Константа

В волосах запутался мягкий тёплый свет настольной лампы и остатки насыщенного дня, что медленно скатывались на плечи приятной тяжестью каждый раз, когда он ворошил пряди, пропуская их через пальцы со вздохом, пожалуй, преувеличенного облегчения. Не получилось бы сказать, что день отличился особенной напряжённостью, состоял из тяжёлых тренировок, трещащих звуков перегретой к концу вечера аппаратуры или саднящего чувства в горле от раскалённых связок, но между тем наконец расслабиться, растянувшись на постели наглядным свидетельством последствий недюжинной усталости, ощущая, как долгожданная возможность отдохнуть, – даже не столько физически, сколько сверх меры нагруженной головой, – липнет к коже, отталкивая любое желание заниматься каким-либо делом в, по крайней мере, ближайшие часы, и получалось среди рационального "тишина", долгожданно возведённого в степень "наконец-то", сполна прочувствовать, что прошедший день таким уж напряжённым может и не был, но вот последние месяцы – определённо. Он не считал минуты до того, как окажется в пределах выделенной им комнаты, не то чтобы думал об этом весь день и в голове вовсе не скрежетали навязчивые мысли о скорейшем конце этого дня, честно, вовсе нет. Хотя бы потому что так или иначе голова была занята чем-то совсем иным, даже если сейчас вектор размышлений, весь день катящийся по одной наклонной некоторого небольшого беспокойства, в конце кульбитом шлёпнулся о скользковатую поверхность не навалившейся, конечно, но так притворно по-дружески слегка прислонившейся к плечу усталости, от которой предпочтительно и в идеале было бы пренебрежительно отмахнуться, растёкшись в бесформенную кляксу без чётких очертаний мотивации лишний раз шевельнуть мизинцем – после подобных мыслей Акито предпочёл демонастративно-показательно непринуждённо-наплевательски игнорировать прослеживающиеся сходства этой самой кляксы с отражением в потухшем чёрном экране телефона, потерять который под подушкой хотя бы, скажем, на пару ближайших часов звучало как выгодная и довольно перспективная инвестиция в собственное душевное спокойствие: он усмехается самому себе даже не от абсурдности забавной мысли, а, скорее, её детской наивности, ведь если от многочисленных звонков с расспросами, насквозь пропитанными ну из ряда вон выходящим любопытством, в которых по большей части менялось лишь одно – имя абонента на экране и голос по ту сторону, с какой-то закономерной периодичностью сменяющийся то сестрой, то матерью, его не спас даже с десяток тысяч километров, умещённых в расстоянии, то плотный слой из пуха, перьев и прочих инфантильных примесей под его головой подавно не станет существенной преградой чужому беспокойству. Комнаты, впрочем, были действительно симпатичными, и на секунду даже закрадывается приятная такая мысль, что есть в этом что-то, имеющее свойство располагать несмотря на всю свою непривычность, – строгие углы планировки упирались в визуальное восприятие не сказать, что слишком сильно, но достаточно ощутимо, чтоб от вида высоких потолков хотелось сконфуженно потереть затылок, – даже больше, чем номера здешних отелей, которые были их изначальным остановочным пунктом назначения. Акито не мог сказать, что когда-либо был поклонником подобной вылизанной учебно-просветительской атмосферы, и всё-таки ему всегда были ближе более практичные интерьерные заморочки, процентов так на девяносто состоящие из полок и крючков, ящиков и грамма чистой вкусовщины, надёжно так придерживающие то, что хранить действительно хотелось. Впрочем, лёгкое сходство с тем, что ему приходилось мельком видеть на фоне большинства видеозвонков с Тойей между делом – монотонное, признаться, элегантное в своём минимализме пространство в первый раз заставило уголок губ нервно дёрнуться от того, насколько в действительности это было. Приятно ожидаемо. Возможно в этом была доля причины, по которой сейчас, сидя за столом, мягко очерченный тёплым светом лампы, он выглядел так естественно и гармонично, будто бы на своём обычном месте. Он наблюдал за тем, как размеренно, с лёгкой задумчивостью в чертах Тойя водил рукой по строчкам на разложенных листах, как изредка его брови опускались, глаза щурились, а уголки губ, будто бы сами собой, легко, едва заметно поднимались, последними штрихами укладываясь на выражение его лица молчаливой лёгкостью. Они обменялись лишь парой слов с момента, как вернулись в общежитие, но по приятно шероховатой, почти бархатной атмосфере, что царила сейчас в комнате, хотелось с упоением провести рукой, разгладить, уцепившись за ощущение. Возможность смотреть на расслабленно опущенные плечи и непринуждённые взмахи карандашом оставляла на общем настроении ровные линии, в пределах которых всё это казалось правильным, улаженным. Разложенным по полочкам. – Что пишешь? Всё же Акито спрашивает. Разве может не спросить? Даже если сейчас, признаться честно, интерес смутен, сточен влиянием тихого уюта, тревожить который он не видел никакой необходимости. Тем более когда наконец удалось его прочувствовать без лишнего беспокойства. Глухое волнение от мысли о том, что одно неверное слово могло спугнуть казавшуюся хрупкой в моменте идиллию, неприятно заскреблось где-то в районе сердца, но было слишком незначительным, чтобы обращать на него особое внимание. С другой стороны, Акито давным-давно понял, что надеяться на лучшее, теша себя удобным "показалось" – заведомо проигрышный вариант, если речь идёт о Тойе. Возможно, в связи с некоторыми когда-то глаженными против шерсти обстоятельствами Акито был чересчур чувствителен к любым эмоциональным переменам в нём на уровнях от низкочастотного до молекулярного, остро воспринимая любой потенциально печалящий фактор раньше, чем Тойя вообще примет его во внимание. В целом, вероятно, это было к лучшему, ведь чем позже это случится – тем выше шанс, что Акито успеет присечь заразу на корню. Но в этот раз едва ли это было возможно, так что деться куда-то от зудящего чувства было, скажем... Сложновато. Как и перестать обеспокоенно наблюдать, впитывая любую мелочь. – Ах, это... – Он поднимает голову, рука замирает на листах, рукавом сокровенно прикрывая написанное. Невольно Акито слегка приподнимает голову с подушки, почти чувствуя, как нет-нет, да тычет в бок это лёгкое, но любопытство. Справедливости ради, ему действительно хотелось узнать, чему там Тойя так нежно улыбался. – Решил записать мелодию, которую сегодня играли студенты консерватории на импровизации, заодно немного её подправил. – Взглядом он вылавливает лёгкое, короткое движение, с которым Тойя проводит указательным пальцем по последней записанной строчке, и Акито почти поверил в то, что ноты возможно приласкать. Да, музыка, что они услышали сегодня, была замечательной. Нет, она была поразительной, той, что заставляет горло сжиматься от желания петь ей в унисон, следовать за звуком, что толкает в спину, как попутный ветер. Та музыка, которую обычно называют хорошей. И хотя Акито не считался с теми, кто делил её на приемлемую и не очень, он бы соврал, сказав, что это не было действительно высоким уровнем мастерства. То, что это была чистая импровизация, поспевающая за голосами вне зависимости от направления развития мелодии, всё ещё с трудом укладывалось в голове, даже если, будучи уличным исполнителем, ты сам с этим понятием всегда находишься на короткой ноге. – Было бы славно довести её до ума. Эту песню... Было бы жалко не спеть когда-нибудь ещё раз. Акито задумчиво, но согласно мычит что-то в ответ, подкладывая ладони под затылок и переводя взгляд куда-то вверх, и всё же не может сдержать радостной улыбки облегчения. Слышать от Тойи нечто подобное было предсказуемо, но оттого не менее приятно, осознание этого словно ослабило перетянутые нервы, наконец позволяя окончательно выходнуть всё скопившееся внутри напряжение. Ещё с того момента, как они, стоя в аэропорту, обсуждали предстоящий перелёт, с того момента, как речь, споткнувшись, вдруг зашла о старшем брате Тойи, Акито не мог стряхнуть с себя улёгшееся плотным слоем беспокойство. Его семья всегда была вопросом достаточно деликатным, обточенным со всех неудобно выпирающих углов так, чтоб можно было относительно спокойно уместить в сознании аккурат по форме и без излишнего дискомфорта. Вот только работала такая схема лишь в состоянии статичном, до тех пор, пока никто не устраивал кощунственной тряски хрупко сложенным друг на друга обстоятельствам, выстроившимся в личное восприятие имеющейся обстановки. Одним делом было доверять чувствам Тойи, его ощущениям, словам, хоть зачастую и готовым оправдать кого угодно, абсолютно другим – доверять грубым граням, иной раз встающим поперёк терпения, однако перешагивать через них было, как ни посмотри, не его задачей, скромный нарратив о которой, раз уж на то пошло, у Акито был не из лучших. Тем не менее всё, чем он мог оперировать – это полный скепсиса взгляд и молча положенная на подлокотник в самолёте ладонью вверх рука. Восторга от невзначай устроенной вакханалии в нём было немного, однако сейчас в общем и целом впечатления несколько сгладились, заставляя колковую механику его нервной системы несколько ослабить натяжение. – Взять отсюда на память песню звучит не так уж и плохо. Отлепив взгляд от потолка, Акито ободряюще улыбается вдогонку собственным словам, замечая, что Тойя отвечает ему тем же, смешком настолько тихим и сдержанным, что тот тает в воздухе, едва долетая до ушей. Его палец ровно выстукивает по листу, пока глаза бегают где-то между строк, без слов бегло читая записанное, и Акито узнаёт этот ритм, скомкав остатки своей способности внимательно вникать и вылепив из неё нечто вроде старательной концентрации, пытается выловить каждое изменение, что мог внести Тойя. Акито всегда хотелось слышать и слушать его, и речь шла не только о словах. Но и о том, какую часть себя Тойя оставлял в песнях, к которым прикладывал свою умелую руку. – Потрясающие они всё-таки ребята. – Да. Действительно потрясающие, Тойя прекрасно это понимал и не мог не согласиться. Тяжело было охарактеризовать как-то иначе игру, что им довелось услышать, и пусть он не особо разбирался в духовых и ударных, но то, как тонко и с изяществом дребезжали струны и друг за другом опускались клавиши было достойно восхищения. Нота за нотой, причудливо рассыпаясь в аккомпанементе чётко движущихся рук, срастались в цельные партии, подгоняющие друг друга, мерцали в единстве композиции, пока где-то между секундой и терцией что-то необъяснимо знакомое заставляло вздох застрять в горле до тех пор, пока рядом не послышались знакомые мощные голоса. Кончики пальцев потом подрагивали, и нервные движения вторили сбившемуся дыханию, пока в груди что-то опаляюще жгло. Очень, очень знакомо, он уже видел нечто подобное, уже испытывал этот благоговейный мандраж, не имея понятия о том, как сверкают восторгом глаза. Это напоминало Тойе то, между чем он невольно проводил пунктирные параллели, когда слушал воодушевлённые рассказы Акито о RAD WEEKEND: тогда с тяжестью и неохотой, сейчас – с приятной, ветхой ностальгической тоской. Возможно именно поэтому мужчина, назвавшийся близким другом его отца, так горько ему улыбнулся. Возможно поэтому сказал то, что сказал, даже если Тойя в тот момент не совсем понял весь смысл его слов. Даже если думал, что не понял, но смутно ощущал то что имелось ввиду. – Прости, я сказал что-то не то? – На лице снова проступает некоторая доля беспокойства, и Акито приподнимается, садясь на кровати, будто это делало его хоть немного ближе к сидящему за столом Тойе. Но тот лишь покачал головой, будто в эту мягкую улыбку Акито мог безоговорочно поверить, не имея права усомниться в заверениях. Действительно ведь мог, и всё же он перестал выглядеть так, будто готов вскочить с постели в любой момент, настороженный выдох – всё ещё выдох, и он кривит брови в ожидании того, что Тойя скажет хоть слово, хоть как-нибудь объяснится, прекратив щекотать его только остывшие нервы своим неоднозначным молчанием. А ведь ему только недавно начало казаться, что они избавились от этой пресловутой немногословной проблемы, вечно бьющего по ногам камня преткновения. Тойя в ответ смотрит почти виновато. "Почти" – потому что на его сдержанную улыбку блики от света лампы ложатся отблесками ласковой усмешки, и Акито прекрасно это видит, но милостиво спускает с рук, стараясь унять норовящий дёрнуться глаз. Только ему. Только для него. И только зная, что в конце концов всё равно скажет. – Нет, всё в порядке. – Поднимая листы со стола и формируя из них в руках ровную стопку парой лаконичных движений, следующий его взгляд крадёт одна из записанных строк, такой, что Акито едва не оказывается в шаге от того, чтобы не поверить ни единому его слову. Тойя словно это чувствует, откладывая исписанную бумагу в сторону. – Правда. Просто подумал о том, что, возможно, Лойд-сан был прав. То, что этот ответ был довольно исчерпывающим, не сделало выражение лица Акито проще, но выжидающая хмурость моментально исчезла. Многое объясняло, но не значит, что на душе от этого становилось легче. Невольно он пожурил себя за то, что случайно поворошил то, к чему другим старался не позволять даже притрагиваться, но почти сразу мысленно отвесил себе отрезвляющую затрещину – думать, что он был причиной такого состояния Тойи было как минимум... Грубо. Он не хотел смотреть на всё это так поверхностно, когда уже доводилось пытаться коснуться дна рукой, отчаянно стараясь понять, что творилось у Тойи в голове, поэтому очередное извинение Акито проглотил вместе с остальными тоскливыми мыслями на этот счёт. Это явно не было тем, что сейчас было необходимо. Тойя ведь и сам всё прекрасно понимал. И он вовсе не был намерен вгонять этот разговор в подобную холодящую атмосферу, и всё же Акито так крепко вцепился в малейшее изменение в его поведении, тем не менее, держа хрупкий момент так бережно и терпеливо, что Тойя ничего не мог с собой поделать, улыбаясь ему так обнадёживающе и... Благодарно. Верно, это было, пожалуй, самым подходящим словом, если описывать чувство, что он испытывал сейчас, погружаясь в мысли, которых так долго избегал, и которые, несмотря на то, как пугающе звучат, больше его совсем не беспокоили. Мучившие когда-то "если" под влиянием пережитых перемен давно превратились в "смогу", и цепляющаяся за края одежды неуверенность в какой-то момент, осев и поникнув, осталась где-то позади, возможно лишь изредка напоминая о себе оставшимися въевшимися пятнами, на которые он смотрел с теплотой. Когда-то Мику сказала ему перестать относиться к себе так критично, прекратить винить за то, что когда-то уже было сделано. Тогда это показалось Тойе почти невозможным, сейчас он с осторожностью перебирал в памяти те моменты без страха вернуться к ним, дотронуться, вспомнить. И даже если он всё-таки признается, что в тот момент там, у консерватории, глядя на филигранные движения рук студентов он видел в них такие знакомые отблески почти болезненного профессионализма, которым когда-то до беспамятства восхищался, как ни посмотри, добровольно теряя себя в бесконечных отыгрышах одной и той же композиции до тех пор, пока даже в мучительной горячке в голове набатом стучали выставленные такты метронома, пока само существование музыки не вводило в неподдельное возмущение детский измученный ум, всё же он продолжал искренне любить её, более того не отрицая; даже если он ловил себя на мысли о том, что мог быть на их месте, сложись всё по-другому, но, даже осознав всю глубину этой любви, он всё равно не хотел бы, чтобы что-то изменилось в том, что он имел сейчас, чего достиг. – Всё же я похож на своего отца. – Тебя это расстраивает? Тойя качает головой, его улыбка ничуть не оттеняется печалью, и это позволяет расслабиться настолько, чтобы плечи наконец опустились. – Раньше расстроило бы. Возможно, я бы даже разозлился. Скажи ему кто-то год назад, что он так напоминает своего отца, и Тойя не нашёл бы себе места в попытках понять и отыскать любое сходство, чтобы выдрать его с корнем, будь оно плохим или хорошим – соскрести всё под ноль, добраться до ничем не тронутого слоя собственной личности, чтобы в конце концов с запозданием понять, что в попытках вывести любое напоминание о прошлом он лишь исцарапал собственную душу, игнорируя её проливные слёзы, предпочитал выкладываться на полную, даже если в никуда и без толку, главное, что сбежав от упрёков семьи, от классики, от самого себя. В такие моменты Тойя понимает особенно отчётливо, как благодарен Акито за всё то, что он для него сделал, лелея растекающуюся в груди светлым теплом привязанность. – Но сейчас – нет. Думаю, я даже рад. Акито сглатывает, и от желания начать почти кричать становилось жарко. Да, они многое узнали в этой поездке, и он сам словно смог посмотреть на отца Тойи под другим углом, узнав о его прошлом, что уж говорить о самом Тойе, но... Его возмущению не было предела, и что-то внутри, вскипая, грозилось вот-вот перелиться через край. Тойя ведь всегда был таким, не конкретно сейчас, не вчера и даже не треклятый год назад, и всё то время, что Акито его знал, и, он уверен, задолго до их знакомства всё было абсолютно также. Дело было совсем не в том, что Тойя изменился, стал лучше или начал любить музыку сильнее – он всегда был предан ей до последнего спетого слова, в каждом касании к клавишам пианино, что когда-то видел Акито, – он впитывал нутром каждое движение, почти физически ощущая кроющуюся в этих прикосновениях бесконечное уважение и обожание, и искренне не мог понять, как это могло заслуживать хоть одного упрёка, хоть одного замечания о недостаточно чувственной передаче всего того, что мог заложить в мелодию композитор. Дело было не в том, что в этой трепетной любви Тойя похож на своего отца, не в том, что тот в конечном итоге якобы оказался прав. А в том, что Тойя сам пришёл к этому, своей собственной дорогой, что проложил себе самостоятельно, выбрав иной путь. Даже если он ошибался, даже если оступался, даже если иногда всё казалось ему в корне неправильным и ноги сковывало навязчивое желание повернуть назад – он делал это сам, повернувшись к осуждению своего выбора спиной, как бы сильно не било в эту спину едкое чувство вины за совершённое. И Акито так чертовски гордился им. Ничего, кроме того, что Тойя стал сильнее и увереннее в себе, в нём не изменилось, и Акито действительно искренне возмущал тот факт, что когда-то он мог сомневаться в своей любви к музыке, что мог в лицо ему сказать, что не уверен в силе своих желаний, когда сам смотрел на него горящими глазами, слушая его рассказы о том легендарном вечере – тогда Акито не мог понять, о чём в тот момент думал Тойя, но блеск в его глазах отражался настолько чётко, что на секунду ему почудилась возможность увидеть себя со стороны, такого восторженного и горящего энтузиазмом тренироваться в поте лица ради своей мечты. Тойя всегда был собой, а потому Акито не верил в это сходство также, как не верил в те сказанные когда-то с притворным отвращением к их общей музыке слова. – Старик может и преуспевает в количестве опыта, но в любви к музыке ты ему никогда не уступал. Дело не в том, что ты неправильно его понимал, а в том что ваша любовь абсолютно разная. Возможно Акито переборщил с попытками звучать спокойнее, чем он есть на самом деле, потому что сиплое бурчание заставляет Тойю, спустя добрых пару секунд ступора, тихо, но заливисто засмеяться. Может Акито и прав, может, так оно и есть. Может его злость от пренебрежительных слов кипела в нём не от желания, бунтуя, идти всему наперекор, даже если всё ему было предписано изначально этой патологической тягой к музыке, не от того, что от незнания он не понимал и не хотел понять того, что пытался донести отец. – Какими бы ни были причины, я никогда не пойму его неприязни к другим жанрам. Даже если он хотел для тебя лишь лучшего. Такие простые слова, но разве пришёл бы он к ним когда-нибудь самостоятельно, если бы Акито когда-то не взял его за руку? Тойя уже давно перестал думать обо всех этих "если", не видя никакого смысла растрачиваться на них, когда впереди мерцало их общее будущее.