Ты (не) первый

«Найс» был один из. Отрекся от настоящего имени так давно, что уже и забыл. Идеал-идеал, воплощение — вера. Люди в е р я т, даже не подозревая, что их лучший всего лишь манекен, подрезанный там, где нужно, тряпичная кукла с заплатками, напичканная хер пойми чем. Ради блага, спасения, как ему говорили изначально. Улыбайся. Разводи руки в сторону после очередного триумфа. Притворяйся, даже если плохо. Терпи, сжимая кулаки до хруста. Потому что ты — их герой. Людям нужно верить хоть во что-то, такова их сущность, скитающаяся по бренному миру и надеющаяся увидеть лучик солнца в непроглядной тьме. Да только спустя сотни реклам, интервью и красных дорожек «Найс» наконец-то понимает одну простую истину — это всё блядское шоу. Вокруг культа веры строят стены рекламных компаний, выписывают штрафы за «неподобающее поведение», гоняют от одной камеры к другой в перерывах от спасения обычных смертных. Таких же, как и «Найс» когда-то. Его подобрали на обочине, мокрого и грязного, не видящего ничего кроме своих ободранных ладоней, а затем дали кров, костюм и новую личность. Приручили к своей ладони очередного пса, нарекая уже существующим героем. «Воссоздать всегда сложнее, чем сломать» — он отчего-то уверен, что менеджер заучила эти слова, как мантру от собственной боли. Словно матерь, теряющая сына и так старательно пытающаяся отыскать его в других. «Найсу» тоже было её жаль — в конце концов, все они лишь марионетки без собственной воли. Он возвращался домой, стягивая с себя плащ, и плюхался на кровать уставший — Луна смиренно лежала рядом. Всегда. Не дышала даже, быть может, беззвучно ревела, пока её пальцы дрожали от холода пустой квартиры. Они никогда не разговаривали о прошлой жизни, хотя да что уж — за пределами камер «два возлюбленных героя» разговоров в принципе не вели, лишь смиренно существовали рядом. Это ведь тоже часть шоу для публики. Когда цвет глаз наконец полностью сменился с зеленого на аквамариновый, а пряди больше не приходилось обесцвечивать, внутри всё разрослось цветами ликориса. Спина крепла — осанка прямая, и-де-аль-на-я, руки — пластичны и гибки. Шагал он размеренно и медленно, словно заводная кукла, укладку подправлял левой ладонью, а правую держал за спиной. А затем случайно встретил её. Эфемерную, гневную и боязливую — сильна, но по-своему, «Найс» же рядом с ней был до смешного слабым. Она не верила в него. Казалось, ни в кого и ни во что не верила, лишь сжимала в объятиях украденный хлеб, да бутылку воды, ибо не смей, сука, прикасаться. «Найс» знал её. Помнил голодающий, исчерпывающий взгляд, который раньше рядом с ним становился чуть мягче. Помнил спрятанную улыбку и слова «я для тебя тоже прихватила, лови». Они росли вместе — после «Найс» испарился, оставив прошлую жизнь где-то за гранью души. Сейчас же — не может вымолвить ни слова, лишь сжимает чужие плечи и рыдает навзрыд, ибо устал. Всхлипы и вздохи — она молчаливо, непонимающе принимает их всецело. Осколки карнавальной маски падают на мокрый после дождя тротуар. Рядом никого, но менеджер совсем скоро точно кинется на его поиски. — Почему ты… А «Найс» не мог. Просто не мог рассказать. Он подчинился правилам, склоняя голову и возводя их в абсолют — подписал контракт чуть ли не кровью, слёзно пообещал не раскрывать правду никому никогда. Даже ей, которую отчего-то решил оставить позади. — Прости меня. И она вздыхает так, будто осознаёт, за что именно «Найс» (для неё просто Найс) извиняется — смотрит высечено, пробираясь взглядом под кожу. Аморфно, испытующе горят ниточки, связывающие реальность — красные, словно кровь. А затем уходят. Оба. Так будто ничего не произошло, ничего не поменялось, ничего не сломалось. Она возвращается в свои развалины с дырявым потолком. «Найс» же идёт на крышу, улыбаясь пустоте.