Ветер и пламя

Селвины никогда не были людьми, про которых говорили «добрые». Их не любили — их уважали. Иногда — боялись. Но чаще просто склоняли головы и уступали дорогу. Дом Селвинов в графстве Нортумберленд стоял на склоне среди каменных пустошей, где даже деревья казались не деревьями, а застывшими в вечном поклоне фигурами, выточенными из мрака. В этих краях ветер звучал, как проклятие, а снег шёл с таким остервенением, будто род пыталась укрыть от чужих глаз сама природа. Здесь, среди старинных портретов с тусклыми глазами и неприветливых гобеленов с гербами и чёрными змеями, росла Камесина. Росла — слишком громкое слово. Скорее, её формировали. Как оружие. Как орудие. Мать, Синевра Селвин, была женщиной хрупкой внешности, но с голосом, способным пронзить сердце одним тоном. Она говорила редко и точно, как будто каждое слово стоило галлеон. Её взгляд — холодный, как утренний иней на подоконнике, — не знал ни жалости, ни поощрения. Камесина с детства привыкла, что мать видит только то, что недоделано, не доведено до совершенства. Отец, Атрей Селвин, был будто высечен из гранита: суров, молчалив, с руками, всегда пахнущими пергаментом и старой магией. Его любовь к роду выражалась в безжалостной дисциплине, а к детям — в равнодушной требовательности. Старший брат, Алдерик, был для Камесины и примером, и напоминанием: ты — младшая, ты — в тени. Он никогда не бил её — в этом не было нужды. Он бил тишиной, презрительными взглядами, идеальностью своей учёбы и поведения. А ещё — тем, как легко его любили родители. Как будто он оправдывал своё имя, а она — всего лишь обуза, дочь, которая должна была быть сыном. У Камесины не было друзей. В огромных, выхоленных залах дома, где всё дышало родовой гордостью, для детства не оставалось места. Игрушки были антикварными, а книги — о войнах, крови и славе предков. Даже сказки, которые ей позволялось читать, были переписаны под надобности семейной идеологии: добро — это долг, зло — слабость, эмоции — предательство. Она рано научилась молчать, слушать, подчиняться. Но внутри — никогда не забыла, как хочется смеяться. Просто смеялись в доме Селвинов редко. В Хогвартсе она держалась сдержанно, аккуратно, точно выверенно. Как будто каждое движение — это продолжение древней фамильной линии, и не должно быть в нём ошибки. Даже мантия на ней сидела идеально, складки — будто под линейку. Волосы — всегда уложены. Манеры — безупречны. Камесина не позволяла слабостей. Никому. Даже себе. Даже среди слизеринцев она казалась чужой. Мрачная, строгая, холодная. Держалась особняком. — Она как статуя, — сказала однажды Мелисса Гринграсс, с которой Камесина делила парту по зельеварению. — Прекрасная, но мёртвая. Камесина не ответила. Лишь мельком посмотрела на Мелиссу — та сразу притихла. Мелисса была шумной, яркой, с лёгкими глазами, как у девочки с картин. Глупа? Нет. Скорее, лёгкомысленна. Поверхностна. Она смеялась над шутками Эйвери, влюблялась каждые две недели и боялась профессора Макгонаглл больше, чем сама Камесина боялась разочаровать отца. Они иногда разговаривали — между делом, сухо, по делу. Но подругами не были. Камесина не знала, как быть чьей-то подругой. Да и кому нужна подруга, которая смотрит, будто сквозь тебя? — Смотри, твоя любимая Слизеринская снежинка, — Джеймс Поттер толкнул Сириуса локтем, пока тот развалился за гриффиндорским столом, лениво обмакивая хлеб в тыквенное пюре. Сириус поднял глаза. Большой зал был залит теплым золотистым светом, под потолком медленно кружился искусственный иней. Камесина сидела за дальним концом слизеринского стола, спина прямая, как струна, лицо — непроницаемое. Она даже ела, как леди на королевском приёме: маленькими движениями, будто за ней наблюдают тысячи глаз. Ни один локон из светлых волос не упал ей на лицо. Ни одна эмоция не дрогнула. — Может, ты и прав, — медленно сказал Сириус, не отрывая взгляда. — Что? — Джеймс хмыкнул. — Ты что, серьёзно? Селвин? — Не в этом. Я о снежинке. Только она не снежинка. Она — лёд. Настоящий. Хрупкий и опасный. Тронешь — и порежешься. Джеймс фыркнул, отпил из кружки. — Я всегда думал, ты любишь горячих и шумных. А эта — она будто вырезана из мрамора. Её поцелуй, наверно, как у рыбы. Сириус не ответил. Он снова посмотрел на неё. Камесина что-то сказала Мелиссе — тихо, ровно. Глаза у неё были серые, как зимнее утро. Он понял это не сегодня. Он замечал её давно. Ещё в прошлом году, когда она стояла одна у окна в библиотеке и листала «Историю великих династий». Он тогда подумал: она не гордая. Она просто… защищается. Строит стены, потому что знает — без них её раздавят. Он знал это чувство. Слишком хорошо. — Может, просто она ненавидит всех вокруг, — пробормотал Джеймс. — Или думает, что мы все ниже её. — Может. А может — она просто одна, — тихо сказал Сириус. — И не умеет по-другому.