Часть 1
10 мая 2025 г., 10:00
Музыка вышибает воздух из лёгких, сжимает кислород в грудной клетке в один плотный ком, давящий на глотку так, что вдохнуть тяжко. Свет мигает, лижет кожу — повсюду эти неоновые, синие, розовые, раздражающие пятна огней. Будь у него ебучая эпилепсия, помер бы на входе.
Чимин входит в клуб с подпорченным настроением, заострившимися от раздражения скулами и, кажется, совсем без трусиков? О-оу-у. Или с ними? И бьет плечом стоящего на пути альфу.
На нём смущающе короткое черное платье — одно из тех, которые Он не любит, когда он надевает. Особенно, в такие места, как это. Наверное, из-за того, что маленькая пухлая грудь выглядит слишком вызывающе, сжатая ненадежной тканью, а Он, видите ли, высоких нравов и не любит излишнюю пошлость. Великий праведник на спорткаре и списком Шиндлера из бывших.
Но срать он хотел на его бывших. Высокие каблуки царапают пол, а в обжигающем гневе на дне капризных зрачков варится в котле одна единственная гложущая мысль: Юнги так и не написал.
— Удивительно, как быстро меняется температура воздуха, если в радиусе десяти метров нет моего альфы, — бросает он, проходя мимо пары альф, задержавших взгляд на его ногах.
— Господи, Минни, — фыркает Тэхён, облокачиваясь о колонну и подливая себе текилу, — хотя бы пять минут побудь нормальным человеком.
— А что, разве я не нормальный? — вспыхивает и дергано поправляет платье. — И если я не выпендриваюсь, значит, тяжело болен.
Джин смеётся, мягко толкнув его в бок. Старший омега ласково приобнимает, целуя в висок, и поддерживающе поглаживает по спине.
— Всё ещё ждёшь своего ненаглядного Юнги?
Чимини недовольно фыркает, делая вид, что смотрит в сторону барной стойки и определяется с заказом, хотя взгляд то и дело соскальзывает ко входу, что не остаётся незамеченным. Тэхён закатывает глаза, смотря на Джина, и утыкается носом в свой коктейль, пока старший лишь тяжко вздыхает.
— Я? Нет. Просто пришёл развлечься, ничего личного, — хмыкает, лёгким движением выпутываясь из объятий и отходя подальше.
Пальцы то и дело скользят по телефону в клатче, но он не смотрит. Он не проверяет, не волнуется.
Только вздыхает, прикусывая губу, когда вдруг начинает играть любимая песня. Та самая. Где Юнги прижимается к нему со спины и шепчет на ухо, как сильно любит и сходит из-за него с ума; прикусывает загривок, тихо порыкивает и трется напряженный членом о ягодицы, притирается, подобно голодному псу.
От воспоминаний по венам растекаются искры, дёргаются в мелкой судороге икры.
Ебучий Мин Юнги.
Чимин подходит к бару и наклоняется — так, чтобы грудь соблазнительно нависла над стойкой, а горящий взгляд бармена был прикован только к нему. Ему нужно внимание, много внимания. И так как Юнги рядом нет, на роль жертвы сойдёт и этот альфа. Плевать.
— Выглядишь так, будто напрашиваешься на хорошенькую порку, — усмехается подошедший Тэхён, толкнув его бедром. — Тебе повезло, что Юнги не видит этого.
В блузке с открытым плечом и узких брюках, которые держатся на одних костях таза, он выглядит просто потрясающе, тут же привлекая к себе внимание стоящей у колонны компании.
А лучше бы видел.
Видел и, закинув себе на плечо, унёс отсюда в свой Астон Мартин.
— И что с того, — отмахивается, не глядя, и сразу же переключается на подошедшего бармена.
Пухлые губы соблазнительно улыбаются. Он прикусывает уголок рта, когда делает заказ, жеманно играет пальчиками и игриво пробегает по чужой руке, забирая напиток.
— Он всё ещё не написал? — вмешивается Джин всё с той же темой, оборачиваясь с коктейлем в руке. Его глаза мягкие, как у переживающей за дитя матери.
Только вот он уже давно не ребёнок.
Омега демонстративно закатывает глаза, тихо фыркая себе под нос и поворачиваясь к нему лицом.
— Конечно нет. Он зол. Я… немного устроил истерику, — делает небольшой глоток персикового коктейля, отбросив маленький зонтик на стойку. — Возможно, разбил кое-что. И хлопнул дверью. И сказал, что ненавижу его. Хотя на самом деле… — замолкает, прикусывая губу и негромко признаётся: — Я просто боялся, что он уйдёт. Поэтому ушел первым, — жмет плечами, потупив взгляд.
— Ты всегда так, — вздыхает Джин. — Сначала колешь, потом плачешь.
— Я омега. Имею право, — цокает.
Все смеются. Легкомысленно и задорно. А у Чимина ком в горле стоит. Он не рассказывает о том, что писал Юнги, сам, а тот не отвечает уже третий день; что его запах почти выветрился из квартиры, а в груди всё сжимается каждый раз, когда приходит уведомление от очередного дурацкого приложения, а не от него.
Не рассказывает, потому что, кажется, это делает его чертовски жалким?
— О, боже, мальчики, — дрожащим голосом выпаливает Джин, поперхнувшись коктейлем.
Чимин кидает на него взгляд и видит, как старший засуетился, словно сучка. А это может означать только одно.
— Мой альфа приехал, — томно мурчит, прикусывая губу.
Подкрашенные тёмным карандашом глаза опасно вспыхивают, стоит ему заметить нырнувшего в моргающий яркими цветами омут мужчину в кожаной куртке и широким оскалом на наглом лице. Огромный, в компании таких же байкеров, из-за которых воздух в клубе уплотняется и тяжелеет.
Тот находит взглядом его почти сразу же и, медленно привалившись к стене, толкает язык за щеку и раскрывает руки, жадно облизывая с головы до ног темными глазами.
У омеги перехватывает дыхание, и он, громко отставив стакан с недопитым коктейлем, нацеливается на одного единственного интересующего его здесь самца. Одного среди сотни, тысячи достойных. Намджун похож на блядского Асмодея в своей байкерской кожаной снаряге.
— Ну хоть у кого-то всё стабильно в этой жизни, — фыркает Чимин, всосавшись в свою трубочку.
— Я пойду? Ты справишься? — торопливо.
— Иди уже, — машет Чимин рукой. — Покажи ему, что тебя не стоит одного оставлять надолго.
— У кого что болит, да? — Тэхён закатывает глаза и отхлёбывает коктейль, слизывая соль с ободка пластичным кошачьим языком. — Слушай, видишь вон того альфу у стены? У седьмого столика, — кивает подбородком. — В чёрной раскрытой рубашке.
Чимин косится, коротко кивая, и оценивающе пробегается по поджарому телу.
— М-м, с тату на шее?
— Да. Это Чонгук. С экономического. Он тут всегда с ребятами висит, и я его уже пару раз ловил глазами. Хочу сегодня прибиться к этой гавани, — Тэхён игриво облизывается, но от взгляда Чимина не скрываются мелко подрагивающие пальцы.
Вау, Ким умеет нервничать.
— Ты уверен, что ты не на своё отражение вон в том громадном зеркале перед нами смотришь? — поджимает губы в короткой улыбке Чимин.
Тэхён хохочет.
— Нет, ну ты посмотри на него. Этот торс, крепкие забитые сиськи и пробитые соски, — Ким перевозбужденно присвистывает, откровенно пялясь. — Если у него между ног всё так же внушительно, как я себе представил… Черт возьми, я за себя не ручаюсь.
— Ты хоть знаешь, какой у него характер? Вдруг он типа… правильный? — вскидывает бровь.
— О, нет, — Тэхён отмахивается и подаётся вперёд: — Я однажды видел, как он в коридоре говорил альфе постарше, чтоб тот «заткнулся, пока не начал сосать». Самоуверенный малыш, — утробно порыкивает, едва не капая слюной. — Я уже готов подставить ему попку.
— Либо просто пересмотрел дешёвого порно, — кривится Чимин, отпивая коктейль. Ловит безмолвный осуждающий взгляд друга и цокает. — Ладно, это звучит как твой идеальный сценарий, — закатывает глаза и усмехается.
— А ты не ехидничай, — хмыкает Тэхён, поправляя пряди у лица. — Если у нас с ним всё пойдёт как надо, я оставлю тебя в этом клубе совсем одного.
— Я уже догадался, — снова фыркает Чимин, опустошая стакан до дна.
На секунду между ними повисает неловкая пауза. Тэхён отводит взгляд всторону, прочистив горло. Проводит пальцами по своему стакану, вырисовывая на холодном конденсате узоры.
— Слушай, — начинает издалека, ловя взгляд Чимина, — если он окажется занудой — я вернусь. Или, наоборот, приду поплакаться, что слишком идеализировал. Как обычно.
— Или опять поедешь домой с чужим парнем, потому что «нечаянно».
— Не напоминай, я до сих пор не ответил на проклятия того омеги в инсте.
— А ты заблокировал?
— Конечно. Трахнулись и трахнулись, че устраивать-то.
Они оба улыбаются. Немного неловкого юмора — то, что нужно было им обоим. Тэхён снова поправляет чёлку и, пригладив и так идеально лежащую блузку, хлопает себя по бёдрам.
— Ладно, я пошёл на охоту, — рыкает, полный пьяной решимости и лишь немного — нервозности здравого рассудка. — Если всё будет хорошо, то сегодня этот кентавр выебет меня в своём лабиринте, — пьяно смеется. — Или минотавр… Не важно. Пожелай мне удачи.
— Желаю тебе страсть, оргазм и такси без задержек, — кивает Чимин.
Тэхён уходит, красиво покачивая бёдрами.
Растворяется в толпе, оставляя Чимина совсем одного наедине со своими мыслями. Омега тяжело вздыхает и тянет носом.
Юнги всегда говорил: «Я люблю, когда ты шипишь, но мне хочется, чтобы со мной ты мурлыкал». А Чимин продолжал шипеть. Кричал. Цеплялся наманикюренными когтями за плечи и говорил, что ненавидит эту их зависимость. Что не хочет быть слабым и не хочет скучать.
Но всё равно не мог не скучать. Всегда скучал.
Встряхнув головой в попытке отогнать грустные мысли, он снова поворачивается к бармену, чтобы повторить.
Сегодня он планирует как следует продезинфицировать ноющую рану в груди крепким пойлом, и рядом нет никого, кто мог бы его отговорить от этой глупой затеи. Славно.
Новый стакан омега осушает почти залпом, под удивлённый взгляд сидящего рядом альфы, и резво требует следующий. Чимин не переживает за свою сохранность в этом клубе — здесь всё равно все свои с универа. Да и Джин с Намджуном где-то точно неподалёку — этот альфа не любит уезжать с тусовки без своих парней, так что на него точно всегда можно положиться.
Омега внутри грустно скулит при виде томно целующихся парочек неподалеку, но Чимин быстро её затыкает, стараясь лишний раз не принюхиваться к воздуху, в попытках найти любимый густой феромон. Юнги здесь нет и он вряд ли появится — альфа совсем не разделяет его страсть к клубам, поэтому обычно ходит только чтобы постоять скалой за его пухлой попкой, охраняя свою территорию от посторонних похотливых взглядов.
На сегодня осадков из Мин Юнги точно не планируется. Юнги разозлился так, как никогда до этого, хоть и, как всегда, не повышал на него голоса. Ему и не нужно — всё всегда понятно по одному вдавливающему в пол ощущению разъяренного альфы. Подавляющему, мощному и безусловному.
Чимин знает, что виноват, правда, но уязвлённая гордость наступает ему на шею острым каблуком лакированных чёрных туфель, запрещая извиняться первым. Он всё ещё, словно малолетка, идёт на поводу у этой суки.
И дуется, как придурок. Отмалчивается и назло своему альфе идет в клуб, где его точно захочет оттрахать половина присутствующих. Те, кто не учится с ними в одном университете и не знает, чей он омега. Остальные хоть и мечтают, но точно держат руки при себе, потому что против Мин Юнги никто не попрёт.
Чимин грустно пьяно всхлипывает и ложится на стойку, думая о том, что ни один альфа никогда не сможет сравниться с его сильным и самым-самым лучшим Юнги. Не то чтобы он пытался найти ему замену, но подобные мысли иногда посещают недалёкую светлую головку.
Будь он чуточку умнее, не довёл бы всё до такого, верно? Верно. Чимин раздосадовано хныкает. Он просто глупая влюбленная омега, его нельзя осуждать. Он лишь хочет внимания и чтобы альфа за ним немного побегал, разве это плохо?
За своими размышлениями он не сразу замечает, откуда берётся эта резкая, острая боль в ноге, пока жидкость из собственного бокала не выплёскивается на запястье и не обжигает кожу льдом.
Чимин вскакивает, отклеивает промокшее платье от бедер и отшатывается назад, едва не потеряв равновесие из-за подогнувшегося каблука.
— Ты ослеп, блять, что ли? — рыкает присевшему рядом омеге.
Голос звучит достаточно доходчиво и привлекает внимание.
Он дергает чужое плечо и окидывает виновника злобным взглядом. Перед ним — омега. Высокий, ухоженный, весь из себя «слишком хорош для тебя», в синем облегающем топе, сверкающем от страз, и узких брюках. Гель на волосах, слишком ровные брови, манера держать подбородок будто под софит — Чимин таких видел. И он знал: эта сучка далеко не случайно наступила ему на ногу.
— Если бы я хотел тебя задеть, детка, ты бы уже лежал, — усмехается омега, отступая на полшага, но не теряя ни грамма наглости в голосе. — Расслабься, не всё в этом мире про тебя.
— Как-то ты слишком грубо про свой вес, — хмыкает, оглядывая чужие безвкусные шмотки, и тянется к бармену за новым коктейлем. Тот быстро намешивает повтор. — Прикид — дерьмище. В такой одежде я бы тебе посоветовал расслабиться.
— Ну, с голой задницей, на которую не хватило ткани, виднее, — посмеивается. — Совсем отчаялся, да? Так сильно хочешь внимания?
Чимин громко цокает и закатывает глаза.
— Отстой, — устало тянет и присаживается обратно.
Люди рядом, стоящие с напитками, заинтересованно оборачиваются. Кто-то замирает с приподнятым бокалом, кто-то опускает телефон, в предвкушении чего-то интересного. Грохочет музыка, по периметру летают искры напряжения.
Омега улыбается и щерится.
— Ты сам полез. Стоишь здесь, наряженный, как шлюшка, и удивляешься, что тебя кто-то заметил? Скажи спасибо, что я вообще с тобой заговорил, а не мокнул лицом в коктейль. Такие, как ты, уважения не вызывают.
— Да отъебись ты, — отворачивается обратно к стойке и подпирает голову рукой, мешая коктейль трубочкой. — Свали, чудила. Я с дурами в херовых шмотках не общаюсь.
Кто-то за их спинами хихикает, другие закатывают глаза и отворачиваются, не желая наблюдать за этим цирком. Они оба стоят уже в центре внимания, как две кошки, вот только если Чимин, вскинув нос, отворачивается и бьёт распушенным хвостом по чужой морде, то другой омега выгибает спину и выпускает когти, готовый к атаке. И кто знает, насколько пьяной разочарованности достаточно для того, чтобы выдерживать чужое шипение.
— Слушай, — омега делает шаг ближе, его феромон резко меняется, становится вызывающе приторным, — ты слишком много себе позволяешь. Правда думаешь, что не выглядишь сейчас жалко, высматривая своего альфу в проходе? Для сучки, которую кинула пара, ты слишком самоуверен.
Лицо мгновенно краснеет от подскочившей из недр груди ярости и стыда, опалившего кончики ушей. Глаза наливаются красным, но Чимин плотно стискивает челюсти и сжимает стакан, сохраняя самообладание. Хоть когда он должен ведь очистить свою репутацию от клейма бешеной сучки и хоть немного не позорить Юнги. Наверное, самое худшее — это остаться в качестве «сумасшедшего бывшего».
— Нахер иди отсюда, — рявкает через плечо.
— Попал, да? — омега усмехается, складывая руки на груди. — По тебе сразу видно, что ты плакаться сюда пришел. Всё ещё ждешь, да? А он все не приходит и не приходит. Бедняжка.
Чимин резко вскакивает с барного стула. Бокал громко опрокидывается, стекло бьется о стекло, разноцветный коктейль разливается по стойке. Так уж и быть, побудет ещё немного «сумасшедшим бывшим».
— Да что ты вообще знаешь! — пьяно рычит и бросается на взвизгнувшего омегу.
Длинные ногти впиваются в прилизанные волосы и тянут вниз. Чимин щерится, рявкает что-то неразборчивое, полное ярости и топает каблуками, под всполошившиеся восклицания публики вокруг них. Пытается ударить коленкой, но на каблуках и под градусом получается дерьмово.
— Черт, расцепите их, ну же..!
— Снимай, снимай…
— Цыпочки, дерущиеся за альфу, самые горячие…
Горячая, властная рука буквально врезается в талию Чимина и жестко оттягивает назад, впечатывая в крепкую грудь. В нос тут же ударяет запах кожи и дорогого крепкого табака с нотами до боли знакомого феромона, от которого внутри всё принимается трепетать. Пульс подскакивает, сердце колотит о ребра, колени подкашиваются. Он готов упасть, но альфа держит так крепко, что это почти больно.
Омега, выпущенный из захвата, в ужасе отшатывается. Его запах резко меняется — из терпко-сладкого в злобно-горький. Он срывается и тут же замахивается, намереваясь превратить конфликт в полноценную драку, но не успевает.
— Даже не вздумай, — раздаётся прямо над ухом.
Голос спокойный и тихий, как потрескивающий горячий камин, пока за окном бушует ураган. Низкий, чуть хриплый, но в каждой расстановке четко считывается: «пожалеешь, если тронешь моего омегу».
Даже если он бешеная сука.
Юнги стоит позади, подобно устрашающей тени. Широкая грудь мерно вздымается, рука стискивает мягкое омежье бедро, а пах обжигающе вжимается в поясницу.
Крепкий густой феромон заставляет тело инстинктивно расслабиться, но лишь на мгновение. Потому что вместе с облегчением приходит ярость.
Поздно. Он пришёл слишком поздно.
— Иди, — рычит Юнги другому омеге прямо в лицо, пока пальцы незаметно поглаживают мягкий напряженный животик.
Этого хватает. Растрепанный омега бросает на него взгляд, злобно щерится в сторону Чимина и послушно отшатывается, расталкивая толпу и сбивая кого-то плечом. Люди рассасываются. Музыка снова кажется громче, софиты ослепляют.
Чимин спиной чувствует чужой облегчённый вздох, но самому легче не становится. Сердце стягивает от боли, а глаза щиплет от подкатывающих слёз, которые он не может больше подавлять и прятать. С громким недовольным шипением он локтем отталкивается от альфы, поворачиваясь к нему лицом, и заглядывает в глаза подбитым зверьком.
— Не трогай меня.
— Тише.
Чужое спокойствие выбешивает ещё сильнее.
— Ты пришел слишком поздно! — истерит. — Когда я уже сам разобрался!
— Интересно ты со всем разбираешься, — хмыкает Юнги.
— Ты… ты просто… Юнги!
Альфа тяжко вздыхает, слишком уставший и измотанный за эти несколько дней в ссоре. Чимин просто… невыносим. И, присев, хватает зарвавшуюся омегу под задницу, лёгким движением закидывая себе на плечо и унося прочь из этой вонючей дыры.
— Юнги?! — Чимин верещит, пытаясь ударить его по спине. — Поставь меня на место!
— Поздно, крошка. Пора проветрить нашу красивую головку, — мрачно усмехается, пробираясь сквозь пьяных одногруппников скорее к свежему воздуху.
Салютует по пути сидящему в VIP-зоне Намджуну и, поймав его усмешку, наконец-то выходит из клуба к парковке.
— Я сейчас тебе такое устрою!
— Ты уже устраивал мне всё, что только можно, так что меня не удивить, — хрипло посмеивается, больно шлёпнув пухлую, обтянутую коротким тряпьем задницу, и опускает на землю у машины. — Сам сядешь или заставить?
— В жопу тебя, — огрызается Чимин, резко вырывая запястье из хватки, в безуспешной попытке уйти от надоедливого альфы. Будто тот не притянет его обратно в одно движение и не вдавит мощным телом в дверцу своей крутой тачки. Чимин обессилено злобно рычит в расслабленно-насмешливое лицо и топает каблуками. — Я сам доберусь. Мне не нужны твои подачки дерьмовые!
Юнги не отвечает. Только смотрит. Слишком спокойно, слишком вымотано, с этим лёгким, до бесконечности раздражающим выражением терпеливого, уверенного, любящего и всепрощающего альфы, которого ничем не пробить.
— Ага, молчи. Типа я сумасшедший, сам себя накрутил, всё снова разнёс, да? — продолжает Чимин, даже не пытаясь скрыть, как срывается от нервов его голос. — А ты весь такой сдержанный, мудрый, спокойный и рассудительный, терпишь меня из последних сил.
— Ну, ты сам всё сказал, в принципе, — вздыхает Юнги. — Зачем спорить, если ты умеешь всё формулировать за нас обоих?
— Я тебя сейчас ударю, клянусь, — наступает на чужую ногу. — И даже не пожалею. Пусть все знают, что я истеричка. По крайней мере, — тычет в чужую грудь, — я умею чувствовать, а не уходить в молчание на три дня, как трусливая крыса. Я писал тебе всё это время!
Юнги набирает воздуха в лёгкие. Медленно. И поднимает чёрные глаза, прищуриваясь и окидывая зарвавшегося омегу нечитаемым взглядом.
— Последнее предупреждение.
— Да пошёл ты со своими предупреждениями, — огрызается, вжимая пальчики в чужую мощную грудь и демонстративно отталкивая. — В следующий раз не приходи вообще. Я отлично справляюсь сам.
— Хочешь проверить моё терпение?
— Хочу, чтобы ты страдал, — почти шипит, вскидывая подбородок, и блестит поплывшими пьяными глазами от злости, обиды и боли, сковавшей грудь. — Хочу, чтобы ты почувствовал, каково это — жить в бесконечном ожидании и унижаться каждый день, печатая сообщение и не получая в ответ ничего. Мог хотя бы просмотреть из вежливости, а не игнорить, как одноразовую надоедливую шлюху.
Издает истеричный смешок, смотря куда-то в сторону, и пытается сбросить с ресниц предательскую влагу.
Утробное рычание заставляет все внутренности резко поджаться, а омегу в груди напугано заскулить. Альфа не церемонится, открывает заднюю дверь машины и тянет его за руку, утягивая внутрь, как мелкого нашкодившего котёнка, едва не за шкирку.
— Ты что творишь, придурок!
— Сейчас будем разговаривать с тобой по-другому, — усаживается в салон, широко раздвинув крепкие бедра, и подтаскивает к себе.
Укладывает его животом на собственные колени, поглаживая широкой ладонью талию, а другой грубо, до треска тёмной ткани, задирает платье по самый пояс, обнажая забившиеся в складки пухлых губок трусики и румяные ягодицы, которые уже пылают от предыдущего шлепка.
— Мин Юнги! — визжит Чимин, дергаясь и брыкаясь ногами. — Это унизительно! Мы стоим прямо у клуба! Там люди! Там, бл…
— Там — мне всё равно, — голос Юнги превращается в густой рык, от которого у Чимина как обычно перехватывает дыхание. — Я сказал, что пришёл за тобой. А ты вместо «спасибо» вытираешь об меня каблуки. Невоспитанная омега, — низкий рокот заклокотал в груди.
— Я буду визжать!
— Визжи, — спокойно отзывается Юнги и размашисто шлёпает пухлую вагину.
Чимин прогибается, как кошка, и царапает обивку сидения. Это слишком унизительно, чёрт побери, ровно так же, как и возбуждающе. Он ни за что никому не признается, как именно в эту секунду ярость, сковывающая всё тело, уступает место медленно растекающемуся по телу возбуждению, как маленькая одинокая киска между ног предательски начинает пульсировать и мокнуть, желая скорее быть увиденной, а омега в груди счастливо виляет хвостом в ожидании любимого самца.
— Не смей! Даже не…
Тяжёлая ладонь больно бьёт по гладкой светлой коже округлой попки, оставляя крепкий красный отпечаток.
Чимин застывает с раскрытым ртом и заламывает брови. Электрический разряд проходится по всей спине от копчика и ударяет в затылок. Мелкие волоски на загривке приподнимаются. Светлая кожа покрывается мурашками.
Юнги не ведет и бровью. Собственнически оглаживает напрягшиеся мышцы, сминает мягкий жир и оглаживает большим пальцем пульсирующую дырочку ануса. Свободной ладонью поглаживает светлую головку и зарывается в волосы, несильно оттягивая.
— Сначала — извинись. Потом можешь выть. В любом порядке, мне нормально.
Чимин извивается, его щёки уже горят от злости, бёдра дёргаются, ножка выскальзывает из туфли и тут же срывается вниз в попытке улизнуть, но Юнги не даёт ни шанса на бегство. Держит его, как разъярённую, избалованную куклу, которую нужно перевоспитать прямо сейчас и ни секундой позже.
— Нужно учиться извиняться, детка, — повторяет, сдвигая ткань платья выше, до самой талии, пока спинка Чимина не оказывается полностью оголённой, а попка выпирает, как подушечка под удар.
— Даже не надейся, — шипит Чимин, выгибаясь. — Ты можешь трахнуть, но ты не получишь «извини».
— О, спорю, тебе бы этого хотелось, — альфа хмыкает, пальцем оглаживая тут же поджавшуюся текущую киску сквозь тонкую ткань. — Никакой романтики, да?
Пальцы опускаются к тонким трусикам, сминают их у бедра, а потом, не церемонясь, стягивают вниз. Ткань скользит по бёдрам, обнажая нежную, дрожащую плоть. Киска — яркая, влажная и мягкая слишком манит взор, и Юнги не может не зарычать, широко и голодно облизываясь на открывшийся ему вид.
— Всегда такой, всегда готовый. Даже когда орёшь на меня, как на врага.
Чимин дёргается, но тут же взвизгивает, потому что следует другой шлепок — звонкий, тяжёлый, хлёсткий. Ладонь Юнги оставляет красное пятно на золотистой ягодичке, по которой тут же начинает пульсировать горячая кровь.
— Урод! — почти визжит Чимин, цепляясь пальчиками за подлокотник. — Ты меня позоришь!
— Я тебя воспитываю, — отвечает тот глухо, и следующий шлепок ложится чуть ниже, точно по нижней части попки, там, где кожа особенно чувствительная. — Если бы ты пришёл ко мне сам, я бы просто поцеловал. Но теперь слишком поздно. Учись.
Чимин вскрикивает, брыкается, но каждый его всхлип срывается на тяжёлое дыхание. Грудь распирает, руки дрожат, а между ног становится только теплее и влажнее. Воздух внутри машины густой, как сироп, пахнет потом, феромонами, и его собственным тягучим возбуждением. Юнги сгибается, прижимаясь носом к голой спине, шепчет в кожу:
— Такой злой. Сладкий, когда злишься.
Пальцы скользят ниже, между бёдрами, осторожно раздвигают их, чтобы получить доступ к самому сладкому: тёплая, влажная киска, пульсирующая от гнева и похоти принимает его палец жадно и слишком гостеприимно для громко матерящегося омеги.
— Такая мягкая... Как ты можешь делать вид, что злишься, когда сам хочешь, чтобы я тебя вылизал на этих сиденьях?
Чимин тихо позорно всхлипывает, сжимаясь, но уже не сопротивляется. Только изгибается, как будто давая над собой мнимую власть, но не признаваясь в своём желании. Пальцы Юнги скользят по складочкам — сначала снаружи, вдоль липких, глянцевых губок, потом чуть глубже, разделяя их. Киска пульсирует от прикосновений, такая пухлая, горячая, влажная, вся в дрожащем возбуждении. Мягкие лепесточки слегка краснеют от воздуха, блестят от возбуждения, а маленькая дырочка судорожно сжимается готовая принять всё, что только даст её альфа.
— Здесь у тебя другой характер, да? — выдыхает Юнги, поглаживая подушечками пальцев, нажимая на клитор, но не задерживаясь, дразня. — Тут ты не кричишь, а спокойно подставляешься. Маленькая давалка.
— Юнги… — голос срывается, слишком высоко и позорно прерывисто. — Не смей…
— Я всё равно делаю, когда ты не смеешь просить, — шепчет он. — Но тебе нравится, да?
Он снова шлёпает, прямо поверх засиявшей, пульсирующей киски, так, чтобы капли возбуждения разлетелись по бёдрам. Чимин громко всхлипывает, поджимая пальчики на стопах, на что альфа только усмехается, сжимая его попу и подталкивая к себе ближе.
— Какой милый.
Чимин захлёбывается в стонах. Пытается удержать голову ровно, но всё его тело подгибается, двигается, дрожит от каждого прикосновения, от каждого звука, который вырывается из альфы. Машина будто исчезает, остаётся только тёплая кожа под ладонями, стекло, запотевшее от их дыхания, и Юнги — как единственное, что удерживает его в этом мире.
— Да что ты… — всхлипывает, срываясь с дыхания, — Ты… извращённый ублюдок…
— Да, — не отрицает альфа, опускаясь ниже и оставляя поцелуй на сладкой ягодичке. — И тебе это нравится.
Он вдавливает ладонь в лопатки, наклоняя Чимина вперёд, чтобы раздвинуть бёдра шире. Второй рукой мягко сжимает одну половинку попки, оттягивая и обнажая полные, блестящие от влаги губки — такие податливые, налитые, что Юнги не удерживается и с жадным громким чмоком впечатывает в них поцелуй.
Киска раскрывается, как лепестки, втягивая воздух, и влажно пульсирует, напрашиваясь. Он проводит языком вдоль складочек — снизу вверх, с нажимом, тёплым, влажным мазком, цепляя каждый миллиметр, каждый дрожащий кусочек. Чимин взвизгивает, упираясь лбом в сидение и впиваясь острыми коготками в обивку. Плевать, если испортит или порвёт. Будет для этого наглого альфы уроком.
— Ах… с-сука… — выдыхает омега, уже совсем сбитым, захлёбывающимся в желании голосом. — Это… Это так нечестно…
— Что? — Юнги облизывает нежные складочки, уже красные и скользкие от его языка, и снова целует прямо в пульсирующую щёлочку. — Что я знаю, как с тобой?
— Что я всё ещё злюсь… — Чимин выгибается, подставляя попку под его рот — неосознанно, но настойчиво. — А ты… а ты…
Он не заканчивает. Альфа целиком захватывает его клитор губами, посасывая, скользит по нему кончиком языка, а затем снова погружается вниз — в изнывающую дырочку, где уже совсем всё до неприличия скользко и мокро.
— Плюшевая… — выдыхает он, почти с благоговением, вжимаясь носом в его складочки и шумно втягивая любимый феромон.
Чимин всхлипывает. Его попка подрагивает, киска открытая, тёплая, как дыхание, и сладкая, как его собственная злость. Юнги чередует ласки: от долгих облизываний до точечных быстрых прикосновений языком, то гладит, то прикусывает, а потом резко надавливает подушечкой пальца на дрожащий вход, и Чимин вскрикивает, почти захлёбываясь в собственных стонах.
— Я тебя ненавижу… — его голос теперь как сломанный шелест. — Юнги… я тебя так ненавижу…
— А я тебя обожаю. Особенно вот так, — альфа медленно вводит один палец, скользя в горячую, узкую вагину.
— Не… не делай… мне хорошо, — всхлипывает Чимин, но сам прижимается назад, выгибая спину и подставляя себя ещё сильнее. — Я всё ещё обижаюсь, иди к чёрту!
— Иди к чёрту, но не прекращай — да? — усмехается Юнги, и двигает пальцем чуть глубже, с нажимом на переднюю стенку, вызывая новый судорожный вздох. — Ты сам не знаешь, чего хочешь. Но ничего, я подскажу.
Чимин больше не ругается, только вскрикивает, всхлипывает, вжимается, брыкается ногами и корчится. Его попка уже тёплая, красная от шлепков, раскрытая и абсолютно точно уставшая сопротивляться.
Юнги двигается нарочито медленно. Не потому что не хочет торопиться — потому что наслаждается каждой дрожью, судорогой и всхлипом, что вырываются из Чимина, как будто тот сам не контролирует, где у него заканчивается обида и начинается наслаждение. Пальцами работает глубоко внутри, безошибочно подушечками находя самую чувствительную точечку, пока снаружи помогает себе языком, нежными движениями лаская набухшую бусинку клитора.
— Упрямишься. Даже не стонешь нормально, злишься до последнего, — выдыхает Юнги в его промежность, чувствуя, как влага собирается на его пальцах, тянется теплыми каплями.
— Я не… — омега сладко вскрикивает, сглатывает и тут же замирает, подрагивая от удовольствия всем телом. — Я не буду…
— Знаю, — Юнги снова облизывает, глубоко вжимаясь носом в плюшевую киску нежно, но с нажимом.
— Хочу… — почти нечленораздельно шепчет Чимин, выгибая спинку до боли и вжимаясь сильнее в чужое лицо. — Не… не могу… Юнги, я…
Альфа не отзывается, только добавляет язык, скользя им по клитору и надавливая. Массирует, поглаживая одновременно с толчками пальца, и Чимин окончательно захлёбывается в своих вздохах.
— Юнги… — голос ломкий, разорванный, как будто с каждым звуком его тело сжимается всё сильнее, — пожалуйста… пожалуйста… я…
— Что ты? — Юнги облизывает его ещё глубже, уже влажно, почти агрессивно, и тельце омеги предательски дёргается.
— Я хочу… кончить… — голос срывается почти на плач. — Пожалуйста… дай…
— Без извинений? — Юнги рычит, не поднимая головы. — Ты хочешь, чтобы я довёл тебя до оргазма, даже не попросив прощения?
Молчание. Только дыхание, тихие рыдания, извивающееся тело, дрожащая киска на пальцах. И голос — выжатый, сломанный, но всё ещё гордый:
— Да.
Юнги хищно усмехается. И ускоряется. Пальцы двигаются быстрее, глубже, пока язык ласкает клитор уже непрерывно и с нажимом. Чимин всхлипывает, корчится, хватается пальчиками за обивку, и его голос срывается в длинный, судорожный стон, когда сильный оргазм накрывает его с головой. Киска сжимается на пальцах, сокращается, дергается, всё внутри него пульсирует и сжимается, толчками отдаваясь в пояснице и ногах.
— Ненавижу тебя… ненавижу…
Юнги не отвечает. Только вытаскивает пальцы, тут же облизывая их — медленно, жадно. Затем поднимается, бережно поправляет омеге задравшееся платье, укладывает на бок, чтоб тот не свалился с сиденья и на контрасте нежно целует в лоб. Стягивает с себя куртку — тяжёлую, тёплую — и накрывает Чимина. Омега почти не двигается, только прижимает её к себе, как щит, и незаметно втягивает любимый успокаивающий феромон.
Юнги выходит из машины, и тут же садится за руль, закрывая дверь. Молча. Заводит двигатель. Спорткар рычит, будто вторит рыку, что был у него в горле минутами ранее. Вжимает педаль газа достаточно резко, чтобы сорваться с места с тихим визгом шин по асфальту.
Альфа не спрашивает, куда его везти, а Чимин не задаёт этого глупого вопроса. Прячется с головой под куртку, тихо всхлипывая и глотая непрошенные слёзы. Сегодня ночью предстоит много разговоров и он совсем не уверен, что готов к ним.
***
Юнги молчит. Слишком долго и громко, на вкус Чимина. Альфа всегда был самым сдержанным из них двоих, но это уже даже заставляет напрячься. Единственное, что чётко выдаёт его раздражённость и нервозность — зашкаливающая игла спидометра, когда он в очередной раз с лёгкостью обгоняет всех на дороге. Чимин молчит тоже. Во-первых, потому что банально не знает, что говорить. Юнги — не дешёвая сучка с бара, с которой можно не цацкаться, а любимый альфа, с которым ему порой бывает слишком сложно говорить истинные эмоции. Во-вторых, потому что ещё немного злится. На самом деле, больше боится, чем злится, но пока не готов в этом признаться даже самому себе. Альфа тормозит на удивление плавно у своего пентхауса, берёт омегу на руки и без слов уносит домой. Всё молча. Все движения отточены на автопилоте, только обычно так происходило в моменты дикой пылающей страсти, когда все разговоры велись исключительно языком тела. Сейчас же всё по-другому. Чимин позволяет опустить себя на диван и, всё также цепляясь пальчиками за чужую куртку, исподлобья наблюдает за альфой. Юнги спокойно на кухне занимается своими делами: заваривает чай, разогревает приготовленную вчера еду и закидывает рис в мультиварку. Всё не глядя на Чимина. Потом так же спокойно направляется в ванную, где через две минуты слышится шелест набирающейся воды. Вкусный запах сладенькой пенки для ванны заставляет его слегка вздрогнуть в предвкушении, когда Юнги наконец-то появляется в гостиной. Чимин окидывает своего альфу изучающим взглядом и тяжело сглатывает, слегка сжимая бёдра: расстёгнутые тёмно-синие джинсы, висящие на одном честном слове и чёрная свободная рубашка с закатанными рукавами заставляют его мысли уйти в горизонтальное русло. Юнги тихо хмыкает себе под нос, учуяв смену в чужом феромоне. Подходит ближе, параллельно вытирая влажные руки о полотенце, и нависает крупной фигурой над поджавшимся на диване тельцем. — Сам или мне? — спрашивает коротко хриплым низким голосом, изучающе оглядывая свою пару. Чимин тихо мотает головой, тут же вскакивая со своего нагретого места и без слов сбегая в тёплую, приготовленную для него ванную. Слышит писк рисоварки и звуки посуды, пока сам отмокает и греется в горячей воде с любимой пеной. Знает, что Юнги к нему не зайдёт и делать первый шаг в разговоре не будет, теперь убедившись, что с омегой всё в порядке. Он долго сидит в воде. Слишком долго, чтобы это было просто «помыться». Прячется под пеной, под паром, под своим собственным дыханием, которое то и дело сбивается, как только мысли возвращаются к любимому альфе, стоящему на кухне. Чимин слышал, как тот закрыл крышку мультиварки, как вытащил разогретую еду из микроволновки и пересыпал салат в миску. Всё с той же монотонной, уверенной ритмикой, от которой, казалось бы, должно становиться спокойнее. Но Чимина это спокойствие раздражает — потому что оно не внешнее, а внутреннее, и лишь кажется пугающим. Он выходит из ванны позже, чем следовало бы — кожа слегка покраснела от долгого контакта с горячей водой, длинные волосы влажно прилипли к вискам, и каждый шаг по холодному полу отзывается в теле подрагиванием. Он накидывает на себя мягкую, уютную пижаму, в которой чувствует себя слишком маленьким и глупым, и медленно, почти неслышно, выходит в коридор, замирая у порога кухни. Юнги уже поел. Тарелка пуста, в чашке остался недопитый чай, и на губах омеги повисает упрямо-детское выражение — обиженное, тревожное, но гордое. Он молча проходит к своему месту, присаживается, берёт ложку, и начинает аккуратно есть из аккуратно отложенной ему порции. Кусочки мяса мягкие, тёплые, всё по вкусу, как всегда, потому что Юнги точно знает, как он любит. Но Чимину сейчас всё кажется каким-то пресным и пугающе невкусным. Слишком идеально, чтобы не пугать. Он ест медленно, молча, украдкой поглядывая на Юнги, устроившегося на диване с пультом в руке. Альфа не смотрит на него, но Чимин чувствует: тот знает каждое его движение, каждую перемену феромона, каждый вздох, как раньше чувствовал — во сне, во время поцелуев, в те моменты, когда они оба могли молчать и не испытывать лишнего страха. Доедает, поднимается и несёт тарелку к раковине. Моет. Без лишних движений, стараясь делать всё медленно, беззвучно, как будто тишина между ними — не напряжение, а самая привычная для совместной жизни ночь. Но когда выключает кран и уже тянется к полотенцу, вздрагивает от тихого хриплого голоса. — Я не могу заставить тебя говорить со мной. Чимин замирает. Ничего не отвечает и даже не оборачивается. Всё резко становится таким ненадёжным, а сам он вдруг кажется маленьким и беззащитным. Потому что в горле всё сдавливает, потому что он боится — боится, что голос дрогнет, что если он сейчас посмотрит Юнги в глаза, то всё закончится. — Я сделал всё, что мог, — продолжает Юнги. Голос тихий, без обвинения, но очень честный. — Если мы расстанемся, Чимин, то это не из-за меня. Потому что я пытался. Я пришёл и я остался. Секунда, две. Чимин стоит, как статуя, спиной к нему, вцепившись пальчиками в полотенце, так сильно, что костяшки белеют. В груди колотится нечто огромное и пульсирующее — страх, что это правда. Что тот не будет возвращаться больше. Что сказал сейчас своё последнее слово. Шаги. Звук мягких тапочек. Скрип двери спальни. Щелчок. Тишина. Чимин стоит ещё немного, тихо подрагивая всем телом. Вода всё ещё капает с крана, чай в кружке на кухонном столе остыл. Он не идёт за ним, просто садится обратно и молча берёт в руки телефон. Задумчиво гасит экран, а потом нервно включает снова. Новое фото от Тэхёна. Улыбается в чужой машине, губы припухшие, волосы растрёпаны, рубашка расстёгнута и хитрющая подпись: «Ты хотя бы уже не на каблуках, киса? Я ног не чувствую» Чимин усмехается уголками губ. Пальцы замирают над клавиатурой, потом печатают: «Я уже в пижаме. Он меня не убил. Но мне страшно, Тэ. Очень страшно.» Ответ приходит почти сразу. «Он тебя любит. Только дурак отпустит такую киску.» Чимин смотрит в экран ещё пару секунд, потом кладёт телефон на стол и поднимается. Тяжело вздохнув, медленными шажочками идёт к спальне. Снова вздохнув, аккуратно толкает незапертую дверь в их спальню. Конечно она не заперта. Она никогда не была закрыта для него. Он заходит. Проходит через полумрак комнаты, ощущая, как в животе скапливается что-то тягучее, волнительное, как перед исповедью. Юнги уже лежит. Спиной к нему. Дышит размеренно, но не спит — Чимин это чувствует сразу. Стоит у края кровати несколько секунд, после чего опускается на колени, обхватывая подушку, на которой недавно лежал альфа, и прижимает лицо к наволочке. Вдыхает запах — этот тяжёлый, терпкий, любимый. Слёзы наворачиваются на глаза сами, а тихий скулёж неконтролируемо рвётся из груди. Нужно всего лишь начать, просто начать… — Не стой на полу, замёрзнешь, — хрипло говорит Юнги, поправляя сползшее одеяло обратно, но так и не оборачивается. — Юнги… — шепчет едва слышно, почти скулит, сразу же всхлипывая. — Юнги… прости меня… Альфа молчит и всё так же не двигается. Чимин нервно жуёт губу, откладывает подушку и залезает на кровать, на коленках подползая к чужой спине ближе. Ножки тонут в мягком матрасе, а ткань пижамных штанов слегка натягивается на бёдрах, когда он медленно, с замиранием в груди, подбирается к нему вплотную и тянется дрожащей ладошкой к крупному плечу, но так и замирает на полпути. Юнги не шевелится, всё так же лежит, уткнувшись носом в подушку и слегка сгорбившись, словно его тоже что-то гложет изнутри. Чимин всё равно медлит, боится начать, потому что как только коснётся, точно знает, дороги назад не будет. Потому что если Юнги не ответит, если отстранится, оттолкнёт, он не переживёт. — Мне страшно, — выдыхает почти беззвучно. Не в упрёк, не в обвинение, а как факт, который так тяжело было признать даже самому себе. — Мне правда страшно, Юнги… Прикусывает губу, резко всхлипывает и снова тянет ручку вперёд — нерешительно, как ребёнок, не зная, будет ли это ударом по пальцам или лаской. Кончиками пальцев касается альфьего плеча — слегка, осторожно. А потом, будто что-то в нём ломается, почти падает в его спину, обнимая и утыкаясь лицом в затылок. — Прости… — шепчет снова, ещё тише. — Прости, что я всегда такой, что я не умею, что я пугаюсь, когда ты молчишь… и кричу, когда ты любишь. Юнги всё ещё не двигается, только дышит. Тело под пальцами горячее, твёрдое, знакомое до мурашек. Его спина — как каменная плита, на которой вырезаны их ссоры, их страсть, молчание и бесконечные попытки построить совместное лучшее будущее. Но спустя пару секунд, таких длинных, что Чимин успевает почти сжаться от стыда и миллион раз передумать, Юнги накрывает его руку своей ладонью. Чимин замирает, мелко дрожа от этого прикосновения. А следом впечатывается лбом в его спину, обнимает ещё крепче, цепляясь за ткань футболки, будто она — единственное, что может сейчас его успокоить. — Я правда стараюсь быть сильным, — хрипит, срываясь на шёпот. — Только вот всё время забываю, что иногда можно и немного расслабиться, ведь у меня есть ты и ты намного сильнее, любимый... — Тогда оставайся, Чимин. Не убегай снова, — устало отвечает Юнги, медленно поворачиваясь к нему лицом и прижимая крепче к своему телу. Чимин замирает, на мгновение теряясь в этом новом положении: прижатый к груди, согретый телом, почти растворённый в родном феромоне. Сердце бьётся слишком громко, слишком быстро, как будто боится, что его снова оставят, но Юнги держит крепко — не до боли, но до однозначности. До той самой, где уже не остаётся места страху, лишь тяжёлая, усталая, но искренняя уверенность в своих чувствах. Омега прижимается крепче. Под подбородком — тёплая шея, под ладонью — ровно подрагивающая грудь, а внизу живота всё ещё пульсирует это ноющее напряжение: не от желания — от нежности, которую он слишком долго в себе удерживал. — Мне тяжело, — признаётся чуть позже, почти в выдох, когда голос болезненно срывается на середине, — когда ты не рядом, когда молчишь и я слишком долго остаюсь один с собой. Юнги отвечает не сразу. Лишь гладит большой ладонью по спине — медленно, успокаивающе, с той осторожностью, с какой трогают раны, а после медленно тянется к чужому заплаканному личику, находит пальцами щёчку и мягко смахивает с неё тонкую тёплую дорожку слезы. Своей кожей. Своим теплом. Не словами. — Я не дам тебе быть одному, — шепчет едва слышно охрипшим, уставшим голосом. — Мы можем злиться, можем кричать… но я всегда за тебя. Понял? Ловит его лицо обеими ладонями, подтягивает ближе, пока губы не оказываются совсем рядом. И целует не сразу — только смотрит. Прищуренный, хриплый, с примесью лёгкой улыбки, такой родной, от которой в груди Чимина начинает таять лёд. — Даже когда ты орёшь на меня в клубе, как стерва, я всё равно за тебя. — Не стерва, — хмыкает Чимин, всхлипывая сквозь улыбку, и сморкается в плечо. — Эстетичная истеричка. Юнги тихо хихикает, и, не выдержав, целует. Сначала просто — прикосновением губ к его щеке, виску, носику и тому самому месту на лбу, куда чаще всего падали поцелуи «не бойся». Потом целует уголок губ — осторожно, с нажимом, будто хочет стереть с него последнюю слезу. А потом уже не выдерживает — подтягивает за талию, впечатывается губами в его губы и целует с этой дикой нежностью, в которой у него всегда было больше силы, чем в любой ссоре. Поцелуй выходит горячим, немного жадным, с подрагивающими пальцами у Чимина и с тем самым стоном, что вырывается на вдохе — не от страсти, а от облегчения. Как будто после бури снова пахнет спокойным морем, а он снова в доме на берегу. — Ты ужасный, — шепчет Чимин, улыбаясь в его губы. — Я так тебя люблю. — Я знаю, — отвечает Юнги, снова касаясь носом его щеки. — Я тоже тебя люблю. Он снова целует, тише, спокойнее, обнимает одной рукой за спину, а другой продолжает гладить по затылку и волосам, пока Чимин тихо не всхлипывает, на этот раз не от боли, а от переизбытка нежности. Уже не рыдает, не дрожит, а просто дышит глубоко, хрипло, носом в его шею, цепляясь за рубашку, как за спасение. — Поможешь мне? — выдыхает в горло, еле слышно. — Я правда не справляюсь иногда. — Я рядом, Мини. Справимся. Всегда справимся, — Юнги кивает, уткнувшись губами в макушку. Чимин засыпает первым — с полураскрытым ртом, с уткнувшимся в альфу носиком и ладошкой, зажатой между их телами. Юнги остаётся ещё на пару минут с открытыми глазами. Смотрит в потолок, гладит по волосам и только потом, убедившись, что паре комфортно и больше не тревожно, тоже закрывает глаза.***
Юнги просыпается от того, что в его спальне больше нет тишины. Не в плохом смысле — в живом. Из кухни слышен негромкий плеск воды, скрежет крышки, мягкий щелчок включившегося чайника, где-то вдалеке — лёгкая, ненавязчивая музыка, а после следом шипение и тихий, сдержанный, но всё равно достаточно жалобный: — Ай, блять… Юнги криво улыбается в подушку. Не сразу открывает глаза, позволяя себе полежать ещё несколько секунд в этом ощущении жизни, в том, как запах сладкого теста вплетается в воздух, как сквозь щель в двери пробивается свет, а в постели осталась едва уловимая тень чужого сладкого феромона. Он поднимается медленно, лениво, проходит по коридору босиком, не спеша, и с порога кухни замирает, наблюдая. Чимин стоит у плиты, в коротенькой, нежной пижамке, на бедрах повязан кухонный фартук, а волосы растрёпаны и торчат в разные стороны, словно сам дьявол лизал его во сне. Дополняют весь этот сказочный антураж подгоревшие блины, дымок у вытяжки, и блин, прилипший к краю сковородки так, что его точно уже не спасти. — Минни… — выдыхает Юнги, подходит сзади и мягко обнимает омегу за талию, утыкаясь носом в растрёпанную макушку. — Я тебе сто раз говорил — ты не создан для блинов. — Я хотел красиво… — жалуется тот, вздрагивая от неожиданного касания, но сразу же обмякает, подаваясь назад и прижимаясь к тёплому телу. — Устроить тебе завтрак, а не кремацию теста. — Удалось и то, и другое, — усмехается альфа, легко целуя его в затылок. — Что за шипение было? — Ударился об угол комода, когда хотел за соком. Не спрашивай, как, — хмурится, показывая локоть. — Больно, блин. — Сейчас выдам тебе авторский рецепт лечения, — бурчит Юнги, берёт его руку и аккуратно дует на ушиб, тут же следом целуя в покрасневшее от удара место. — Всё. Теперь точно заживёт. — Идиот, — фыркает омега, но улыбается уже искренне, прикрывая глаза. Никакая мазь не работает лучше, чем его губы. Юнги с хитрым взглядом поворачивается к сковородке, и, приловчившись, хватает один из полусгоревших блинов, подбрасывает, дуя на пальцы, и засовывает в рот. — Эй, альфа! Сюда верни, это один из немногих удавшихся! — возмущённо булькает Чимин, но хитрый наглый альфа уже жует, невозмутимо кивая. — Потрясающе. Лёгкий аромат ада и ванили. Хочу ещё. — Идиот, — Чимин шлёпает его по подтянутому животу, но тоже начинает хихикать, не в силах устоять перед этой блаженной моськой. — У меня тут романтика, а он… — …а он голоден. И влюблён, — перебивает Юнги, целуя его в висок. — Всё честно. Они вдвоём заканчивают готовку на автопилоте, с улыбками, лёгкой вознёй и привычным ворчанием Чимина каждый раз, когда Юнги ворует ещё блин. Разливают сок по высоким стаканам, альфа ставит две кружки с кофе на поднос, Чимин добавляет клубнику, хотя она не по сезону, но зато красиво. — Тэхён скидывал мне фотку, — хмурится Чимин, налив себе сока и облизав ложечку с мёдом. — Сидит в чужой машине с выпученными глазами, как дурак с фантиком. Думаю, это была машина Чонгука. Юнги поднимает бровь, кладёт блин на тарелку и кивает: — Думаешь, у них что-то было? — Уверен. Он был с растрёпанными волосами и красной шеей, — Чимин прищуривается, поймав хитрый взгляд альфы. — У Тэ была, не у Гука. А это много о чём говорит. — Значит, не только ты умеешь оставлять следы, — усмехается Юнги, откусывая от блина. — Я просто талант, — Чимин улыбается и пьёт сок, оставляя след от гигиенички на стекле. — Думаешь, они будут вместе? — Ну, у них может получиться. Гук не из тех, кто просто играет, а Тэхён нуждается в ком-то, кто умеет принимать и обтёсывать, а не просто восхищаться. — Я просто не хочу, чтобы он снова был в дряни. Он не заслуживает драмы, — выдыхает Чимин, тихо, глядя в чашку. — Так скажи ему это, ты же у нас местная ведьма, — Юнги усмехается и потягивается, ставя пустую кружку на стол. Чимин хмыкает, поднимаясь, чтобы убрать остатки со стола, и наклоняясь к нижней полке комода. Пижамные шортики натягиваются на округлые ягодицы, а трусики слегка выглядывают из-под пояса, белые, в мелкую клубничку — подарок Тэхёна, к слову. Чимин тянется дальше, слегка выгибаясь, не осознавая, как это выглядит со стороны. В отличие от Юнги. Альфа подкрадывается вплотную. Тёплый пах мягко, но ощутимо прижимается к выпирающей попке, заставляя омегу тяжело сглотнуть и замереть. — Ты опять, да? — хрипит, не поднимаясь, только прикусывая губу и замирая на полке. — Я тебе романтический завтрак, а ты в трусики лезешь? — Они… провоцируют, — честно отвечает Юнги, и дышит прямо в шею, заставляя омегу дрогнуть. Тело застывает в инстинктивной, выученной готовности, неосознанно реагируя на тепло позади. Пижамные шортики поднимаются по бёдрам, заставляя тонкую ткань собраться прямо на уже проснувшейся киске, так и не получившей вчера свою порцию члена внутри. Юнги прижимается плотнее, без лишнего давления, но давая ему как следует почувствовать вставший крепкий член. Ладони ложатся на талию, сминают ткань пижамы и вдавливаются большими пальцами в кожу чуть выше бёдер, заставляя маленькую киску на это простое властное действие сладко поджаться. — Я тебе завтрак, а ты ко мне со стояком, — хрипит омега, не оборачиваясь, но подаваясь назад, словно нарочно провоцируя на продолжение. — Ты просто лучше кофе, — отвечает Юнги, шепча это прямо за чувствительное ушко, заставляя омегу сладко вздрогнуть в его руках. — И мне нужно немного… взбодриться. Он поворачивает пару лицом к себе, бережно, чтобы не спугнуть. Чимин стоит с опущенным взглядом, щёки румяные, руки дрожат, но он не отступает, послушно молчит и ждёт. Юнги не спешит — поднимает пальцами его подбородок, чтобы заглянуть в глаза, удостовериться, что всё делает правильно, прежде, чем продолжить задуманное. Поцелуй выходит глубоким сразу, Юнги целует его медленно, тепло и сдержанно, но с напором, от которого у Чимина как обычно подкашиваются ноги. Его руки сжимаются на чужой шее, он тянется, подаётся ближе и приоткрывает губы, позволяя проникнуть внутрь умелому языку. Юнги несдержанно подхватывает его за бёдра, легко, как пушинку, и усаживает на край стола. Двигает тарелку в сторону, смахивает салфетку, не отрываясь от губ. Чимин стонет ему в рот не громко, с придыханием, пижама на нём соскальзывает, шортики опускаются, и под ними уже влажные, тёплые трусики, слегка прилипшие к нежным покрасневшим складочкам. Юнги скользит пальцами по ним, оттягивая и поглаживая внутреннюю сторону бедра, от чего Чимин дёргается, упираясь ладошками в его грудь. — Юнги… — шепчет, уже срываясь, — хочу медленно. Пожалуйста. И альфа слушается. Целует в нежную шею, в аккуратное плечико, ладонью гладит любимые полные грудки, нежно, с нажимом, щёлкает языком по чувствительной коже возле соска, заставляя Чимина судорожно выдохнуть. Ткань трусиков сдвигается в сторону, пальцы безошибочно точно находят горячую, тёплую киску, абсолютно готовую ко всему, что большой взрослый альфа собирается ей дать. — Уже готов? — шепчет, проводя по складочкам и поглаживая, как будто каждый раз изучает заново. Чимин задыхается. Приподнимается на руках, откидывая голову назад, и раздвигает бёдра, откровенно подставляясь возбуждённому волку. Он знает, что сейчас будет нежно и быстро, но на что-то долгое и страстное и не претендует. Точно не сейчас. Пальцы Юнги скользят между губками, обводя, нажимают на клитор, но не задерживаются, а тут же уводят вниз, лаская нежную дырочку. Вводит аккуратно и мягко пальцы, по одному, сначала осторожно, с остановками, потом глубже, сильнее, с точечным нажимом, пока Чимин тихо и надломлено не стонет и не раздвигает требовательно ноги ещё шире. Юнги вжимается в него, целует, пока сам быстро приспускает ткань и достаёт твёрдый, влажный член. Надрачивает быстрыми движениями, размазывая омежью смазку по крепкому стволу и, приставив головку к дырочке, медленно толкается, одной рукой удерживая стонущую омегу за бедро, а другой ласково поглаживая спину. Чимин выгибается, цепляется ноготками за чужие плечи, весь такой тёплый, мягкий и податливый для альфы. Движения на удивление для них медленные. Без грубости. Без поспешности. Киска такая тёплая, пухлая, вся сжимающаяся на члене до одури приятно. С каждым движением складочки нежно натягиваются, до неприличия красиво скользя по твёрдому члену. Чимин выгибается на каждом глубоком толчке, стонет, целует и кусается, прерывисто шепчет «ещё», «пожалуйста», «мне так хорошо», заставляя альфье сердце натурально трепетать с каждым словом. Омега кончает быстро — всего пара точечных движений головки в переднюю стенку и ласковое поглаживание подушечек по клитору. Юнги следом, с тихим рыком наполняя услужливую вагину вкусным кремом. — Люблю такое утро, — хрипит, прижимаясь взмокшим лбом к чужому и переводя дыхание. — Даже с подгоревшими блинами? — фыркает Чимин, пытаясь усмехнуться. Юнги широко улыбается и целует в нос. — Особенно с подгоревшими, тем более с таким бонусом, — отвечает, гладя пальцем его по пояснице. — Я бы их ел каждый день. Они вдвоём тихо хихикают, крепко обнимаясь и стараясь сохранить этот момент надолго в сердце. Чимин прикрывает глаза, позволяя альфе в очередной раз о себе позаботиться так, как тому больше всего сейчас хочется. На душе довольно легко, так, как давно не было. Ему наконец-то действительно хорошо и спокойно в родных любимых объятиях. И хоть какой-то страх всё также предательски сидит на подкорке сознания, Чимин насильно его сейчас отгоняет, решая полностью раствориться в любимом, желанном альфе и этом чудесном утре.***
Шум в загородном доме стоит такой, будто кто-то включил музыку напрямую в лёгкие. Ритм басов будто пульсирует сквозь пол и отдаётся аж в каблуках, воздух плотный, наэлектризованный, пропитанный феромонами и потом, запахами алкоголя, табака и чужого возбуждения, которого тут слишком много — все молодые, красивые, раскованные. В доме дымка не от тумана, а от спреев, сигарет, от обилия тел. В прочем, как обычно. Юнги заходит первым. Высокий, спокойный, в расстёгнутом чёрном пальто, под которым чёрная рубашка сидит на нём как влитая, рука привычно в кармане, другой он крепко держит Чимина за талию. Его взгляд неторопливый, ленивый, как будто он пришёл сюда только ради своей омеги. Чимин рядом — яркая вспышка на фоне приглушённых огней. Яркий блонд, собранный в небрежную укладку, коротенькая чёрная юбка, блестящий топ, открывающий плечи, и высокий каблук. Он улыбается, прищуриваясь и взглядом скользя по толпе, как хищник, пока сам крепко прижимается к любимому альфе, чётко и сразу показывая всем кому именно принадлежит и с кем уйдёт сегодня. — Здесь пахнет, как в комнате старшекурсников после тройного дежурства, — шепчет, поморщившись, но всё равно улыбается. — Или как в сумке с грязными кроссовками. — Тебе идёт этот аромат, — спокойно отвечает Юнги, касаясь его талии скользящими пальцами. — Такой немного развратный, с лёгкой безнадёжностью. — Смотри, как комплиментами сыплет. Надеешься, что я стану посговорчивее? — Уверен, что ты уже, — улыбается альфа в ответ и щёлкает языком. Чимин бы с радостью ответил что-то колкое, но всё внимание переводится на центр зала, где явно происходит что-то интересное. Омега ведёт носиком, принюхиваясь, и тащит несопротивляющегося альфу ближе, заподозрив неладное. — Козёл! — орёт Тэхён так, что оглядываются даже те, кто под наркотой. Громкий звук хлёсткой пощёчины заставляет Чимина слегка вздрогнуть и в недоумении подойти к другу ещё ближе. Юнги вовремя хватает его за локоть, мотая головой в отрицательном жесте и не пуская пару в середину чужого конфликта. Тэхён стоит прямо у лестницы, весь пылающий злобой за километр, с растрёпанными волосами и горящими красным щеками. Кулаки грозно сжимаются, а полная грудь тяжело вздымается, так и норовя выскользнуть из декольте корсета. Чонгук напротив него стоит с перекошенной от удивления и возбуждения физиономией. Его рубашка по привычке наполовину расстёгнута, а феромоны такие густые, что воздух режет и заставляет некоторых омег тихо поскуливать в знаке подчинения. Но ему до этого нет никакого дела. Смотрит на орущую перед ним фурию медленно темнеющими глазами и лишь играющие желваки на покрасневшей от удара щеке выдают всю степень его раздражённости. — Я ухожу! — кричит Тэхён, стремительно разворачиваясь на каблуках и предпринимая попытку уйти. Но Чонгук, не теряя ни секунды, хватает его за запястье и резко притягивает к себе, не давая больше ступить и шагу. Поднимает на руки, будто он весит меньше пуха, и под одобрительный вой толпы спокойно несёт по лестнице вверх, не реагируя ни на что больше. Омега в его руках дерётся, шипит и пинается, но губы его дрожат, и в этих пинках на самом деле больше игры, чем сопротивления. — Ну у кого-то, — хмыкает Чимин, покачивая бедром, — будет ночь получше, чем у всех остальных. Или, по крайней мере, громче. Юнги смотрит на него с полуулыбкой, взглядом скользя вниз по обнажённым ключицам и линии горла выше, к полным сладким губкам, которые ещё пятнадцать минут назад с кайфом сделали ему первоклассный минет за рулём, пока они стояли в пробке. — Хочешь так же? — Хочу тебя нести на руках, пока ты будешь на меня орать? — Я думал, ты хочешь, чтобы я тебя так же на руках утащил, — тихо отвечает Юнги, наклоняясь и почти касаясь губами чужого ушка. Чимин фыркает, отталкивая его грудью, но смеётся, откидывая волосы назад и оголяя красивую шею перед носом влюблённого волка. — Неси сначала напиток, потом меня, — говорит и пальчиками скользит по чужой руке, прежде чем отойти в сторону. — Не скучай без меня, альфа. — Ни одной секунды, — выдыхает Юнги, отпуская его и разворачиваясь в сторону знакомой компании — в дальнем углу на диване уже развалился Намджун и пара альф с медицинского, пахнущие мятой и лавандой. Они хлопают по спине, выдают бокал, и Юнги растворяется среди них, как рыба в воде — спокойный, уверенный, но всё равно периодически косящий глазами туда, где светится знакомый блонд Чимина. Омега идёт к своим, где рядом с диваном сидят несколько знакомых омег и любимый Джин. Тот тут же приветливо тянет к нему руку, улыбается широко и нежно, пока рядом кто-то из параллели раскладывает карты, щёлкая жвачкой. Чимин присаживается, закидывая ногу на ногу, и мягко жмётся к лучшей подружке, укладывая голову ему на плечо. Джин гладит его по спине, улыбается, щекочет кончиком ногтя шею, мурлыкает: — Рад, что ты всё-таки пришёл. Ты излучаешь радость сегодня, прямо как солнце с похмелья. — Всё благодаря сексу на кухонном столе, — фыркает Чимин, не поднимая головы. — Снова блинчики? — Всегда блинчики. Они смеются тихо и уютно. Всё внутри замирает в приятной точке покоя, пока рядом кто-то перебирает музыку, кто-то обсуждает, как нашумевший сегодня Тэхён раньше встречался с омегой с факультета химии, а кто-то играет в «уговори меня выпить». Всё спокойно ровно до тех пор, пока в комнату не входит она. Мину. Высокая, худая, чересчур ухоженная, будто вечно на витрине дешманского бутика. Светло-розовый обтягивающий топ, юбка, которая, кажется, держится только на силиконе, и причёска, собранная так туго, что видно напряжение каждой мысли. Запах сладкий, цветочный, с мерзкой нотой притворной ванили, феромоны липкие, как жвачка на подошве. Их взгляды неумолимо встречаются, Мину смотрит на Чимина с такой же усталой ненавистью, с какой тот смотрит на плохо сделанную стрелку на глазах. Они друг друга терпеть не могут. С тех самых пор, как на втором курсе Чимин случайно подслушал разговор Мину с двумя другими омегами у раздевалки, где та громко рассуждала, что «у некоторых просто слишком низкий уровень самооценки, раз они пытаются удержать альфу сексуальностью, а не достоинством», а после добавила с лёгким смешком: — Ну, вы же сами понимаете, у Чимина нет другого инструмента. Только грудь, юбка и жалобный взгляд, от которого блевать тянет. Его альфа даже не смотрит на него по-настоящему. Это видно. Чимин тогда на удивление даже для самого себя ничего не сказал. Не ворвался и не устроил сцену, а просто развернулся на каблуках и бесшумно вышел. Но запомнил каждое ебучее слово. С тех пор самая настоящая война, о причинах которой не знает до конца даже Юнги. А когда однажды эта сучка почти коснулась руки его альфы, точно намеренно, когда тот проходил мимо на паре, и сделала вид, будто ничего — Чимин едва не вцепился ей в волосы. Повезло, что рядом были любимые подружки, как всегда удержавшие. Как жаль, что сейчас Тэхёна рядом нет. Мину усаживается в круг рядом с другими омегами, и почти сразу, не поприветствовав никого, обводит всех блестящим сучьим взглядом. — Предлагаю «я никогда не», — говорит, поднимая в воздух шот. — Только по-настоящему. Без этого детского «я никогда не жевала жвачку в церкви». Только мясо. Только боль. — Я пас, — тут же подаёт голос Джин, убирая от себя бокал подальше. — Спасибо, но я не хочу знать, у кого из вас в интимном месте татуировка и кто вам её сделал за банку пива. — Это потому что у тебя она на пояснице? — Мину склоняет голову к плечу. — Или потому что тебе нечего скрывать? — Это потому что у меня есть достоинство. Не всем, конечно, дано, — тихо отвечает Джин, но взгляд у него тревожный. Поглядывает на сидящего рядом Чимина и буквально нутром чувствует, как начинается что-то плохое. Чимин медленно поднимается, выпрямляя спину, и аккуратно подхватывает бокал вина за ножку, смотря при этом прямо на Мину, абсолютно не моргая. — Только мясо? Только боль? Мм, вкусненько. Я за. — Минни… — начинает Джин, хватаясь за его локоть, — не надо. Не ведись. Пожалуйста, мы же только выдохнули. — Расслабься, — шепчет Чимин, облизнув губы. — Это всего лишь игра. Что может пойти не так? Они все усаживаются в круг на полу на коврике. Джин остаётся сидеть на кресле за спиной Чимина, позволяя ему облокотиться на свои ноги. Какая-то омега подготавливает всем шоты текилы и ставит в центр, кто-то подкалывает под попу подушку, а кто-то кутается от холода в плед. — Я никогда не целовалась с преподавателем, — начинает кто-то из младших. Смех. Три шота. — Я никогда не мастурбировала в аудитории, — летит следом. Громкий «оу!» с другого конца зала и ещё пара шотов следом. — Я никогда не пыталась соблазнить альфу лучшей подруги, — шипит ещё одна, но, кажется, не в сторону Чимина. Подпитая рыжуля рядом заливается смехом, пряча лицо в ладошки. Чимин смеётся, накручивая пальчик на прядь волос, отвечает на пару — пьёт и шутит, подыгрывает, но не сразу понимает, что каждый второй вопрос от Мину — адресован именно ему. Сначала это кажется совпадением. — Я никогда не красилась в блонд, — произносит Мину с ленивой полуулыбкой, смотря ему в глаза. Тишина становится слишком громкой для их вечеринки, пара омег с сомнением косятся друг на друга. Чимин улыбается. Медленно поднимает шот, глотает. — Я никогда не силиконила губы, — отвечает он, всё ещё не поднимая взгляда. Мину так же молча пьёт. Джин за спиной громко выдыхает, предчувствуя неладное. Следующий вопрос — от милой Тины с театрального: — Я никогда не мечтала, чтобы альфа пометил меня перед всей аудиторией. Шесть рук тянутся за шотами, кто-то громко икает и все тут же хохочут. Какая-то девочка готовится сказать своё признание, но её нагло громко перебивают: — Я никогда не выкладывала фото с кровати с любовной подписью, а через два дня не удаляла пост и не скрывала альфу из сториз. Больнее, точно в самую суть и прямо в прошлую ссору с Юнги. Чимин моргает. Медленно поднимает шот, взглядом сверля самодовольную сучью рожу и пьёт до дна. Улыбается следом, но уже без прежнего тепла. Джин за его спиной начинает суетиться, поглядывая в сторону их альф в другой комнате. — Я никогда не плакала у общественного туалета, потому что альфа ушёл к другой суке, — выдыхает Чимин. Ровно, абсолютно без эмоций, но точно в самую гнилую душу Мину. Та моргает, послушно пьёт и лишь улыбается шире. Точно психопатка. Джин за спиной обеспокоенно шепчет, наклоняясь: — Чим… хватит. Пожалуйста, давай уйдём. Это ни к чему. — Вон там ни к чему, — кивает Чимин в сторону дивана, где кто-то сосёт шею младшенькой омеги и стонет. — А я просто играю. Ну? Следующий раунд делает кто-то левый — «я никогда не дрочил в душе дважды за ночь». Общее привычное веселье, где кто-то падает с подушки, а кто-то краснеет со стыда. Но между Чимином и Мину — другой вайб. Холодный, натянутый, вот-вот вспыхнет от любого слова. — Я никогда не трахалась на кухонном столе и не думала, что от этого я Жанна д’Арк. Пауза гробовая и даже музыка будто стихает. Один омега закашливается, другой отводит глаза. Джин сжимает бокал так, что пальцы белеют, аккуратно привстаёт и снова шепчет: — Малыш… ну пожалуйста. Чимин медленно наклоняется, чтобы взять следующий шот. Так же медленно, молча выпивает. А потом, облизнувшись и выждав паузу, парирует: — Я никогда не просила чужого альфу пометить меня в туалете на первом курсе. Даже если он отказал. Мину замирает. Некоторые омеги по-тихому сваливают из игры, скрываясь из комнаты совсем, кто-то предусмотрительно достаёт телефоны и включает на них видео. Джин тихо обречённо вздыхает, жалея, что в комнате нет Тэхёна со своим привычным ядом и мастерскими болезненными подзатыльниками. Досталось бы всем, нетронутым не ушёл бы никто. — Я никогда не делала вид, что альфа — мой, когда на самом деле он хочет трахнуть меня только тогда, когда ему скучно, — произносит Мину, тише, но уже в упор. Чимин цепенеет. Стакан с водой с громким стуком ударяется о стоящий рядом стол. В груди медленно расползается жгучее болючее ощущение, пока ярость застилает глаза. Попала в самую боль, сука. — Повтори, — шепчет он, не узнавая своего голоса. — Только громче. Чтобы тебя услышал даже тот альфа, который тебя, по слухам, бросил из-за тупости. — Я сказала, — Мину обводит его презрительным взглядом, — если бы Юнги тебя действительно хотел — он бы не смотрел сегодня весь вечер так, будто жалеет о своём выборе. Финальная. Чимин утробно рычит, щетинясь. Джин резко вскакивает, разливая вино на сидящую рядом омегу, хватает телефон и выдыхает: — Господи, я зову Юнги. И Джуна. Сейчас. СЕЙЧАС. Убегает, оставляя Чимина наедине с заполошно бьющимся сердцем в груди. Пальцы дрожат, виски гудят от боли и обиды. Его разрывает от страха и злости, всё внутри уговаривает вцепиться в самодовольное лицо этой суки только сделанными ноготочками, чтобы ни один хирург в мире не сумел потом собрать заново. Чимин будто не слышит ничего, кроме собственного пульса. Он гудит — прямо в ушах, прямо в горле, прямо в солнечном сплетении. Пульс становится звуком, звенящим, разрывающим, и каждое его биение отзывается под ложечкой. Больно, стыдно и страшно. Настолько страшно, что даже просто дышать даётся тяжело. Он стоит, остолбенев, не чувствуя ни бокала в пальцах, ни своих ног под собой. Всё тело как ватное, словно его залили изнутри кипятком и он сейчас просто-напросто лопнет, расплавится или исчезнет, и никто не найдёт, даже Юнги. Особенно Юнги. Мину смотрит на него с полубрезгливой усмешкой, что лишь внезапно заставляет поверить в её слова. Вдруг всё, что он прятал, чем шутил, что глушил кокетством, подколами и бестактным блеском губ — всё это теперь вырвалось наружу несдерживаемым потоком боли. А вдруг он и правда не нужен? А вдруг Юнги правда жалеет? А вдруг он ошибся, и всё это было временно — до первого удобного выхода? Грудь горит. Боль тянется к горлу, и Чимин даже не знает, что сильнее: желание убежать или вцепиться зубами в это лицо, которое усмехается, будто знает его больше, чем он сам. Сердце стучит, так, словно ещё немного и точно вырвется наружу. — Тварь, — выдыхает, даже не осознавая, что сказал это вслух. — Мерзкая, пустая, несчастная тварь. Делает шаг, один, второй, пальцы сжаты в кулак, ногти до боли впиваются в кожу, но он совсем этого не чувствует сейчас. Двигается медленно, как раненный зверь, из последних сил нападающий на того, кто делает ему нестерпимо больно, бьёт в самое слабое и ничем не прикрытое место. Волчица скулит и плачется, решая спрятаться как можно дальше, чувствуя себя абсолютно брошенной и покинутой. — Если бы ты хоть раз в жизни кого-то любила — ты бы поняла, как это: бояться потерять, — рокочет утробно, глотая слёзы и вскидывая голову. — Даже если ты самый красивый, нежный и желанный, потому что в голове всё равно сидит мысль, что тебя выбрали по ошибке. Что ты не достоин. Что тебя рано или поздно бросят. Потому что ты просто слишком. Слишком. Всё время. — Он хрипит, его голос срывается, а слёзы неконтролируемо стекают по щекам. Чувствует себя абсолютно ничтожным, так подставляясь перед врагом, но будучи доведённым до предела уже совсем не может. — И ты не имеешь права это трогать. Даже смотреть туда не имеешь права. — А ты сам туда не смотришь? — улыбается Мину, наклоняя голову. — Всё это время, Чимин. Ты ведь сам боишься признать: ты не уверен, что тебя можно любить. Особенно такому, как он. Тебе просто повезло. Пока что, пока он не наиграется в спасателя и не уйдёт. Удар. Щека Мину откидывается в сторону, как будто с лица смахнули очередную стервозную маску. Тишина в комнате становится такой звенящей, что кто-то вдалеке роняет бокал и не замечает. Остальные омеги замирают. Мину разворачивает голову медленно. Её кожа на щеке розовеет, губы сжаты, но она смотрит победно, в то время как Чимин не чувствует и капли вины за подобный срыв. — Вот и всё. Ты только что показал, что я права, — шепчет она. — Альфа ведь увидит, что ты слабая истеричка. Что ты — не для него. Чимин, кажется, начинает натурально задыхаться. Внутри, в груди, в голове, всё сжимается, как при панической атаке, но на ярости. Он дрожит, уже не столько от страха, сколько от бешенства, унижения и невозможности доказать, что он — не это. Альфа появляется неожиданно. — ЧИМИН! Громкий голос из-за спины с неприсущей для Юнги тревоги. Шаги тяжёлые, бегущие, альфа врывается в комнату, оттолкнув плечом нескольких человек. Его лицо жёсткое, губы плотно сжаты в одну полоску, а удушающие феромоны заставляют некоторых альф скривиться. Он влетает в гущу, хватая Чимина за талию абсолютно рефлекторно, прижимает скорее к себе инстинктивно, и принимается оттаскивать, рыча: — Довольно. Ты идёшь со мной. Немедленно. Но Чимин его к своему стыду не слышит. Шум в ушах и пелена перед глазами погружают его в какое-то непонятное для него состояние, где он словно не может себя контролировать совсем. Его пальцы дрожат, а глаза затуманены, и буквально он чувствует себя как под водой, где всё глохнет, и только голос боли всё ещё звучит в голове. — Похоже, даже он не удивлён, — бросает Мину, спокойно вытирая уголок губ. — Привык, наверное. Наверняка видел, как ты ломаешься, каждый раз, когда он уходит. Надоело ему, как и всем. — Сучка! — срывается с губ, омега диким зверьём рвётся из рук Юнги, резким, хищным движением кидаясь к ней снова. Удар, толчок, сцепка — его ногти скользят по гладкой коже, кто-то вскрикивает, кто-то хватает его сзади. Юнги цепляется, обнимает, удерживая обеими руками и оттаскивая назад. — Хватит, — рычит альфа, уже не в голос, а в горло. — Всё. Довольно. Намджун вовремя встаёт между двумя омегами, как меж двух огней, спиной закрывая Чимину взор на Мину. Что-то говорит ей, от чего в комнате начинается ещё большая паника, пугая Чимина окончательно. Тот тихо сползает на пол, на коленки, обнимает себя руками, словно пытаясь закрыться от всего мира, и дрожит-дрожит-дрожит, не прекращая. Юнги аккуратно присаживается рядом, не трогая, лишь укладывая ладонь на чужую спину. Омега под его пальцами вздрагивает, рефлекторно пытаясь уйти от этого прикосновения подальше, уйти от всех вообще, спрятаться в гнезде, чтобы зализать свои открывшиеся кровоточащие раны и запихнуть страх опять подальше вглубь себя. В комнате становится легче дышать. Намджун с Джином выгоняют всех посторонних, старшая заботливая омега открывает окно, впуская больше свежего воздуха, пока Юнги продолжает так же сидеть рядом с резко ставшим маленьким Чимином, выпуская как можно больше успокаивающих феромонов. Которые впервые в жизни не работают. — Минни, детка… — начинает тихо, но его совсем не слышат. Чимин не знает, как ощущается паническая атака, но ему кажется, что это именно она. Когда всё в груди спирает от страха и боли, в голове только мысль бежать, но тело совсем не слушается. Он хочет прижаться ближе к альфе, спрятаться у него, как маленький нуждающийся щеночек, но боится быть отвергнутым, боится не пережить это сейчас. — Чимми, — тихо зовёт Джин, присаживаясь напротив друга. — Всё хорошо, слышишь? Тут только мы. Приходится брать себя в руки. Чимин так делал с детства, уже привык. Медленно переводит взгляд на друга, смотря абсолютно пустыми глазами, после чего наконец-то смотрит на напуганного альфу. Делает первый пробный глубокий вдох, тут же выдыхая после. Насыщает лёгкие нужным волчице феромоном и чувствует, как потихоньку туман в голове начинает отпускать. — Домой, — хрипит едва слышно, тут же прокашливаясь после. — Домой хочу. Юнги кивает, без слов аккуратно подхватывает омегу на руки, быстрым шагом унося прочь из этого проклятого дома. Лучше ему тут не быть совсем, иначе точно не сдержится. Намджун лучше него с холодной головой сможет разобраться с той сучкой, так долго доводившей его омегу. В друге сомнений нет никаких. Сажает как принцессу на пассажирское, заботливо пристёгивает и быстро срывается к своему креслу. Движения выверенные, отточенные годами практики, он плавно выруливает с паркинга, чтобы довольно быстро разогнаться по направлению домой. Машина мчится в темноту ночи, заливаемую проливным дождём. На улицах почти никого, свет от фонарей смазан, как акварель, а дворники на лобовом стекле шуршат слишком равномерно — как будто пытаются навести порядок в хаосе внутри. В салоне тишина. Только дыхание, сдавленное, неровное. И даже музыка не включена — это сейчас для всех будет просто слишком. Чимин сидит, глядя в окно, как будто в этом стекле отражается его собственная разорванная душа. Пальцы сжаты на коленях, плечи прижаты, а спина неестественно выпрямлена. Волчица внутри скулит, скребётся, отчаянно хочет к своему, но больше всего на свете сейчас боится. Юнги кидает короткий взгляд сбоку, дышит носом тяжело, как будто сдерживает бурю в глубине себя. — Ты в порядке? — выдыхает, почти не шевеля губами. — Ты ничего не сломал? Чимин не отвечает. Только сильнее сжимает пальцы. Щека горит. Не от удара, от стыда, что в очередной раз так сорвался перед Юнги. Опять был слабым. Опять был не таким, опять истеричка, опять не тот, кого Юнги заслуживает. — Чимин, — голос Юнги уже чуть грубее. — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. — Что я должен сказать? — спрашивает, резко поворачивая голову. — Что я опять всё испортил? Что я снова психанул? Что ты, как обычно, должен был спасать меня, чтобы все посмотрели и сказали — вот, блядь, снова это шоу «драмы на двоих»? Юнги вздрагивает. — Эй, погоди. Я не это имел в виду. — А что ты имел в виду? — Чимин уже дрожит. — Ты даже не понимаешь, что ты всегда… ты всегда такой ровный. Холодный. Сдержанный. Как будто тебя невозможно потрясти! А я? Я — ходячая истерика. Я кричу. Я швыряюсь. Я плачу. Я ломаю всё, даже себя, а потом ты смотришь на меня и молчишь, и я не знаю… ты всё ещё любишь меня? Или уже нет? Знаешь, как это страшно? Юнги молчит. Слишком долго. Для Чимина так целая вечность. — Можешь объяснить нормально? — тихо спрашивает он, щелчком пальца выключая поворотник. — Без криков. Просто скажи, что происходит. Чимин истерично смеётся, по-другому сейчас не получается. Оказавшись в безопасности волчица наконец-то аккуратно выходит из укрытия, а за ней следом все страхи раскрываются по полной. Чимин устал их так долго держать в себе, проще высказать всё сейчас, чтобы альфа тут же его бросил, и больше не мучаться. Зачем он ему такой нужен в любом случае? — Я не могу! — кричит. — Не могу, Юнги! Я не умею нормально! Я ненормальный! Я… я не такой, каким должен быть для тебя! А тебе нужен нормальный. Уравновешенный. Не я. Он дёргает за ручку, рывком распахивая дверь и вылетая наружу, прямо под проливной дождь. Асфальт сразу прилипает к каблукам, мокрые волосы падают на лицо, капли щекочут шею, а ливень стекает по щекам, как новые слёзы. Только на этот раз уже не сдержанные. Юнги тормозит резко у обочины, громко ругается и, ударив ладонью по рулю, сильно хлопает дверью. — ЧИМИН! — кричит. — Блядь, ну только не так. Не убегай от меня! Но Чимин послушно стоит посреди дороги. Весь дрожащий, как лист, сжимающий губы в одну полоску и смотрящий на него глазами, полными слёз. — Я ненормальный! — орёт он в небо, задрав голову. — Ты не понимаешь?! Я не тот, с кем нужно быть. Я ревную, разрушаю, делаю больно себе, тебе, нам. Я… я не справляюсь! — Знаю! — Юнги подбегает, хватает его за лицо и касается чужого мокрого лба своим. — Знаю, Чимин. Я всё это знаю. И я с тобой не потому, что ты нормальный. Я не хочу нормального. Я хочу тебя. Только тебя, — улыбается вымученно, устало, когда большим пальцем нежно гладит щёку. — Зачем кто-то другой? Это будешь не ты. Я не хочу никого другого, мне не нужен никто, кроме тебя. Прошу, поверь мне. Чимин хрипит, жадно глотая воздух и откровенно плача. Шмыгает громко носом, рефлекторно ластясь к чужой руке и слегка прикрывая уставшие за сегодня глаза. — Мне всё равно, какие у тебя страхи, — выдыхает Юнги, сжимая его крепче в своих руках. — Мне всё равно, что ты думаешь о себе. Я люблю тебя, таким, какой ты есть. И я сделаю всё, чтобы в твоей голове больше никогда не было этих мыслей. Никогда. Ты понял меня? Чимин тихо всхлипывает в чужих руках. Неряшливо вытирает рукой сопли и слёзы вперемешку с дождём, неотрывно смотря альфе в глаза. Юнги продолжает держать его, смотря самым нежным и заботливым взглядом на свете. И это наконец-то греет сердце омеги так, как никогда раньше. С мягким урчанием прижимается к альфе ближе, впивается в его губы своими требовательным, жадным поцелуем. Кусается, лижется, рычит и стонет, буквально вжимая себя в чужое тело до боли в груди. Поцелуй мокрый, отчаянный, со вкусом слёз и дождя, когда маленькое сердце заполошно стучит так громко, что даже Юнги чувствует. Чимин вжимается в него, ногами вцепляется в бедро, руками в плечи, как будто если отпустит — снова развалится на части. И Юнги держит. Целует. Шепчет: — Всё, я с тобой. Никто тебя не бросит. Ты дома. Ты любим. Ты — мой. Юнги сам сжимает его крепче, дышит ему прямо в губы, наслаждаясь подобной близостью. Омега в его руках кажется вдруг такой маленькой и беззащитной, что внутренний волк, повинуясь инстинктам, желает как можно скорее её покрыть своим запахом, пометить, присвоить. Они целуются под дождём, как два голодных зверя, сливаясь, вгрызаясь в друг друга, будто язык — единственное, чем можно объясниться. Слюна грязно и совсем некрасиво течёт по подбородку, смешиваясь с дождём. Зубы голодно стукаются до боли, но им сейчас совсем всё равно. Юнги рычит. Глухо, тяжело, как будто сдерживал себя слишком долго. Хватает свою омегу под бёдра, приподнимая без усилий и заставляя обхватить себя ногами. Делает пару уверенных шагов к машине, укладывая Чимина на капот с такой нежной бережностью, что тот невольно всхлипывает от переполняющих его чувств. Металл под спиной холодный, только под мотором теплее, что Чимина от неожиданности выгибает. Цепляется за ворот чужой рубашки дрожащими пальцами, выгибает от холода спину и крупно вздрагивает. Но не сопротивляется. До дома они сейчас точно не дотерпят, а замёрзнуть он совсем не боится — Юнги согреет его своим телом обязательно. — Альфа… — шепчет, кидая возбуждённый взгляд из-под пушистых ресниц. Сползает чуть ниже, зазывающе раздвигая бёдра и абсолютно бесстыдно подставляясь любимому альфе. Смотрит на него снизу, с разлетающейся по стеклу мокрой чёлкой, губами, раскрасневшимися от поцелуев. Юнги не торопится. Стоит, нависая, и лишь тяжело вздымающаяся от глубокого дыхания грудь выдаёт его возбуждение. Член натягивает ширинку джинсов, заставляя его слабо зарычать. — Маленький, хорошенький. Разлёгся тут, — утробно рокочет, наконец-то подходя ближе и нависая над любимым телом. Проводит ладонями по талии, ниже, к бёдрам, задирает и без того коротенькую юбочку выше, чтобы не мешалась. Промокшие маленькие трусики почти прозрачные, подчёркивают всё: контуры влажной киски и нежные припухшие складочки. Замирает, осматривая данное ему сокровище. — Альфа! — требовательно хнычет Чимин, заставляя скорее выйти из оцепенения. Маленькая омега сладко всхлипывает, толкая ножкой чужое плечо. — Нетерпеливая штучка, — улыбается Юнги, но послушно опускается ниже. Юнги целует внутреннюю сторону бедра, медленно, с нажимом, скользя губами вдоль напряжённой, дрожащей мышцы. Чувствует, как кожа под ним вздрагивает, подрагивает в ответ. Проходит выше, цепляет зубами чувствительное место под самой складкой, втягивает кожу в рот, оставляет след. Ладонью придерживает его бедро, другой проводит вверх, по боку, скользит по влажной ткани юбки, задирает её выше. Большие пальцы вжимаются в кожу, проминают, раздвигает. Альфа завороженно поднимает взгляд, фиксируя в голове каждый нервный вдох Чимина. Наклоняется ближе, касается носом промокшей ткани трусиков, чувствуя, как тепло бьёт в лицо, а феромон сладко ударяет в голову. Плотный, острый, тяжёлый — как алкоголь, как персиковое вино. Юнги с шумом втягивает воздух, закрывает глаза и зарывается лицом в склизкие складочки киски, не сдерживаясь. Чимин судорожно вздрагивает, задыхаясь на холодном капоте и всем телом отзываясь на каждый поцелуй. Он дрожит, сгорает, но впервые за вечер не от паники и страха. Это слишком приятное ощущение. — Твоя киска такая красивая… — шепчет Юнги, замирая между ног. — И такая сладкая, детка. Вся промокла, пока ты кричал на меня. Жадно облизывается и тянется вперёд, укрывая поцелуями нежные любимые складочки. Чимин резко заливается румянцем, судорожно хватаясь за капот коготочками и выгибаясь, когда Юнги горячо выдыхает на клитор. — Юнги… — стонет прерывисто, почти срываясь в шёпот. — Пожалуйста… — Что, котёнок? Хочешь, чтобы альфа взял твою киску, да? Чимин быстро кивает, стиснув пальцы на железе, как получается. Юнги мягко отодвигает трусики в сторону, обнажая влажную, дрожащую девочку, и первым делом проводит кончиком языка по всей длине, снизу вверх, собирая вкус её до самой фасолинки. — Боже… ты у меня на вкус как горькая карамель, — бормочет он, и омега стонет вслух, не сдерживаясь. Юнги не задерживается, тут же целует, обсасывает, трахает языком, как мастерски умеет, пока Чимин выгибается под ним, сжимая его плечи ногами и жалобно скуля. — Юнги… альфа, альфа… — зовёт глупенько, как в бреду, сам не зная, чего больше хочет в данную минуту. Дождь хлещет по разгорячённым телам, но на это сейчас становится плевать, когда возбуждение вязкой патокой растекается по телу. — Я здесь, — рычит Юнги и ввинчивает язык внутрь, искусно лаская дырочку изнутри, подбивает пальцами клитор и, добравшись чуть выше, принимается с наслаждением мять пухлую грудь сквозь ткань майки, которая прилипла к телу от дождя. У Чимина перехватывает дыхание. Он визжит, бьёт по капоту пяточкой, извивается, пока волна короткого оргазма наконец-то не взрывает его грудь и живот, а сам он не начинает плакать от удовольствия, перепутав снова слёзы с дождём. Юнги продолжает ласкать, пока тело Чимина не оседает совсем, пока он не начинает трястись и с отчаянием утопающего хвататься за его волосы, стараясь отодрать жадного альфу от своей припухшей вагины. Альфа поднимается, самодовольно ухмыляясь, вытирает рот тыльной стороной ладони и целует Чимина прямо в губы с этой же влажностью, давая маленькой омеге почувствовать себя на вкус. Чимин громко протяжно стонет, цепляясь за чужие плечи ногтями, и, шире раздвинув ноги, вжимается мокрой оголённой киской в скрытый грубой тканью стояк, тут же начиная притираться. Юнги рычит, наклоняясь ниже и принимается аккуратно потрахивать омегу на капоте сквозь одежду, заставляя того проезжать оголённой спиной по мокрому металлу. — Юнги… — шепчет, наконец, отрываясь от любимых закусанных губ. Тянется ручкой вниз и, слегка подрочив себе клитор с тихими стонами, снимает трусики, выкидывая их на обочину: пусть их там найдёт кто-то другой, его альфа купит ему ещё. — Что ты хочешь, маленькая дразнилка? — глаза альфы темнее самой ночи сейчас. Немигающим взглядом смотрит на маленькое представление своей пары, жадно облизываясь, когда склизкие влажные складочки расплющиваются под маленькими пальчиками, а из дырочки вываливается крупная капля жирной смазки. — Я хочу альфу… моя киска хочет альфу, — смело заявляет, двигая бёдрами в волнообразном движении с тихим хныканьем. Холодный воздух неприятно ласкает разгорячённую возбуждённую плоть, а редкие капельки, попадающие на клитор, делают почти больно своей стимуляцией. Он укладывает лапки на полные грудки, полностью вытаскивая их из декольте, и принимается с наслаждением их мять, ноготочками царапая соски. Альфе мало. Смотрит со своей этой ухмылкой, расставив мощные руки по обеим сторонам от маленькой изнемождённой воличцы так, чтобы мышцы с венами проступили, заставляя её потечь ещё сильнее, но ничего не делает. Дразнит. Чимин тихо жалобно воет, уже почти умоляя всем естеством. Смотрит альфе прямо в глаза и, не разрывая контакта, приподнимает небольшую грудку так, чтобы губами обхватить сосочек, и начинает его неумело сосать с громкими причмокиваниями. Другая рука тянется вниз, к забытой плачущей киске, накрывая её и сладко надрачивая снаружи. Юнги не выдерживает. Подползает ближе, двигается над ним, одной рукой проводя по изгибу бёдер, другой придерживая себя за основание, не в силах отвести взгляд от мокрой, влажной, приторно-блестящей крошки, в которую его буквально засасывает. Он тяжело сглатывает и смотрит, как пальчики Чимина по-прежнему тискают соски, вытягивают, щиплют, делая их багровыми и опухшими от внимания. А другая ладошка — вся блестит от смазки, двигаясь снаружи по выпуклой горошинке, чуть сдавливает склизкие губки, поглаживает вход и не даёт расслабиться. Юнги надсадно стонет, замирая над его телом, и шепчет срывающимся голосом, пока по его лицу и шее катятся капли дождя: — Я сейчас тебя трахну. Маленькая давалка, — рычит и хватает светлые волосы в кулак, оттягивая на себя. Чимин громко пищит. Выгибает спинку и вжимается попкой в натянутую ширинку, отчего маленькая киска жалобно чавкает. Мокрые губки прилипают к грубой ткани, оставляя на ней едва заметное белёсое пятно, а сама киска дёргается в ритме маленьких судорог, готовая скорее принять вкусный ствол и выдоить всю сперму в себя. Юнги целует его влажно, грубо, по-животному, будто метит, оставляя свой запах на мягком податливом теле. Целует, пока Чимин задыхается, хрипит и скулит под ним, выгибаясь всем телом. Трусики сброшены, грудь вся наружу, тело горит, как от лихорадки. Он извивается на капоте, скользит от ливня, а Юнги подхватывает его под поясницу, чтобы не дать упасть, держит на себе, чувствуя, как тело трётся, а лоно сладко пульсирует, изнемогая. — Юнги, Юнги, Юнги… — повторяет, шепчет, зовёт, хрипит, как будто пытается удержаться в реальности. Сжимает его за плечи, царапает, цепляется в мокрую рубашку, а потом внезапно садится, прямо на капоте, резко, словно наконец срываясь, и берёт член в ладошку, высвобождая его из джинсов. Тяжёлый, горячий, набухший, влажный от дождя и предэякулята, пульсирует в его пальцах так притягательно, что не удержаться. Чимин смотрит на него снизу вверх с распухшими губами, открытым ртом, по которому стекает слюна, смешанная с дождём и поцелуями. Чуть отклоняется, и, приставив, проводит головкой по дырочке, дразня, раздвигая складочки, и шепчет на повторе: — Мне нужен альфа. Сейчас. Пожалуйста, — слегка надавливает на мягкий ствол, так и норовя скорее на него насадиться, но послушно терпит, знает, что это должен сделать альфа. Юнги взрыкивает. Ловит его за талию, приподнимает, смотрит на мягкую, блестящую вагину, пульсирующую от прикосновений. Пальцами раздвигает, чтобы открыть всю дырку, и чувствует, как та буквально течёт на него, пускает капли по бедру, стекает по пальцам. Альфа опускается, делает вдох и снова облизывает его киску, уже не для игры, а чтобы смазать как следует, подготовить. Чимин вскрикивает, изогнувшись, его ноги дрожат, пальцы мнут грудь, а дыхание сбивается, как у заплутавшего щенка. Он сжимается и тянется, выгибается, снова в нетерпении сам берёт крепкий член, направляет в себя, стонет, облизывая губы, и говорит: — Не смей останавливаться, альфа. Юнги не смеет. Входит одним плавным толчком сразу до упора, заставляя омегу буквально кричать под его руками от долгожданного удовольствия. Переставляет руки, опираясь удобнее и нависая полностью мощной глыбой над любимым пышным тельцем так, чтобы полностью скрыть его от холодного дождя. Мимо них проносится на высокой скорости машина, но на это сейчас так плевать. Чимина никто точно не смог рассмотреть, а на себя альфе натурально похуй, переживёт. Самое главное сейчас — это маленькая раскрасневшаяся киска, так жадно сжимающая его изнутри, буквально выдаивая из него всё имеющееся в полных яйцах семя. Чимин сладко ахает, раздвигая пухлые бёдра ещё шире и раскрываясь для альфы ещё больше. Юнги хмыкает и тут же принимается загонять член глубже, быстрее, с каждым разом проезжаясь по той самой точке головкой. Чимин откровенно всхлипывает, закинув руки за голову и выгибаясь навстречу толчкам. Мокрая грудь трясётся при каждом вбивании, капли дождя стекают по горлу и груди, замывая следы укусов. Его коленки сведены к ушам, ножки дрожат, а мышцы пресса подрагивают от перенапряжения. Он раскрыт, растянут, весь в смазке и чужом запахе, пахнет отчаянным возбуждением, страхом, слезами, любовью, потребностью. Плотный, горячий, обильно смазанный член вскользь раздвигает сочные, набухшие губки, продавливает мышечное кольцо и тонет в дырке, готовой к разведению с влажным щелчком, от которого у Чимина глаза закатываются. Маленькое тело сотрясается, выгибается, пальцы лихорадочно царапают по металлу капота, ногти срываются с мокрой поверхности, а влажные бёдра прижимаются к талии Юнги так крепко, как будто омега боится, что его не дотрахают. Киска сжимается вокруг члена ритмично, пульсирует, стараясь приласкать любимый ствол изнутри. — Малышка, — сипит Юнги, глядя, как член исчезает и снова появляется между влажных губок. — Ты такая мягкая, такая тугая… такая… блядь… любимая. — А-а-а… Юнги, — всхлипывает Чимин, задыхаясь и запрокидывая голову назад, предоставляя доступ к распаренной шее. Гортань дергается, влажные пряди прилипают ко лбу и щекам, рот приоткрыт, а с дрожащих губ то и дело срываются тихие поскуливания. Юнги нависает над ним, его рука ложится под поясницу, тянет ближе, вжимает так, что талия ломается дугой, а член — уходит глубже, припечатываясь к задней стенке влагалища. Оттуда моментально вытекает смазка — густая, белёсая, натёкшая, как крем, — и стекает по поджавшимся яйцам. Альфа срывается, выпрямляется в спине, поправляет хватку и начинает втрахиваться, как в последний раз. Кожа по коже, звонко, громко, неприлично. Звук тел, шлепков, стона и чавканья заполняет всё вокруг, перекрывая даже шум дождя. Его мошонка шлёпается о тело омеги с влажным хлюпом, от которого у Чимина внутри всё поджимается, сладко натягиваясь. Чимин визжит, подаётся навстречу, бьёт пяточками по мокрому металлу, попадая и по чужим мощным бёдрам. Вставшие твёрдые соски болят и чешутся, пока набухшие грудки ходят волнами при каждом толчке. — Он слишком… — голос срывается, хрипит. — Слишком… большой… альфа… — Ты справишься, — рычит Юнги, не сбавляя ритм. — Ты создан, чтобы принимать меня. Только меня, понял? Моя маленькая киска. Только моя. Он вколачивается в него с размаху, с лёгким хлюпающим отзвуком. Промежность бьётся об мягкие складки киски, слипшиеся от смазки и воды, и из-под каждого толчка сочится новая порция — густая, жирная и безумно сладкая на вкус. Юнги рычит. Наклоняется ближе, хватается за основание бёдер, прижимает их к себе и продолжает вгрызаться движениями внутрь, потому что дырочка принимает, значит, можно больше. Нужно глубже. Маленькие ручки скользят по груди, сжимаются на его рубашке, когда Юнги в очередной раз вбивается до конца, припечатывая его к металлу так сильно, что под ними как будто гнётся капот. Чимин выдыхает со звуком, плаксиво стонет, чувствуя, как весь изнутри словно горит. — Я… я… — хрипит, ртом ловит воздух, а его пальчики сами скользят вниз, цепляют клитор и начинают надрачивать его в такт движениям альфы. — Да, трогай себя, малышка. Дразни себя, — Юнги целует его в губы, в щеки, в лоб — везде, куда только может дотянуться. Приподнимает его ножку и кусает за нежную пяточку, только сейчас заметив, что вместе с трусиками они потеряли ещё и туфли. Похуй. Чимин трясётся, всё его тело сводит судорогами, от пальчиков на ногах до щёчек, где всё ещё текут капли дождя, слёз и солёного пота. Он дергается, тянется, сучит ногами, и в какой-то момент просто не выдерживает, надавливая на клитор с той правильной силой, какой не хватало всё время. — А-а-а! — вырывается хрипло, прерывисто, и начинает сжиматься — в пульсирующем темпе, как будто обнимает член Юнги изнутри, засасывая его в себя и оставляя внутри сладкие следы судорожного оргазма. Юнги даже не успевает осознать, что тот кончает, как мышцы резко сжимаются вокруг него, с глухим влажным «плюх» выталкивая смазку, соки и слабый стон на всю улицу. — Блядь, детка, я не выдержу, — сипит Юнги, и, не сбавляя ритма, делает ещё три быстрых, поршневых, грубых толчка, пока мозг не ослепляет белым. Он вбивается до конца, так, что яйца хлопаются о промежность, а киска всасывает его в последний раз, выдавливая из него всю вязкую, густую сперму глубоко в маточку. — Принимай, — хрипит альфа самодовольно, выгибаясь. — Принимай, котёнок. Всё тебе. Чимин принимает. С телом, выгнутым дугой, с ногами, сцепившимися за его спиной, он чувствует, как горячая сперма врывается в него порциями, один, второй, третий выплеск, бьёт в матку, заполняет её так, что внутри становится невыносимо тепло. — Юнги, Юнги… ты… — шепчет он, почти без сознания, глаза закатываются, а тело трясёт, пока член альфы всё ещё внутри и пытается сдержаться, но не может — выбрызгивает ещё, капля за каплей. Омега бьётся в сладком остатке оргазма, тихо хлюпая своими собственными пальцами по клитору, чтобы не отпускать ощущение как можно дольше. Капот под ними уже тёплый не от мотора, а от их жара, вибрирует вместе с телом Чимина, пока из распухшей, красной киски, плотно обтянувшей член Юнги, не начинает вытекать белёсый крем. Вытекает, собираясь на промежности, по внутренней стороне бедра, по ягодицам, смешиваясь с дождём и падая на землю. Юнги нависает, с шепотом целует его щеки, прижимаясь всем телом, не вынимая, пока маленькая натруженная вагина продолжает сокращаться и выжимать последние капли. — Вот так, мой хороший, мой маленький. Умница. Чимин шмыгает носом, не в силах сказать ни слова, только довольно принимает всю положенную ему ласку и слегка ёжится от прохлады. — Давай, киса, поднимайся, — шепчет Юнги и, сжав бёдра омеги крепко, чтобы аккуратно вытащить член с громкими хлюпом. Они оба стонут, потому что звук слишком неприличный, а следом из распухшей дырочки мягкой струйкой вытекает сперма, и Чимин с хрипом падает обратно на капот. — Бля… — хрипит. — Я потёк, как пудинг. — А выглядишь, как тёплая сливочная булочка, — усмехается Юнги, наклоняясь к его лицу и целуя в нос. — И пахнешь теперь мной. По привычке ловко подхватывает Чимина на руки и осторожно идёт к машине. Омега повисает у него на груди, прижимаясь щекой к шее и слабо всхлипывая от переизбытка чувств. Влажная кожа, слипшиеся волосы, липкие следы на ногах — всё это выдает, насколько он только что был качественно вытрахан. — Ты… — сипит, вытирая ладошкой глаз. — Мы же всё обоссым. В смысле, запачкаем! — Да мне похуй, — фыркает Юнги, придерживая его под попку, откуда продолжает подтекать крем. — Я тебя ебал прямо на тачке. Думаешь, меня волнует обивка? Чимин тихо всхлипывает — от смеха на этот раз. — Ты просто… невероятно тактичен. — Я старался. С дипломом психологии, — хмыкает альфа. — Серьёзно? — Нет, я просто чувствую, когда у моей девочки из киски течёт любовь. — Это была сперма, — возмущённо, но тихо, пищит Чимин, вжимаясь в него сильнее. — У нас с тобой — это одно и то же. Они оба смеются, устало, хрипло, сквозь всё ещё заливающий ливень за окном. Юнги открывает заднюю дверь машины, аккуратно укладывает Чимина на сиденье, подстелив куртку, и подоткнув её под бёдра, прижимает его к себе щекой. Ехать сейчас никому домой не хочется. Чимин остался бы в этом спокойствии навечно. — Всё хорошо? — шепчет альфа, щекоча ему висок дыханием. — Лучше не бывает, — улыбается Чимин, сонно потираясь носом в его шею. — Только… — Только? — Возьми меня завтра снова. Юнги смеётся. Глухо. Счастливо. С облегчением. — Ты завтра ни с кровати не встанешь, котёнок. — Вот и отлично. Значит, ты сам принесёшь мне чай… и свой член.
