На чердаке 2

      Он его проебал.       Медленно, по-идиотски, даже, можно сказать, без сопротивления. За неделю. За одну долбаную неделю, за которую Витя, кажется, просто... переобулся. Стер всё с лица — тот взгляд, тот поцелуй, тот вечер, где всё впервые стало честно. Или почти честно.       Теперь Саша сидел один на чердаке, как чёрт в коробке, но всё с тем же тёплым Агдамом в руках. В доме — тишина. Взрослые ещё днём куда-то свалили, оставив Сашу одного, как они выразились, «передохнуть». Ну да, передохнуть. С кайфом. Вытрезвиться под потолочными балками, где пыль столетняя липнет к жопе, а у окна скрипит занавеска, будто и знает — тут всё как-то не так.       Саша сделал глоток. Горечь облепила язык, словно в горле запрятался песок. Это вино — будто специально создано для того, чтобы пить его одному, с мерзкой миной и затекшей спиной. Раньше они сидели тут вдвоём. Тогда, в первый раз. Бутылка стояла там же, где сейчас валяется её разбитое горлышко. Словно реликвия. Или проклятие.       Он думал, что сможет забыть. Ну типа: всё, пацаны перебрали, психанули, поиграли в близость – с кем не бывает. Но неделю назад всё, что казалось «случайным», вдруг начало болеть.       Следующим утром, сразу после того самого вечера.

***

      Он проснулся резко, будто из воздуха кто-то вытянул кислород. Горло сухое, в голове — вата. Солнце лупит в щель между шторами, прямо в зрачок. Отмахнувшись, он приподнялся на локтях, взглянул на соседнюю кровать, но та была пуста. Простынь даже не примята. Как будто и не спал тут никто.       Саша натянул штаны, вышел из комнаты. На кухне никого. Ни на террасе, ни в саду. Только кошка спала, свернувшись в комок на кресле. Он, может, и не стал бы спрашивать, если бы сердце не колотилось, как у долбоёба. Но спросил. У тётки, что резала зелень у калитки.       — А Витя где?       — К Игорю убежал.       Саша нахмурился.       — Какой Игорь?       — Ну, друг его. С дома напротив. Два года уж сюда не приезжал.       Друг. Игорь. Хуй знает кто. Саша даже не сразу понял, что за "дом напротив". Потом дошло — через дорогу, за грушами, тот, из светло-серого кирпича.       Он вышел за калитку, перешёл на ту сторону. Там, у кустов, на бревне, действительно сидели двое.       Один — Витя, сразу видно, свой: сутулится, руки вечно куда-то не туда, улыбается, как идиот. А второй — чужой: сидел чуть развалившись, с ногой на ногу, будто давно тут хозяин. Говорил спокойно, с паузами, руками почти не жестикулировал, но чувствовалась нахальная уверенность. Короткая стрижка, нос загорелый, плечи широкие. Лицо — то ли дерзкое, то ли просто равнодушное. Тип, который может спокойно перетереть с отцом, а ещё спиздить у тебя зажигалку и сказать, что она всегда была его.       Они заметили Белова почти одновременно. Витя поднял руку вяло, как будто это был сосед дяди Паши, а не человек, с которым... ну, короче. Всё это.       — Сань, иди сюда. Знакомься – Игорь.       — Привет, — буркнул Саша, подойдя ближе.       — Здарова, — отозвался Игорь с каким-то ленивым интересом. Без лишнего тепла, без попытки понравиться. Просто сказал и всё. Как будто этого достаточно.       А Саше уже тогда захотелось развернуться и уйти. Или, наоборот, остаться и вгрызться — в тему, в разговор, в самого Игоря. Потому что тот сидел слишком близко к Вите. Потому что смеялся в такт. Потому что знал какие-то истории, которые Саша не знал. Потому что, сука, слишком хорошо вписывался в то, что должно было относиться только к ним двоим.

***

      Неделя потекла, как вода в раковине — медленно, со звуком, будто кто-то мозг наждачкой натирает. Сначала Саша старался не злиться. Типа, ну ладно, приехал друг, чё с того? Старый знакомый, дача, лето, блин, ностальгия у них там, видимо. Ходили по огороду, ели зелёные яблоки, ржали над чем-то, о чём Саша даже не спрашивал. Типа слишком гордый, чтобы лезть. Типа выше этого. А сам жрал себя по кусочку.       А потом Витя начал исчезать. Постоянно. То у Игоря, то "вышли прогуляться", то "помочь надо было", то "мы щас, скоро". Саша сидел на веранде, пинал ботинком муравьёв, слушал, как мама Вити хлопает кастрюлями на кухне, и думал, что нахер оно всё пошло. Один раз даже взял велик и поехал за ними — тихо, как сталкер. Увидел, как они у ручья сидят, что-то кидают в воду, ржут, плечами трутся. Витя будто ничего не помнил. Ни чердака, ни прикосновений, ни их скомканного разговора после. Всё сдулось. Словно ничего и не было.       На третий день Саша понял: если бы мог, он бы Игоря сжёг. Спичкой. Просто по лицу провести, чтобы исчез, испарился, как запах мангалов после дождя. Но тот не испарялся. Наоборот — обосновался. Уже заходил к ним, ел с ними, даже однажды сказал Саше:       — Хочешь, потом в мяч пойдём?       Да иди ты нахуй со своим мячом.       Саша не ответил. Демонстративно фыркнул и съебался на улицу.       Витя всё больше становился ему чужим. Будто вытекал из того, что было между ними, залезая в какое-то новое болото, где ему хорошо. Но Саша понимал, что Пчёлкин не виноват. Ну почти. Потому что он сам сказал — забыли. Сам, блять, предложил. Вот только он не думал, что «забыли» означает «стерли подчистую и заменили на Игоря».       В субботу он в последний раз появился на их дачном участке, улёгся с Витей на один гамак.       Тогда-то Белова и прорвало:       — Вы может ещё и срать вместе ходите?!       Витя молча посмотрел. А Игорь хмыкнул, будто мимо него просто ветер прошёл.       — Ты чё, Сань? — только и выдал Пчёла. Но не так, как раньше. Без тепла, без «эй, не дуйся». Просто спокойно. Как будто он и вправду ничего не понимал.       И вот сегодня — воскресенье, вечер, Саша на чердаке. Один. С бутылкой, со своими мыслями, и с этой ёбанной неделей. А внизу — пусто. Даже кошки нет.       Он сделал ещё глоток. Вино уже не чувствовалось, только онемение по краям языка.       И вдруг он услышал шаги на лестнице. Скрип, шорох, дыхание. Кто-то взошёл на чердак, но Саша не повернул головы. Он и так знал, кто это.