших сердец.

И в третий раз, с уверенностью в исцелении: "Гидро Дракон, Гидро Дракон, не плачь! Высохнут слёзы твои, развеются тучи, и коснется солнце лучами щёк твоих мокрых, даря надежду на рассвет новый!"

И, быть может, услышав эти слова, Дракон небесный утешит свою скорбь, и солнце вновь озарит мир своим светом."

Голос смолк. Дождь начал стихать.  — Смог ли Гидро Дракон, Уважаемый Верховный судья, утешиться? — шепчет тот же голос ему, и столько в нем жизни и надежды, что кольнуло в сердце. Они столь хрупки, как тишина, нарушаемая стуком дождя. — Мисье Невиллет, что же вас так опечалило? Он стоял у окна дворца Мермонии, величественная фигура, казавшаяся частью самого здания. И одинокая в своём величии. Вершитель правосудия, носитель справедливости, вечный хранитель Фонтейна. На этой грациозной и гордой спине, прямых широких плечах лежали долг, ответственность, непосильные ни одному смертному. — Люди смертны, — отвечает шёпотом на шёпот. — Так и есть, — на его лице слабая улыбка. Он подходит к нему.  — Люди отчаянны.  — Так и есть, — шаг ближе. — Люди хрупки. — Так и есть. — ещё один. — Ты тоже, — продолжает вечный хранитель надломленным голосом, совершенно непозволительным для Верховного судьи.
 Вздох. Обречённый, такой... смиренный. — Так и есть, — отвечает его смертный, стоя перед ним совсем близко — только протяни руки и обними. Он осторожно касается руки Невиллета. Прикосновение теплое и нежное. Берет его ладонь в свою, переплетая пальцы. Он поднимает его руку и прижимается губами к костяшкам пальцев, словно пытаясь впитать боль. — Я тоже. Его тихий ответ потонул в остатках дождя и ткани перчаток у губ. Он шагнул ещё ближе, впритык. Одной рукой прижал его к себе, ощущая под ладонью чужие напряжённые плечи и спину, чувствовал биение сердца, пальцами другой невесомо скользнул по руке до самих щек, прошёлся под глазами и, почувствовав сухую прохладную кожу, погладил круговыми движениями большим пальцем. В знак утешения. Он знает — слезы Мисье Невиллета не на его щеках, они там, за стенами Мермонии, среди стен зданий, лужами лежат на дорогах. 
Невиллет обнимает его в ответ, одна рука на шее, другая на талии.  "Я тоже" — висело между ними, звучало эхом. Он знает причины печали его дорогого судьи, как же не знать мысли вечного существа, отдавшего своё сердце смертному. О чем, как не о скоротечности жизни и времени, ему думать. Для Невиллета жизнь смертных — река, она стремительна, безудержна, в то время как его жизнь подобна болоту, застою.


«Ведь я смотрю в твои голубые глаза»

Он касается губами чужих. Легонько, осторожно, словно боясь разрушить хрупкий момент близости. Это было более чем прикосновение: это знак понимания, утешение в тишине.
 Напряжение медленно покидало Невиллета, а его поцелуй становился всё глубже, требовательнее, словно искал утешение в его губах. Он погладил статную спину и, отстранившись, коснулся кончиками пальцев нижней губы Невиллета: — Мисье Невиллет, — шёпотом у самих его губ, практически ими прикасаясь. Свет от далеких фонарей тускло отражался в зрачках Невиллета, делая их бездонными.  — Ризли, — вторит он ему. Отчаяние сквозит в его голосе, в выражении его лица, в его напряжённых руках. — Я тоже, — с слабой улыбкой повторяет тихим голосом Ризли, — тоже смертен, Мисье Невиллет. Однако отчаяние своё выжег морозом Крепости ещё юнцом, и точно не хрупок, если пережил все эти тяготы. Они делили один вдох на двоих, смотря в глаза друг друга. Ризли поцеловал уголки его глаз, губ. Под глазами, где предполагается могли быть слёзы. Сами глаза. От Ризли пахло дорогим травяным чаем, тем самым, что он подарил ему на днях.
 — Ты всё-таки посетил похороны дорогой Элоди, — со вздохом догадался Ризли и чуть надавил рукой на спину Невиллета. — Я же говорил, что это лучше не стоит делать. 
— Я не мог этого не сделать, — он касается своим виском виска Ризли, облакачивается на него, перенеся часть своего веса, — ты же знаешь.
 — Знаю, — он хватает его покрепче, удерживая, приземляя.
 — Если бы фонтейнцы не были потомками океанидов, — признаётся Невиллет, — если вы были обычными людьми с самого начала. Если бы проклятие-пророчество было снято раньше. Столько "если бы", из-за которых её можно было бы спасти.
 Ризли ничего не сказал. Ему и не нужно было, Невиллету всего лишь нужны мгновения для слабости, чтобы снова быть Верховным судьей. Ему не нужны слова. Только стоять так, позволив другому держать его, удерживать среди людей.  Совершенно не любя это, Верховный судья Невиллет продолжает вершить судьбы людей, нести бремя справедливости, стараясь не сомневаться, что такое в действительности справедливость. И каждый суд, заставивший его задаться этим вопросом, застревает в его памяти, в сознании, в его чувствах. И после них всегда идёт дождь. Дело о маленькой девочке без семьи, фамилии и документов стало одним из таких — шипом в его сердце. Никто не знает, сколько лет Элоди в действительности, и она сама тоже. С виду ей было не больше десяти. Совсем ещё ребёнком её продали родители, чтобы закрыть долги. В Фонтейне, несмотря на его репутацию, существовали теневые стороны, где бедные и уязвимые становились жертвами безжалостных сделок. 
В итоге она стала одной из жертв Вашера. 
Вашер, что некогда был искателем приключений, и вместе со своей спутницей и возлюбленной Винье он исследовал подводные глубины. Во время одной из экспедиций они нашли воду Первозданного моря, начало всех начал. Но стоило Винье коснуться этой воды, как в миг стала ее частью — мгновенно растворилась. Вашер, пытавший последовать за ней, узнал о свойствах этой воды из трудов других исследователей и был опустошен. Вода растворяла только жителей Фонтейна — лишь тех, кого сама и породила, потомков Океанидов. Обладающая таинственной силой, она хранила в себе воспоминания всех форм жизни, когда-либо существовавших в Фонтейне. Хранила память о них, суть их. То, что ею порождено, ею и уничтожено, то, что ею уничтожено, ею же и возрождено.
 И одержимый идеей воскрешения Винье, он начал похищать молодых женщин и проводить над ними эксперименты. Ушло много лет перед тем, как раскрылось его истинное лицо, его преступления всколыхнули весь Фонтейн. Невиллет до сих пор сожалеет, что его не раскрыли раньше, сожалеет о числе жертв, сожалеет о ложно обвинённом главе Спина-ди-Росула.
 Сожалеет о маленькой девочке, найденной в лаборатории, тяжко больной из-за экспериментов.
 Она не прожила долго, но Невиллет постарался, чтобы её последние года были наполнены спокойствия и радости. В помощи ей он видел искупление в том, что он опоздал. Ризли знал, что это не так, сам Невиллет тоже. Но вина и горечь были столь велики, что он задавался вопросом: «А что есть справедливость?».  
Он повторял этот вопрос снова и снова, стоя у могилы главы Спина-ди-Росула, сидя у кровати темнокурой малышки. Наравне с этим вопросом для него был ещё один — смертность. 
Он молчал, когда ухаживал за Элоди. Молчал, когда ей становилось всё хуже и хуже. Молчал, когда ночами подряд искал хоть какой-то шанс для её спасения. И, скорее всего, молчал на её похоронах. Но дождь громче его слов, каждая капля наполнена отчаянием. 
Смерть одной напомнила о другом. Ризли тоже человек. Для вечного существа, такому как Гидро Дракон, чья история уходит далеко вглубь в прошлое, человеческая жизнь — как капля воды в океане.
 — Ризли, Ваше Светлость Герцог, — объятия Невиллета всё крепче и крепче. — Вы же всё знаете, понимаете, видите. 
Ризли не мог не усмехнуться этому намеку — когда-то давно то же самое сказал и он сам, что нет ничего, что он, как Герцог Крепости Меропид, не видит и не знает, иногда даже лучше тех, кто наверху. Так он тогда намекал на своих людей всюду, но сейчас его же слова вернулись обратно. 
— Понимаете ли, теперь я влюблённый дальтоник и различаю только цвета любви. 
Невиллет замер. Через секунду он, хмыкнув, пришёл в себя, на миг сжал его чуть сильнее, отпустил и отодвинулся, чтобы посмотреть в глаза. — Надо попросить Синджвин тебя осмотреть, — сказал он, рассматривая серьёзным взглядом серые глаза. — Надеюсь, это не навсегда. 
Ризли фыркнул, а потом не удержался и тихо засмеялся. Редко бывают моменты, когда этот серьёзный Верховный судья шутит.
 Он всё также видел отголоски отчаяния и тоски в этих глазах, выражении лица и линии губ. Однако он чувствовал, что Невиллет снова воспрял духом. 
Дождь давно отступил, и тёплые лучи солнца согревали мокрую землю.

***

«Сумне море не нам

Співи свої навіває

Окликом тихим воно

В кожній краплі любов надихає надихає»

Naviband — Сумне море.

— Невиллет, ты слушаешь меня? — Фурина, возмутившись, со стуком поставила чашку на блюдце с чуть большей силой, чем требовалось, и в привычной театральной манере подняла голос. — Это, между прочим, неуважительно — думать о своём, когда с тобой говорят. Тем более для тебя. — Вы правы. Мои извинения, госпожа Фурина, — мягко отозвался Невиллет, её возмущённый голос настойчиво возвратил его в реальность, словно вырывая из дрёмы. — В последнее время я непозволительно рассеян. — Я прощаю тебя только потому, что ты обычно подобного себе не позволяешь, — преувеличенно важным тоном заметила она, а затем, будто сбившись с отрепетированной роли, чуть смущенно пробубнила, скорее для себя, чем для него: — И потому, что мы друзья. — Благодарю, — улыбка тронула губы Невиллета — сдержанная, почти неуловимая.
 Эти простые слова, сказанные вполголоса, имели такой вес, что трудно было выразить. Как и для него, как и для неё. Он знал, сколько сил ей стоило произнести их. Как ей непросто признать связь — ту самую, настоящую, искреннюю; ту, что связывает людей яркой нитью; ту, что идёт за пределами театра и игры. Он знал, как тяжело было ей открыться после стольких лет одиночества, как трудно ей было снять маску. 
Как долго она училась быть кем-то помимо Архонта. После всего случившегося между ними стояла неловкость — по разным причинам и с обеих сторон. 
Фурина опасалась, и вполне оправданно, что он привлечёт её к ответственности за века лжи. 
Однако их связывало больше, чем ложь.
 И при помощи третьей руки — решительной, но ненавязчивой — и чашки тёплого чая, принесённой в самый нужный момент, они всё же разобрали завалы молчания между собой. Пришли к решению. К хрупкому, но настоящему перемирию. И тогда она — бедное дитя с израненной душой, что прячется за смехом, первая сделала шаг — предложила чаепития по четвергам. Смущённо, спотыкаясь на словах. В манерной маске, но с открытым сердцем.
 Невиллет согласился. Принял ее предложение и освободил место для них. С тех пор по четвергам в её светлой гостиной на первом этаже, где пахнет сладкой выпечкой, сухими лепестками и свежим чаем, они сидят в креслах у маленького круглого стола. На фарфоре голубые узоры, на тарелках — десерты, испечённые и подаренные Навией. И между ними — хрупкий, но настоящий мир. — Что тебя так гложет? — спросила она, теребя ручку чашки, взгляд её скользил по знакомым изгибам фарфора — подарок от него к её дню рождения. Затем, словно очнувшись, снова натянула маску и в своей излишней поддельной манерности спешно добавила: — Вдруг я знаю, чем тебе помочь. Я все-таки была Гидро Архонтом, в конце концов. В каждом ее слове, в каждом жесте читалась напускная уверенность. Попытка убедить в своей значимости. Защита.
 Но Невиллет видел сквозь эту маску. Видел её старания, как и видел последствия. Последствия её одинокой битвы, игры театра с одним актёром. Пятьсот долгих лет не могут пройти бесследно.
 Её манерность, преувеличенность, попытки скрыть искренность и есть последствия, эхо ее прошлого, шрамы, оставленные одиночеством на ее душе. Пятьсот лет. Целая пьеса, где актриса лишь одна, а зрители — весь мир. Где роли, маски, интонации срастаются с кожей, а собственное лицо забывается. Обречённая на тяжёлую участь, она старалась ради своего народа, долг был неподъемным для её хрупких плеч, но она с удивительной силой его носила. И столько лет играя чужую роль, нося чужую маску — «чужую обувь» — она совершенно потерялась, не зная, где её части, где чужие.
 Где заканчивается «Гидро Архонт», а где начинается «Фурина»? 
Она столь привыкла к своей роли, что потеряла саму себя. Воистину, игра, достойная уважения. И если у кого и спрашивать про горечь одиночества и бессмертной усталости — то только у неё. Он сглотнул, выпрямил плечи, выровнял дыхание, исправил и без того идеальную осанку. Взглянул ей прямо в глаза. Не как судья, не как обвинитель. А как друг. Фурина, удивлённая его серьёзностью, занервничала, но взгляда не отвела. Невиллет вздохнул. И заговорил.
Слова, которые он сдерживал, текли неторопливо, как вода в подземных реках. Он не просил сочувствия. Лишь услышать.
 И она слушала. Его дорогая подруга посерьёзнела, отложила чашку с блюдцем, скрепила руки в замок пред собой и внимательно слушала. Понимала, что подобного бывает редко, осознавала, что, возможно, первый и последний раз извечно стойкий Верховный судья раскроется настолько. Он закончил, она молчала. — Теперь я понимаю, — ответила она через время. — Это... — пауза, — сложный вопрос. Но, уверена, есть способы продлить жизнь. 
— В них нет нужды, — покачал он головой. — Ризли не примет ни один из этих способов.  
— Этот взбалмошный Герцог... — Фурина лишь цокнула и не стала продолжать, но её глаза раздражённо блеснули.
 — Госпожа Фурина до сих пор держит обиду на него за ту безобидную шутку? — он едва заметно улыбнулся. — Она была подлой! — подтвердила Фурина, фыркнув от негодования. — И ужасно нетактичной. Он посмел сказать, что очень ждал меня в своих владениях. Даже место подготовил! Невиллет не смог сдержать тихого смешка, вспоминая ту сцену и её лицо. Герцог Крепости Меропид, повелитель темных вод, управляющий тюрьмы, с невозмутимым видом сообщает бывшему Архонту, совсем недавно стоявшей перед судом и признанной виновной (пусть и оправданной впоследствии), что для нее готово место. Сцена полного абсурда. — Но ведь его чай и решил всё, — намекнул он на их с ней перемирие. — Не надо! — отрезала она, ее лицо выражало смесь раздражения и смущения, выдавая ту внутреннюю борьбу, что велась в ее душе. — Я ещё не готова это принять, — скрестила руки и отвернулась, закрыв глаза. Невиллет спрятал улыбку в чашке и сделал глоток. Чай стал чуть прохладнее — но не потерял вкуса. Да, Герцог действительно знает толк в чае. В его горечи и сладости отражались грани жизни.
 И каждый глоток был тихим напоминанием о той встрече, о той неловкой беседе, что привела к этому странному, но такому необходимому им обоим перемирию. И, быть может, именно в этом чае крылась магия примирения, способная смягчить горечь прошлого и открыть путь к новому началу.  — Тогда остаётся вода Первозданного моря, — неожиданно нарушила Фурина затянувшееся молчание, вернувшись к изначальной, тревожащей их теме. Ее слова, произнесённые непривычным серьёзным тоном, нарушили хрупкий покой их чаепития. — Вы имеете в виду... — Да, перерождение. Как уже известно, вода хранит воспоминания, а вода Первозданного моря — саму суть и разум. Фурина смотрела прямо в глаза Невиллету, ее взгляд был полон решимости, какой-то странной надежды и оттенка тревоги, голос звучал ровно и спокойно: — «То, что ею порождено — ею и уничтожено, то, что ею уничтожено — ею же и возрождено», — процитировала она, и слова эти прозвучали как древнее проклятие, или, быть может, как последняя надежда на поиск его душевного спокойствия и спасения. Невиллет сжал ручку чашки, но тут же разжал пальцы, опасаясь сломать хрупкий фарфор. 
Хрупкий, как и человеческая жизнь.  Закрыв глаза, он глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бурю, что поднималась в его душе. Слова Фурины отозвались в нем эхом, пробуждая с трудом похороненные надежды. Вода Первозданного моря — начало всех начал, но и конец всех концов. Каждая её капля хранит в себе историю миллионов живых существ. И, как и вода, история имеет свой круговорот — рождение, рост, старость, смерть. Но не всякая история, рождаясь вновь, носит воспоминания о прошлой жизни. Подобное бывает редко и носит характер внешнего вмешательства, будь то самой воды, то... 
Высшего их существа, Архонта и Дракона.  — Вы предлагаете вмешаться в его цикл жизни, — скорее утверждение, чем вопрос. Он чувствует неправильность ситуации — чужое вмешательство в круговорот жизни недопустимо.
 — Да, — подтвердила Фурина, — но перед тем, как ты дашь категорический отказ, спроси у него самого. Что он думает по этому поводу, но предупреди о возможных последствиях.  Невиллет только и мог, что сделать последний глоток уже холодного чая. Он стал горьковатым. 

***

«Целуешь воздух,

Целуешь воздух,

Целуешь кончики рук.

Ты станешь мною,

Ты станешь морем,

Всё станет морем вокруг»

Shakti Loka — Всё станет морем.

На момент откровения ушло много времени. Они оба были погружены в дела, в привычную рутину, в бесконечные обязанности. И всё, что им оставалось, — лишь украсть пару минут на поцелуи.
Невиллету пришлось даже отменить чаепития с Фуриной, чем последняя была очень недовольна.  Невиллет не хотел говорить в спешке. Не хотел говорить о чем-то столь важном между докладами и заседаниями. Для такого разговора нужно было пространство. Покой. Тишина. И он дождался. Одним пасмурным днём, ощущая подсознательно его душевные терзания, Ризли освободил свой вечер и попросил того же от Невиллета. И теперь они сидели рядом — в гостиной их общего, ещё необжитого дома, где пахло новой древесиной и сухими травами. Чай стыл в чашках, но никто не торопился пить. Ризли откинулся на спинку кресла, распустив верхние пуговицы своей тёмно-синей рубашки. Ткань небрежно лежала на его мощной груди, обнажая шею и краешек загорелой кожи. Брюки того же тёмного оттенка были простыми. Он был без своего фирменного галстука и перчаток, что делало его совсем другим, более расслабленным и... домашним. Но даже в этой расслабленной позе он был словно сдерживаемая сила, готовая высвободиться в любой момент. Невиллет, напротив, хоть и расслабился, все еще сидел прямо. Рукава его светлой рубашки были аккуратно закатаны до локтей, а тёмные брюки сидели идеально. Никакой вычурности, только сдержанная красота. Он держал чашку, задумчиво глядя в неё, словно в его глубине видел ответы на невысказанные вопросы.  — Мисье Невиллет, что-то случилось? — заметил ненароком Ризли, когда Невиллет не знал, как начать разговор. — Выглядите, будто бы перед вами вывалились все тайны мироздания. Или, — усмехнулся он, — как будто собираетесь нарушать закон. — Возможно, так и есть, — ответил Невиллет. Тихо. Ровно. Но в голосе его было напряжение, как в натянутой струне. Ризли поднял брови, затем расплылся в озорной полуулыбке. Его взгляд стал острее, внимательнее, почти лукавым. Продвинулся чуть вперед к Невиллету. — Ого. Это что-то новенькое. Я весь во внимании.  — У меня был разговор с Фуриной, — он старался говорить ровно, чтобы лишние эмоции не мешали и не окрашивали слова в цвета отчаяния, пальцы его лежали на чашке, будто вцепившись за неё. — Она предложила один весьма... интересный вариант. — На недоуменный взгляд он объяснил. — Это касательно моей будущей, — пауза, — скорби. Ризли хмыкнул. — О, так она уже планирует мои похороны? Ну что ж, надеюсь, она выберет что-нибудь действительно экстравагантное. И с театральным размахом. Она умеет. — Боюсь, если кто и будет организовывать ваши похороны, то точно не она. От возникшей в голове картины у Невиллета сжалось сердце. Да. Возможно, похороны лягут на его плечи. Он отогнал эту мысль, пока слишком не задумался над ней. — Неужели она до сих пор обижена на ту безобидную шутку? — весело фыркнул Ризли.  Невиллет не стал комментировать, насколько всё-таки его шутка была "безобидной", как и не стал отвечать на вопрос. Он знал, что Ризли сам прекрасно знает — не такая уж она и безобидная была. — Возвращаясь к нашему разговору, — вернулся он к теме. — Она говорила про воду Первозданного моря и её способности... перерождать.  Ризли на мгновение замолчал, обдумывая услышанное. На его лице промелькнуло всё сразу: удивление, интерес, хмурость. — Перерождение? Та самая легенда? — уточнил он и, получив легкий кивок, процитировал: — "То, что ею порождено — ею и уничтожено, то, что ею уничтожено — ею же и возрождено".  — Вода Первозданного моря хранит воспоминания, разум и суть всякого существа, — объяснил он. — Вот как, — протянул Ризли, задумчиво поглаживая подбородок. — И что? За эту услугу не придётся заплатить какой-то ценой? Или есть какой-то подвох, который я упускаю.  — Перерождение редко когда происходит, сохранив воспоминания. То есть, они есть, но в самом существе, а не в его разуме, — Невиллет сделал глоток, чтобы промочить горло и дать себе время перед следующими словами. — Но внешним вмешательством "высшего" существа можно сохранить их в разуме.  — Подожди, — догадался Ризли, — ты имеешь в виду, что хочешь вмешаться в цикл жизни? Ого, Верховный судья Невиллет, — с хитрым прищуром усмехнулся он, — вы хотите нарушить закон. Закон, который вы сами и должны защищать. И предлагаете сделать это и мне.  Невиллет прикрыл глаза, не желая ни смотреть на это хитрое лицо, ни слушать его насмешки. Буквально закрыл глаза на его слова. — Я лишь говорю о возможности.  — Хорошо, как скажете. Однако это звучит как «давайте обсудим преступление на досуге», — улыбнулся Ризли и накрыл его ладонь своей. — Если так подумать, то получается, это будет взрослый человек в теле ребёнка, — задумался он, представив такой вариант, фыркнул. — Просто представь трёхлетнего ребёнка, ругающегося всеми возможными тюремными ругательствами. Ризли не выдержал и расхохотался от этой мысли.  — Несомненно, это будет очень, — смешок, — сомнительная сцена.  — Ваши каламбуры слишком... — Ризли не стал продолжать, лишь покачал головой, тихо посмеиваясь.  — Слишком стары? — Вы сами это сказали, — не стал он отрицать. Тут уже Невиллет покачал головой.
 Воцарила тишина, Невиллет с опущенной головой смотрел на их сцепленные руки. Неожиданно Ризли отпустил его руку. Встал. Обогнал стол и подошёл к нему. Встал перед ним, прямо между его коленей. Наклонился.
 Одной рукой — на плечо. Другой — под подбородок. И приподнял его лицо. Их взгляды встретились. Его хитрые серебряные глаза блестели сталью и силой. 

«Время ведь нельзя останавливать, пока кровь кипит»

— Невиллет, — на грани шёпота, но до невозможного серьёзно, — я понимаю твою боль, твою заботу, твой страх. Ценю каждую твою попытку найти решение. Но, дорогой мой судья, твои волнения о будущем отнимают у нас настоящее, — рука на плече переместилась на шею, с подбородка — на щеку. 
Он нежно провёл пальцами по ней. — Ты переживаешь за меня, из-за этого я волнуюсь о твоём состоянии. Ты можешь молчать, прятать — но я всё равно знаю. Потому что небо, — он кивнул в сторону окна, — всегда сдаёт тебя. В последние дни тучи не расходятся. Как и в тебе. Невиллет сглотнул, чуть подрагивающей рукой коснулся той, что на его щеке, прижал к себе. 
Его глаза — синева небес, смотрели с болью, с верой, с виной.  Ризли продолжил.  — Я никогда не гнался за бессмертием. Считал, уйду, зная, что сделал всё, что мог. Пускай жизнь будет и короткая, но она будет на моих условиях. Пускай всё течёт своим чередом, — он смотрел в печальные глаза Невиллета, слабо улыбнулся и продолжил. — Но... С другой стороны, я ненавижу упускать возможности, особенно когда они такие необычные.  Он немного помолчал, смотря, как в глазах напротив проявляются капельки надежды. Как проявляется свет — слабый, зыбкий, как отблеск звезды на поверхности лужи.
 — Ризли, — прошептал Невиллет, почти не дыша. Ризли коснулся своим лбом его, погладил большим пальцем щеку.  — Если мы сможем убедиться, что я действительно останусь собой. Если это не причинит никому вред: ни тебе, ни мне, ни кому-либо ещё. Если мы и в будущем останемся теми, кем являемся друг другу. Может быть, мы могли бы рассмотреть эту возможность. Но это не должно быть твоей единственной заботой, Невиллет. Мы будем наслаждаться своим настоящим настолько, насколько сможем. Он отстранился чуть, но не отпустил. Гром глухо прокатился вдали. Первая капля упала на стекло. — Ты должен пообещать мне, Невиллет, — добавил Ризли. — Живи сейчас. Со мной. Не в будущем, не в страхе. В этом мгновении. Пока есть мы. — Обещаю, — дрожащий вдох.  Это был не вдох — ошметки. Его и его самообладания.
 Он сжал руку Ризли, сдвинул со своей щеки к губам и поцеловал в самый центр ладони.  — Хорошо, — ответил Ризли с лёгкой усмешкой. Он убрал руку, поцеловал его в лоб, в веко, в уголок губ. — Тогда давайте обсудим этот вопрос. Может быть, госпожа Фурина что-нибудь знает. И, может быть, мы даже выпьем чаю вместе с ней. — Вы? И с госпожой Фуриной? — всё ещё подрагивающий Невиллет смог только рвано хмыкнуть, принимая поцелуи. Он ценил, что Ризли пытается его отвлечь. — Это будет интересно. Ризли перестал свою терапию утешения и пожал плечами. — Ну, думаю, она сможет простить меня, если я принесу свои извинения перед ней в нескольких коробках её любимого чая. Кто знает, может быть, даже найдём общий язык.  Невиллет не смог сдержать смешка.   Снова гром. Дождь стал гуще. Но где-то вдалеке, среди серого бескрайнего неба, появилось тонкое сияние — начало радуги. Ризли медленно потянулся к нему, скользя пальцами вдоль руки Невиллета, словно нащупывая невидимую тропу через холод одиночества. Когда их ладони переплелись, он, почти не касаясь, поднёс руку Невиллета к своим губам, задержался на миг, как будто впитывая его тепло. — Гидро Дракон, Гидро Дракон, не плачь, — прошептал Ризли перед поцелуем. Мягким, почти невесомым. В нём было столько бережности, словно всё исчезнет, стоит только надавить чуть сильнее. И когда их дыхания сплелись, тишина между ними наполнилась светом — тёплым, живым, вечным. Невиллет замер, позволяя себе забыть обо всём — о долге, о боли, о бесконечной тяжести своей жизни, о важном решении, о тоске. О будущем. Только этот поцелуй был реальностью. Только это прикосновение, тёплое, бережное, настоящее. Ризли чуть отстранился, их дыхания смешались, и вновь склонился к нему — чуть уверенней, чуть медленней, словно давал Невиллету время дышать им, временем, теплом, сердцем. Поцелуи были лёгкими, которыми, словно чередой тихих прикосновений, исцеляющих трещины на его душе. Не требовательные, не зовущие за собой — просто утешение, просто принятие. Неважно, сколь долго они будут друг друга ждать — пока в их объятиях живёт утешение, вода будет нести эту любовь — тихо, бережно, упрямо — вперёд. Из одной жизни — в другую.

***

Шёл дождь. 
Серебряные нити всё так же тянулись между небом и землёй, неся обрывки воспоминаний — крики рек, шёпот подземных вод, истории, вырванные у самого океана.
 Но и дождь когда-нибудь заканчивается.
И тогда небо озарит солнце, что заберёт с собой тревоги, сомнения и тоску.