Глюк реальности

Золотые лучи солнца, пробивающиеся сквозь огромные витражи Судного зала, ложились на плитку длинными яркими полосами. Здесь было тихо. Слишком тихо после оглушительного гула Ядра. Я сидел на полу, тупо уставившись на свои коленки и судорожно сжимая ледяную кость. В башке крутилась одна-единственная, зудящая, как комар, мысль. Это не могло быть случайностью. Свет отрубился ровно в ту секунду, когда я решил что-то начать делать. Мир словно ткнул меня мордой в моё же дерьмо». Папирус у колонны наконец перестал хрипеть. Оранжевый огонек в его глазнице немного утих, но взгляд остался мертвым и тяжелым, как могильная плита. Он медленно оттолкнулся от камня и сделал один спокойный шаг в мою сторону, не убирая рук в карманы толстовки. — я ведь просил тебя только об одном, старшая, — его голос прозвучал на удивление тихо, без крика, но от этого спокойствия у меня внутри всё заледенело. — сидеть смирно. ничего. не. трогать. но тебе, обязательно нужно было показать характер и пойти поиграть в героя. без команды. без плана. И вот тут меня наконец прорвало. Страх, вина и эта дебильная несправедливость ситуации смешались в один агрессивный коктейль. Я резко вскинул голову, чувствуя, как лицо заливает краска злой беспомощности. — Да чё ты на меня вешаешь этот звиздец, Кальций?! — заорал я, резко поднимаясь с колен. — Я к твоему пульту даже пальцем не прикоснулся! Я просто вышел! Какого хера твоя хвалёная проводка полетела именно сейчас — вопросы к вашим строителям, а не ко мне! Я вообще пытался сделать как лучше! — «как лучше», говоришь? — его голос прозвучал тише обычного, но в пустом зале он отозвался гулким, зловещим эхом. — тогда давай я нарисую тебе картинку по фактам, раз у тебя проблемы с причинно-следственными связями. Папирус сделал еще один шаг вперед, и его тень от витражного окна накрыла меня целиком: -ты так сильно торопилась показать свой характер и покачать права перед Альфис, что бросила бронированную дверь бункера открытой. чисто механический засов, который никто снаружи не мог бы взломать цифровым кодом, остался распахнут настежь. и пока ты изображала из себя героя на мосту, мимо технического узла проходила плюшевая тварь по имени Тэмми. она всеми силами пытается протащить девку сквозь Ядро. она увидела открытую дверь, зашла внутрь и просто прыгнула на аварийный рычаг ручного сброса. и ей не нужны были коды, она их уже откуда-то знала. ей просто нужен был открытый доступ, который ты ей обеспечила. из-за того, что Тэмми дернула рубильник, щиты погасли. из-за того, что щиты погасли, девка устроила на мосту мясорубку. королевская Гвардия уничтожена. Альфис мертва. Папирус замолчал, в упор разглядывая меня своим тяжелым взглядом. На его костяном лице не было ни ярости, ни криков — только глубокое, леденящее душу разочарование. — наша проводка ни при чем, старшая, — тихо закончил он. — система была пуленепробиваемой. но ты решила, что ты умнее всех, нарушила приказ, бросила пост и фактически лично открыла ворота для мясника. Скелет сделал паузу, и в его шее раздался тяжелый, сухой хруст, будто кости едва выдерживали внутреннее давление. Оранжевый огонек в глазнице полыхнул с новой силой. — когда эта пушистая дрянь обрушила рубильник, ядро чуть не ушло в критический коллапс. нам не хватало еще взрыва реактора, а? мне пришлось бросить Андайн с её криокапсулой и вслепую, на чистой магии стабилизировать энергоблоки, чтобы нас всех тут на атомы не распылило. а пока я судорожно пытался пропахать логи на камерах и понять, какого хера вообще произошло, девка устроила резню. и знаешь, что на записях камер выглядело круче всего? ты. ты просто стояла там как гребаный истукан. ты даже не попыталась помочь Альфис, не пошевелила пальцем, когда человек её кромсал. Папирус в упор разглядывал меня своим тяжелым, разочарованным взглядом. — я выгреб остатки своей магии, чтобы выдернуть тебя из-под ножа в последнюю секунду, — тихо закончил он. — а теперь стою здесь и думаю: а нахрена я вообще это сделал? Папирус не дал мне сказать ни слова. Он даже не дал мне времени переварить эту лавину мыслей. Стоило мне только открыть рот, чтобы выдать очередную порцию злой защитной агрессии, как воздух между нами потяжелел так, что дыхание перехватило. Скелет засунул руку в глубокий карман своей оранжевой толстовки. С глухим стуком на блестящую плитку Последнего Коридора полетел мой старый нож, отобранный им после пожара у Маффет. А следом за ним, тускло звякнув барабаном, упал… револьвер. Тот самый, который я умудрился потерять еще в самом начале этого безумного путешествия. — ты ведь так отчаянно хотела свалить из нашего мира, старшая? — тихо, но с отчетливым лезвием в голосе произнес Папирус. — всё ныла про свои шмотки, про то, как тебе здесь всё чуждо. забирай. мне твой хлам без надобности. Он глубоко натянул капюшон на череп, полностью скрывая лицо в густой тени, и отвернулся. — проваливай. катись из нашего мира к чертовой матери, раз тебе так сильно этого хотелось. ты ведь умеешь прыгать по другим мирам? вот и прыгай. больше тебя здесь никто не держит. и спасать тебя здесь тоже больше никто не будет. Пространство вокруг скелета на долю секунды смазалось, и он просто растворился в воздухе. Без спецэффектов, без шума. Был — и нету. Я остался стоять в полном, звенящем одиночестве посреди огромного Судного зала, залитого косыми лучами заходящего солнца. Меня колотило так, что зубы стучали друг о друга, а дыхание перехватывало, будто мне в грудь забили бетонную сваю. В башке был полный хаос, а горло сдавила тугая, злая обида. Я посмотрел себе под ноги, где сиротливо поблёскивали металлом мои вернувшиеся шмотки. Пришлось нагнуться и подобрать этот «прощальный подарок». Нож я запихал в карман шорт — лезвие легло холодной полосой против бедра, заставляя кожу покрыться мурашками. Следом отправился револьвер. Полностью запихнуть его не вышло, рукоятка предательски торчала наружу, упираясь мне в бок, а кость я просто выкинул на пол. «Ну зашибись картина, — хрипло, со злостью прошептал я себе под нос, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Четырнадцатилетняя бледная девка в шортах, из которых вызывающе торчит огромный ствол, и с кухонным тесаком в кармане. Настоящий гроза района, блядь. Не хватало только банданы и пачки семок для полного авторитета. Бойтесь меня все, я иду грабить местный ларёк…» Я выдавливал из себя эту хрень просто на автопилоте, чтобы окончательно не взвыть. С трудом переставляя ватные ноги, я подошел к серой, слегка подлагивающей Звезде. Перед глазами выскочило полупрозрачное цифровое окошко интерфейса. Первую ячейку я даже не думал трогать. Там был сохранён мой самый первый мир, где я сдуру дал Сансу обещание выяснить, как бороться с Игроком. Возвращаться туда сейчас — пустым, ничему не научившимся и обосравшись в первой же АУ — было выше моих сил. «Представляю этот эпичный камбэк, — лицо перекосило в злой, уродливой гримасе, а в уголках глаз подозрительно закололо. — «Здорова, скелет, я тут ничего не узнал, зато по моей вине вырезали целое подземелье в соседней вселенной, можно я у тебя на диване пересижу?». Нет уж, спасибо, гордость дороже». Вторую ячейку, где всё ещё висело старое сохранение этого мира, я переписал, заменяя на новое. «Поздравляю, Тоха, ты только что успешно сохранил файл под названием «Всё просрано.sys«. Можешь взять с полки пирожок с прахом Королевской Гвардии». Я закрыл окошко и со всей дури ткнул пальцем в кнопку «Переместиться». Пространство перед глазами на мгновение замерло, а затем выдало строчку системного текста: Moving to the 04102015 timeline… Оглушительная, ослепительно-белая вспышка напрочь выжгла сетчатку. Мир вокруг вывернулся наизнанку, воздух с силой выбило из лёгких. Когда зрение наконец вернулось, я обнаружил, что стою на коленях, упёршись ладонями в гладкую плитку пола. Я растерянно огляделся, и вот тут меня наконец прорвало. Настоящая, бешеная, удушающая злость затопила сознание, а по щекам, размывая пыль Ядра, покатились горячие, злые слезы. Изменений словно не было вообще. Вокруг тянулся всё тот же бесконечный Последний Коридор, те же массивные жёлтые колонны и те же косые золотые лучи солнца, пробивающиеся сквозь огромные витражи. — Да вы издеваетесь… — сквозь слезы, срываясь на хриплый, бессильный шепот, выплюнул я в пустоту, размазывая грязь и копоть по лицу грязным рукавом. — Ну за что мне это всё, а?.. За что? Голову раскалывало от дикой боли, а из груди вырывался злой, тяжелый всхлип, который я уже просто физически не мог подавить. Защитная броня пофигизма не просто треснула — её размололо в труху. Мне было страшно. До одури, до панической дрожи в коленях одиноко. Я попытался выдавить из себя хоть какую-то привычную, дебильную шутку, чтобы перебить этот липкий ужас. Ну давай, Тоха, выдай что-нибудь циничное. Скажи, что этот золотой зал — отличный курорт, а ты просто прилег отдохнуть. Но мозг наотрез отказался генерировать юмор. Вместо этого из горла вылез какой-то уродливый, удушливый смешок, который моментально перерос в глухую, яростную лавину оскорблений в адрес самого себя. «Сука… какой же я дебил. Конченый, криворукий, бесполезный мудак», — мысленно орал я, до крови кусая губы. — «Решил поиграть в благородство? Захотел сделать по-своему? Малаца! Пять баллов, премию этому господину! Угробил к чертям собачьим всю оборону Ядра за две минуты. Тварь безрукая… Да пошло оно всё! И этот мир дебильный пошел нахрен, и эти скелеты с их многоходовочками, и я сам!» От этой бешеной злости на глаза накатила новая волна слез. И вот это взбесило меня ещё сильнее. Я ненавидел себя в этот момент так, как не ненавидел никогда в жизни. Какого хера я разнылся?! Я всю жизнь выстраивал вокруг себя забор из похуизма, косил под прожжённого циника, которому абсолютно на всё насрать, а сейчас сижу на карачках и размазываю сопли, как пятилетняя девчонка! Хотя стоп, я технически и есть девчонка… Да блядь! — Заткнись… просто заткнись и перестань выть, тряпка! — прошипел я сквозь зубы вслух, со всей дури ударив кулаком по гладкой плитке пола. Я отчаянно пытался силой загнать эти гребаные слезы обратно. Яростно, сдирая кожу до красноты, тёр глаза грязным рукавом толстовки, лишь бы заставить себя успокоиться, заблокировать этот позорный срыв. Но тело полностью вышло из-под контроля: плечи мелко дрожали, дыхание срывалось, а из горла вопреки моей воле всё равно вырывались рваные, судорожные всхлипы. Я сидел, задыхаясь от собственной ярости и бессилия, пытаясь склеить разбитые тормоза. И именно в этот момент, когда я был в самом жалком, разобранном и уязвимом состоянии, тишину коридора окончательно разрезал звук шагов. Шаги приближались со стороны тронного зала. Тяжёлые, медленные, гулко отдающиеся от золотых стен. Я судорожно шмыгнул носом, пытаясь хоть как-то стереть грязь с лица, и поднял полные слёз глаза, всматриваясь в золотистое марево галереи. Из глубины коридора медленно выходил высокий силуэт. Я сразу узнал этот прикид. Красные сапоги, перчатки… Ну привет, тот самый Папирус из первого мира. Главный громкоговоритель Подземелья, который вечно орал про свои спагетти и строил дебильные пазлы. Но сейчас он выглядел как-то дико. Поверх своего гвардейского костюма он нацепил старую синюю куртку Санса. Она была ему откровенно мала, едва нализала на плечи и смотрелась просто нелепо. В правой ладони скелет сжимал огромную, светящуюся оранжевую кость, а его глазницы были абсолютно чёрными — без единого намёка на привычные огоньки. От всей его фигуры веяло такой леденящей, тяжёлой тоской, что меня аж передёрнуло вопреки всей моей злости. Скелет резко затормозил в нескольких метрах от меня. Оранжевая магия на его оружии тускло мигнула. Он явно шёл сюда встречать какого-то опасного врага, убийцу с ножом, а увидел меня — грязное ничтожество которое сидит на полу и задыхается от собственной беспомощности. Магический дрын в его руке окончательно растаял, превратившись в блёклые искры. Папирус в упор разглядывал моё заплаканное лицо, и на его костяной роже промелькнуло такое искреннее замешательство, что вся боевая аура вокруг него моментально испарилась. Скелет сделал один короткий, осторожный шаг вперёд. Его голос, обычно крикливый, сейчас прозвучал на удивление тихо, растерянно и мягко: — Человек?.. Ты.. почему ты плачешь? Что с тобой случилось? Тебе плохо? Кто-то… кто-то причинил тебе боль? Пожалуйста, не плачь. Я… Я Великий Папирус, и я могу помочь тебе, если ты расскажешь, в чём дело! Вот эта его неуместная, дурацкая забота и стала последней каплей. Из-за меня весь мир в пепел превратился, а этот макаронный гений лезет ко мне с расспросами?! Вместо того чтобы оценить доброту, я врубил проверенную годами защиту — агрессивный наезд. — Да пошёл ты нахрен! — сипло, срываясь на злой писк, рявкнул я. Попытался резко подняться, но ноги предательски поехали по плитке, и я снова позорно шмякнулся на задницу. — Свали отсюда! Чё ты ко мне лезешь вообще?! Глаза разуй, придурок, кому ты помогать собрался?! Уходи, без тебя тошно! Просто отъебись от меня! Я пытался орать как можно жёстче. Я плевался ядом, швырял в него эти ругательства, надеясь, что этот длинный идиот обидится, развернётся и уйдёт, оставив меня наедине с моим позором. Но слова — это были всего лишь слова. Потому что пока мой рот извергал эту хамоватую чушь, моё тело продолжало меня сдавать со всеми потрохами. Моё лицо — было полностью перекошено от самой настоящей, удушающей боли. Из опухших глаз крупными каплями продолжали катиться горячие слёзы, оставляя грязные дорожки на щеках, плечи мелко дрожали, а из груди вопреки всем матерным тирадам вырывались судорожные, рваные всхлипы. Я выглядел как глубоко несчастный, загнанный в угол подросток, которого только что растоптали. И никакой ор, никакой напускной цинизм не могли этого скрыть. И этот Папирус… он всё видел. Он не обиделся на мат. Он не разозлился в ответ на оскорбления и даже не попытался перебить мой поток гадостей. Скелет просто стоял в паре шагов от меня, зябко кутаясь в маленькую синюю куртку, и смотрел на меня своими абсолютно тёмными, пустыми глазницами. До него дошло, что весь мой крик — это просто корявая, паническая попытка защититься. Под всем моим хамоватым бредом кричала чистая, глухая безысходность. Папирус медленно, с бесконечным терпением опустился на одно колено прямо передо мной, оказавшись на одном уровне с моим заплаканным лицом. Его большая костлявая рука в красной перчатке осторожно, едва ощутимо потянулась ко мне, но замерла в воздухе, словно он боялся напугать меня ещё сильнее. — Всё хорошо, человек… — тихо-тихо произнёс он, и в его голосе не было ни капли прежней крикливой глупости. Только безграничная, мягкая доброта монстра, который сам потерял всё, но почему-то всё ещё пытался спасти чужую израненную душу. — Можешь ругать меня, если тебе от этого легче. Я не уйду. Я вижу, как тебе тяжело. Пожалуйста… давай я помогу тебе встать. Я зло зыркнул на его протянутую ладонь в огромной красной перчатке. Гордость — дурацкая, фантомная гордость парня, который привык со всеми проблемами разбираться сам (или просто забивать на них хер), — колом встала в горле. Принять помощь от этого макаронного гения? Ну уж нет. Я дернулся в сторону, слабо оттолкнув его руку, и кое-как на карачках отполз назад, пока не уперся лопатками в холодный гранит желтой колонны. Подтянул колени к груди, утыкаясь в них лицом. — Отвали, сказал же… Сама встану, — процедил я, почти физически давясь женскими окончаниями в словах. Папирус не стал настаивать. Он не ушел, не обиделся, а просто тихо уселся на корточки прямо напротив меня, бережно поправив на плечах куртку Санса. — Я не тороплюсь, человек, — его голос звучал непривычно мягко, без капли той дурацкой восторженности, которую я помнил по первому миру. — Но я вижу, что твоя душа буквально кричит от боли. Что бы ни случилось там, откуда ты пришла… ты можешь рассказать мне. Великий Папирус умеет слушать. И я обещаю, что помогу тебе, чего бы это ни стоило. Вот эта его упрямая, непробиваемая доброта окончательно сорвала сдерживающий клапан. Внутри меня что-то с треском лопнуло, и наружу хлынула вся та грязь, злость и безысходность, которую я копил с самого момента своего гребаного перерождения. — Да что ты можешь, а?! Что ты вообще понимаешь?! — я резко вскинул голову, уже не пытаясь прятать мокрое от слез и копоти лицо. Оскорбления полетели сами собой, но уже не в адрес скелета, а на весь этот уродливый мир. — Как же меня всё ЗАДОЛБАЛО! Этот гребаный мир, эти бесконечные АУ, эти правила! Какого хера я вообще здесь оказался?! Я судорожно хватал ртом воздух, чувствуя, как внутри всё клокочет. — Меня все, сука, постоянно пытаются прирезать! С самого первого дня! То этот упоротый дебил с топором, то бешеная альтернативная версия со своими ножами, то безумные псы в лесу, то ебать твоя ебаные версии одна которая орёт про свои головоломки, а друга со своими чёртовыми нравоучениями!.. Все смотрят на меня как на мишень! Стоит мне просто появиться на горизонте — и у всех монстров как будто тумблер щелкает: «О, человек, надо его расчленить!» Да я жить хочу, просто жить, понимаешь ты?! Я яростно ударил кулаком по колену, переходя на злой, хриплый шепот: — Но самое паршивое… что я сам ходячая катастрофа. Какое-то проклятое недоразумение. Стоит мне сделать хоть шаг — и всё летит к чертям. Я ведь не хотел ничего плохого! В баре у Маффет… я просто… блядь! Просто поступил как настоящий эгоист, и я спалил к хренам всё здание, по приколу ради бухла! И когда пришла пора отвечать за свои действия… А я просто сбежал как последняя крыса, оправдываясь что паучиха сама виновата! И до этого — куча тупых, идиотских действий, лагающие статы, обещания, которые я физически не могу сдержать… Я всю жизнь был мудаком и эгоистом, которому на всех плевать, и надо было им и оставаться! Голос окончательно сорвался на рваный всхлип. Главная, самая тяжелая плита вины наконец придавила меня к полу, и скрывать её больше не было сил. — А сегодня… сегодня я впервые, понимаешь, впервые в жизни решил поступить не как эгоистичная тварь. Не ради себя. Не ради прикола. Мне было страшно до усрачки, но я поднялся по этой долбаной лестнице. Я хотел выйти к их Капитану, к этой Альфис. Хотел поговорить нормально, по-человечески, объяснить всё… Думал, возьму яйца в кулак, помогу им, сделаю хоть что-то хорошее по-своему! Я закрыл лицо руками, и сквозь пальцы снова хлынули горячие слезы. — И что в итоге?! Я просто забыл закрыть эту чертову бронедверь в бункер! Какая-то мелкая тварь зашла туда и рубанула все приборы! Свет погас, щиты упали… И Чара просто вырезала их всех. Всю Королевская Гвардию. Альфис… Она превратилась в прах прямо у меня на глазах, а я стоял там как тупой истукан и ничего не мог сделать! Весь их мир сейчас сгорает из-за моей «тупости и трусости»! Кальций меня возненавидел и вышвырнул сюда! Я убрал ладони от лица и в упор посмотрел на Папируса, задыхаясь от собственной ничтожности. Внутренне меня просто заживо жрала совесть. Вчерашний неадекват и грубиян во мне орал, что нужно немедленно закрыться, послать всех и забиться в угол, но эта новая, болезненная человечность внутри буквально выворачивала душу наизнанку. — Так зачем?! — с дикой, удушающей обидой выкрикнул я. — Зачем вообще пытаться что-либо делать?! Зачем стараться сделать как лучше, если у меня ничего, НИЧЕГО всё равно не получается?! Стоило мне впервые включить правильного мальчика — и вокруг сразу умирают люди! Да пошло оно всё… Я замолчал, обессиленно уронив голову на колени. Коридор снова погрузился в тишину, нарушаемую только моим тяжелым, прерывистым дыханием. Я ждал чего угодно: что он назовет меня дураком, что скажет, какой я криворукий, или просто промолчит, разочаровавшись в этой лагающей девке. Но Папирус сделал то, чего я ожидал меньше всего. Его большая рука в красной перчатке мягко, почти невесомо опустилась мне на макушку. Не как враг, не как судья — а как старший брат, который пытается защитить от бури. Скелет чуть наклонил череп, и его пустые глазницы, лишенные магии, наполнились какой-то бесконечной, мудрой теплотой. — Ты совершила ошибку, малая, — очень тихо, но твердо произнес Папирус. — И последствия этой ошибки ужасны. Ты имеешь полное право злиться на мир и на себя. Но ты ошибаешься в самом главном. Он чуть приподнял мое лицо за подбородок, заставляя посмотреть на него. На его костяном лице не было ни капли осуждения. — Ты говоришь, что ты плохой. Говоришь, что ты эгоист и мудак. Но плохим людям не бывает так больно от чужой гибели. Плохие люди не плачут из-за пыли на своих руках, и не рискуют жизнью, чтобы наладить отношения с Капитаном Гвардии. Ты пошел туда, потому что твое сердце — живое, даже если ты так не думаешь. И пускай всё пошло не по плану… Папирус мягко улыбнулся — той самой чистой улыбкой, которую невозможно было перепутать ни с чем: — А разве сама попытка сделать что-то хорошее… не делает тебя лучше? Я тупо смотрел на Папируса, чувствуя, как тёплая ладонь в красной перчатке едва ощутимо касается моих растрёпанных волос. В башке воцарился полный, абсолютный вакуум. Скелет чуть наклонил череп набок, и его пустые глазницы словно заглянули мне в самую душу. — Если ты уже попыталась сделать что-то, что должно было стать правильным… — Папирус говорить тихо, будто боялся спугнуть этот момент. — То, может быть… Великий Папирус думает, что тебе стоит попробовать вернуться и довести это дело до конца? Даже если сейчас кажется, что всё потеряно? Я замер, шмыгнув носом. Чего, блядь?.. Внутри меня поднялась целая буря из чистейшего, дикого удивления. Я ведь никогда в жизни — ни в том мире, ни в этом — так ни перед кем не выворачивался наизнанку. Да я вообще никогда в жизни так не ныл! Чтобы Антоха сидел на коленях, размазывал сопли по роже и исповедовался хрен знает кому? Да это сюр какой-то! «Ну точно, сука. Это всё это бабское тело, сто процентов! — я мысленно засыпал собственную гордость яростными проклятиями. — Снова чужой организм, девичьи гормоны, перепады настроения… В своей прошлой нормальной жизни я бы в гробу видал такие истерики. Накосячил? Да и хрен с ним, врубил режим «мне плевать» и пошёл дальше. А тут мозг просто плавится от этой грёбаной химии! Стоит только подумать о чём-то грустном, и у меня сразу краны срывает вопреки всей моей воле. Ненавижу этот таймлайн, ненавижу эти эстрогены!» Я яростно вытер рукавом последние слезы, чувствуя, как щёки горят от стыда. Но, несмотря на весь этот мысленный бунт против собственного тела, внутри меня сидело ещё одно чувство. И это было шоковое, обжигающее изумление от самого Папируса. Тот, кого я ещё пять минут назад считал эталонным дураком и ходячим Капслоком, сейчас сделал то, чего не делал никто в моей жизни. Он не просто выслушал мой поток матерных оскорблений. Он не обиделся, когда я послал его нахрен. Он… он меня поддержал. По-настоящему. Этот скелет, который сам явно переживал какой-то филиал ада, судя по куртке Санса на его плечах и тёмным глазницам, сейчас сидел передо мной и пытался меня замотивировать. Найти в себе силы. Вернуться туда, где я обосрался, и попытаться всё исправить, даже если шансов ноль из десяти. Я медленно опустил руки, исподлобья глядя на скелета. Хрипло выдохнул, пытаясь вернуть голосу хоть каплю прежней жесткости, но вышло всё равно как-то тихо и растерянно: — До конца?.. Да там… там всё в прах разлетелось, Папс. Ты не понимаешь. Что я вообще могу сделать против маньячки с пустым револьвером и чертовым ножом? Папирус мягко убрал руку с моей головы и поднялся во весь свой огромный рост, протягивая мне ладонь уже более уверенно. — Великий Папирус знает, что это трудно, — его голос снова обретал прежние, твёрдые нотки, но без капли раздражающего крика. — Но если ты не попробуешь, ты никогда не узнаешь, можно ли было всё спасти. Я верю, что ты сможешь. А теперь… давай, поднимайся. Нечего сидеть на холодном полу. Обсудим твой план. Я тупо посмотрел на его протянутую костлявую ладонь, а потом проигнорировал её. Опёрся спиной о колонну и кое-как, кряхтя и мысленно матеря свои слабые коленки, поднялся на ноги сам. Хватит с меня чужой жалости. Раскис, поревел — и хватит. — Никакого совместного плана не будет, Папс, — хрипло сказал я, натягивая капюшон пониже, чтобы скрыть опухшие глаза. — И твоей помощи тоже. Эту кашу заварил я сам, значит и выгребать её мне. Одному. Папирус удивлённо приподнял надбровные дуги, но промолчал, давая мне высказаться. Он ведь понятия не имел, какая у меня припрятана козырная карта. Скелет не знал, что я могу возрождаться. Он не видел лагающую серую Звезду у себя за спиной и не догадывался, что во второй ячейке моего интерфейса теперь намертво забито сохранение. «План у него, ага… — мрачно подумал я. — Мой план — это старый добрый метод тыка. У меня есть то, чего нет ни у одного монстра в этих чертовых мирах — бесконечные попытки. Да, мне придётся знатно огрести. Возможно, эта бешеная девка прирежет меня десяток, а то и сотню раз. Я буду сдыхать, ловить нож лицом, кричать от боли, но система всё равно вернёт меня обратно к точке сохранения. Я буду штурмовать этот сраный мир, пока не нащупаю хоть один правильный вариант. И подставлять под этот замес местного Папируса, который и так едва держится, я точно не стану». Я засунул руки глубоко в карманы, нащупывая холодную рукоять пустого револьвера, и на секунду задумался. В памяти всплыли безумные кадры из Ядра, которые я до этого не успел толком переварить из-за паники. Та Чара… когда она кромсала Гвардию, она ведь не выглядела счастливой. На её лице не было маньячной ухмылки, какая была у её копии из первого мира. Она выглядела… уставшей. И дико грустной. Словно её заставляли делать всё это против воли. И тут меня словно током шарахнуло. Я вспомнил Руины этого же мира. Вспомнил, как за мной тенью таскался полупрозрачный призрак Фриск, который загробным голосом пытался заставить меня кого-нибудь грохнуть. Фриск тогда знатно вынесла мне мозг, но в итоге отвязалась, поняв, что я слишком ленивый и токсичный кусок дерьма, чтобы становиться убийцей. «Подожди-ка… — шестерёнки в голове закрутились с бешеной скоростью. — Если Фриск бросила меня, потому что я оказался несовместим с её дебильными призывами к геноциду… она ведь просто пошла искать другую жертву? И нашла Чару. Получается, та девка с ножом — просто марионетка, которой крутит этот призрак Руин? Охренеть. Ситуация резко усложняется». Но тут же в башке всплыл другой логичный вопрос, от которого меня аж перекосило. «Стоп, а схренали Чара вообще поддалась этой Фриск? Что за бред? — я нахмурился, пытаясь сопоставить факты. — Я ведь отлично помню, как этот полупрозрачный летучий голландец таскался за мной по Руинам. Все слова Фриск ограничивались тупым: «Иди убей» или «Убей, или убьют тебя». Причём звучало это, мягко говоря, вообще неубедительно. Никакой харизмы, никакой нормальной аргументации — просто заезженная пластинка, которую хотелось выключить чисто из-за уныния. Я этот бубнёж вообще всерьёз не воспринимал. Так почему местная Чара так легко развесила уши и побежала вырезать Гвардию из-за банального «убей-убьют»? У неё что, своих мозгов в черепушке нет, или Фриск нашла какой-то другой, особый рычаг давления?» Это было странно. Очень странно. Но думать над психологическими травмами местной Чары времени не было. Надо возвращаться и выяснять всё на месте. Значит, надо возвращаться. Пытаться перехватить её, заблокировать, да хотя бы просто поговорить и выяснить, что за чертовщина там происходит. Но перед самым шагом к Звезде в моей голове всплыла ещё одна мысль. И от неё мне захотелось со всей дури приложиться лбом о ближайшую колонну. «Блять, Тоха, какой же ты идиот… Ты собрался с ней РАЗГОВАРИВАТЬ? Серьёзно?! Каким образом?! Она же, мать её, местная, а значит — шпарит на чистом английском! А я? Весь мой словарный запас — это «Лондон из зэ кэпитал оф Грейт Британ», пара дебильных фраз из голливудских боевиков и «хэндэ хох». Блять, это не то… Как я буду её переубеждать? На пальцах объяснять: «Слышь, систер, донт килл монстерс, лэтс дринк бир»? Да она меня пришьёт чисто из жалости к моему произношению!» Это было одновременно смешно и максимально паршиво. Мало того, что мне предстоит драка с ходячим терминатором, так ещё и переговоры обещают стать лингвистическим кошмаром. Я глубоко вздохнул, развернулся спиной к застывшему в недоумении Папирусу и сделал решительный шаг в сторону пульсирующей Звезде. — Спасибо за все, Папс, — бросил я через плечо, чувствуя, как внутри вновь разгорается что-то теплое, словно подталкивая меня вперед, — Пожелай мне удачи. Она мне, сука, очень сильно пригодится. Я протянул руку к серому сиянию, которое не пропало, несмотря на перемещение в другой мир. Пора было возвращаться в ад и исправлять собственные косяки.