Ветер и пламя

Камесина Селвин не верила в случайности. В её мире всё имело объяснение — в родословной, в долге, в дисциплине. Даже боль имела структуру. Даже одиночество было закономерностью. Но вот уже несколько дней она ловила себя на мысли, которые не вписывались ни в один из установленных ею порядков. Мысли о нём. Он вторгался в её голову без стука. Возникал внезапно — в зале зелий, когда сквозь гул голосов она различала его смех; в коридорах, где они раз за разом будто случайно сталкивались взглядами; в библиотеке, когда её пальцы тянулись к книге, и она вспоминала, как он смотрел на неё — не насмешливо, не высокомерно, а будто пытался разглядеть что-то большее. Камесина ненавидела эту зыбкость. Она привыкла быть камнем, льдом, чёткой линией в беспорядке чувств окружающих. А теперь в ней будто что-то дрожало. Очень тихо, на самой грани осознания. И когда пришло письмо — записка, написанная чужим, вычурно академическим почерком, в котором профессор Вектор якобы вызывал её в Астрономическую башню для обсуждения исследований по древним рунам, — Камесина не заподозрила подвоха. Лишь слегка удивилась странному месту встречи. Но пошла. Потому что она всегда следовала правилам. Даже если эти правила писались на обрывке пергамента. Башня была пуста. Луна висела низко, и её серебро расплескалось по каменным плитам пола, как пролитое молоко. Камесина поднялась на самую вершину, туда, где звёзды казались ближе, чем земля. Он был там. Сириус стоял, опершись на перила, в мантии, небрежно сброшенной на плечи. Его волосы были чуть растрёпаны, щёки хлестал ветер, но он, кажется, не чувствовал холода. Услышав шаги, он обернулся. — Селвин? — Его голос был тихим, почти извиняющимся. — Это ты? — Меня вызвали. — Она сжала письмо в руке. — Профессор Вектор. А тебя? Он поднял брови и, не говоря ни слова, показал ей точно такую же записку. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. — Шутка, — сказала она наконец. — Очень тонкая. Сириус пожал плечами: — Кто-то явно очень заинтересован в нашем совместном вечере. — Безумец. Он усмехнулся, но уже без насмешки. Его глаза — тёмные, тёплые, такие живые — смотрели на неё с особым вниманием. Он не оценивал. Не высмеивал. Он… слушал, даже не услышав ещё ни слова. — Ты часто бываешь здесь? — спросил он. — Нет. — Камесина обвела взглядом башню. — Я не люблю высоту. — Интересно. Я думал, ты выше всего. — А ты всё ещё веришь в клише. — Уже меньше, чем раньше, — честно признался он. — Ты разрушаешь все мои представления. — Не моя вина, что они были слабыми. Он усмехнулся и на миг замолчал. — Ты знаешь… — начал он, затем замялся, — я раньше думал, что ты просто надменная. Что ты наслаждаешься тем, как смотришь на всех свысока. — А теперь? — Теперь вижу: ты не надменная. Ты защищаешься. Камесина молчала. Ветер запутался в её волосах, и она даже не попыталась их убрать. В её груди было странное ощущение — будто туго натянутая нить, которая могла оборваться от одного неверного слова. — В моей семье не приветствовали слабость, — произнесла она вдруг. Медленно, будто проглатывая яд. — Нас учили держать спину прямо. Даже когда сердце в пепле. Особенно тогда. Сириус подошёл ближе. На этот раз он не говорил. Просто стоял рядом, чтобы она знала — он рядом. — Моя мать… — Камесина чуть прищурилась, вглядываясь в небо, — каждый день говорила мне, что чувства — роскошь. Что женщина рода Селвин должна быть льдом. Чтобы не сгореть. Сириус кивнул. — А мой отец кричал, что любовь — это слабость, которой Блэки не могут себе позволить. Я тогда хотел доказать, что он не прав… и стал тем, кем они бы точно не гордились. — Глупо, — сказала она, — идти наперекор ради мести. — А что, если ты не умеешь иначе? Камесина взглянула на него. В его глазах было что-то, что она не могла прочесть. Нечто знакомое. Одинокое. — Ты боишься? — спросила она. Он не стал делать вид, что не понял. — Иногда до дрожи. — Я тоже. Молчание. Неудобное, неуклюжее, почти болезненное. Они стояли близко. Слишком близко, как для тех, кто так старательно притворялся, что не замечает друг друга. Камесина опустила взгляд и на долю секунды прикоснулась пальцами к перилам — и к его пальцам тоже. Случайно. Неожиданно. Оба вздрогнули. Как будто небо в этот миг на миг раскололось. Сириус отступил первым. Сделал шаг назад, будто этот жест мог стереть всё. Камесина выпрямилась. — Пора. — Да. Они не прощались. Не обменялись словами, которые могли бы облегчить этот странный груз на плечах. Она ушла первой. Лёгкая поступь, гордая осанка. Как будто всё было под контролем. А внутри — дрожало. Он остался. Смотрел в небо, пока оно не потемнело. Что-то начиналось. И они оба это знали.