Если бы

      Если бы бабушка не привела тебя тогда, мир стал бы совсем другим. Пустым и бессмысленным. Я назвал свое имя, и ты ответила, что не запомнишь его.       Тогда я сказал, что напомню, когда забудешь.       Меня зовут Калеб, и я твой сводный брат. Я буду тем, кто подует на детские коленки, когда побежишь слишком быстро и упадешь; буду тем, кто смахнет травинки с ранки; тем, кто поцелует ссадину; тем, кто рассердится на бабушку вместе с тобой, когда тебя накажут. Помнишь — я держал руль велосипеда, чтобы ты не грохнулась, и ты неумело и с трудом крутила педали? Маленький мальчик поклялся себе, что ни за что и никогда не даст тебе упасть. И пусть больше никаких поцелуев в черные синячки — я оторвал от сердца невинное прикосновение губ к коже.       Ты называла меня эгоистом, но ты ошибалась, мелкая. Ради тебя я готов отказаться от многого.       Уже тогда я выстроил крепость вокруг тебя. Помнишь? Из одеял и подушек. Ты приносила охапку плюшевых игрушек, а я — фонарик, чтобы уберечь тебя от тьмы. Ты всегда говорила за мишку, а я — за дракона. Дракон говорил глупости, но ты все равно смеялась. Ты смеялась, и я говорил больше глупостей, чтобы ты смеялась больше и громче. Твой смех сделал что-то странное со мной. Острая и шипастая искра начинала колоть грудь, и я плакал ночами от непонятной тогда боли.       И до сих пор плачу, только уже все понимаю.       Мы много рисовали вместе. Ты придумывала героев, а я врагов. Ты рисовала зверей, я — лес. Ты рисовала солнце. Я вычерчивал стены вокруг светила.       Тогда мы еще не знали, что это про нас.       Если бы ты сказала, что любишь груши, я бы забыл про яблоки. Честно говоря, я и яблоки люблю не особо: но ты попробовала яблочный пирог и сказала: «Очень вкусно, Калеб». Ты, маленькая язвочка, похвалила меня. Сидела, болтая ножками, — и похвалила. Я научился резать тонкие дольки, научился стучать ладошкой по старому ситу, чтобы сахарная пудра ложилась ровно, как снежок. «Очень вкусно, Калеб», — прозвучало всего один раз за всю нашу жизнь, но я так старался услышать это снова и снова. Я был слишком мал, а ты еще мельче, я не понимал, как говорить о таком большом чувстве, которое не помещалось во мне, поэтому просто учился тонко резать на дольки не очень-то и любимые яблоки. Ранил неумелые пальцы ножом, наказывая их за неуклюжесть, оборачивался к тебе, улыбаясь, а ты хмурилась, ожидая пирога.       Я до сих пор не умею говорить. Я умею резать яблоки тонкими дольками.       Помнишь, как делили наушники на двоих? Ты слушала музыку и засыпала первой, а я слушал твое дыхание. Смотрел на дрожащие во сне ресницы и не понимал, что за чувство растет во мне, но знал: если бы тебе снились кошмары, я бы смог защитить. От тебя пахло мармеладом и газировкой.       У тебя появлялись вещи: сережки с блестками, брелочек в форме сердца, розовый бантик, который ты хотела. Ты никогда не спрашивала, откуда они, а я никогда не признавался. Но ты улыбалась.       Ты давно все выбросила. Но я все равно каждый день выбираю тебе что-нибудь. Мысленно брожу между прилавков и ищу розовый бант.       Если бы ты знала, кто запер тебя на чердаке, ты бы оттолкнула меня. Поэтому я промолчал. Увидел залитое слезами лицо, прижал хрупкое тельце к себе, чувствовал, как ты испуганно дышишь. Проклинал себя — но здесь ты находилась в безопасности, мелкая. Помнишь тех парней, которые всегда обходили тебя по другой стороне дороги? Но до этого они толкали тебя, пока я не вмешался. Я запер тебя на чердаке, где нет ничего, кроме мрака, и просто разбил лица этим тварям. Ты до сих пор считаешь, что это бабушка наказала тебя. Пусть так и будет, потому что ты возненавидишь меня. Ты стала бояться темноты, и я подолгу сидел у кроватки, пока ты не начинала дремать, держа тонкую руку и перебирая детские пальчики.       И я бы запер тебя на чердаке снова.       Мы все делали вместе, даже чистили зубы. Я — неуклюжий подросток, злой, заспанный. Ты — в пижаме со звездами, светишься, как комета. Иногда я нарочно двигал щеткой в такт с тобой, иногда — специально наоборот.       Иногда я притворяюсь, что ты есть хотя бы в отражении.       Такая мелочь. Мелочь… Мелочь росла, и из мелкой ты превращалась в девушку. Я стал все реже слышать «Калеб, смотри!», «Калеб, входи!» или «Калеб, хватит!», и я не отвечаю «Просто верь мне, мелкая». Ты просто больше не веришь моим словам. Не спрашиваешь, правда ли, что снег холодный, а солнце горячее. Ты споришь. Упрямишься. Это нормально. Это правильно. Только я больше не твой компас, не ориентир на истину. Я приходил помогать с домашкой и натыкался на закрытую дверь. Ты стала запираться на замок. Я понял: теперь я гость. Раньше ты рассказывала все: кто обидел, что приснилось, кого нарисовала, где болит. У тебя появился дневник с замочком. Наверное, бумага стережет секреты лучше, чем я. Ты отвечаешь на любой вопрос «Неважно», хотя тебе есть что сказать — просто уже не мне.       Однажды я поинтересовался, что за песня играет в наушниках. Ты сказала: «Неважно».       Я слушал ее потом три раза подряд.       Ты впервые пришла с синяком на шее. Не сказала откуда; я не спросил, я боялся узнать, я не знал, что хуже: слушать от тебя детали первой влюбленности или видеть, как ты прикрываешь засос рукой.       Я стал тенью, следующей за тобой. Я слишком поздно заметил, что ты даже не оборачиваешься.       Видеть, как ты растешь, невыносимо.       Ты вдруг — взрослая. Без разрешения. Без предупреждения. Если бы я знал, что это случится так быстро, я бы нарочно толкал тебя на асфальт, я бы бросил руль велосипеда, чтобы ты оцарапалась до крови, и бесконечно целовал ссадины и синячки.       Думаешь, меня нет рядом. Встаешь на носки перед зеркалом, разглаживаешь соблазнительное платье ладошками, поправляешь бретельку. Я отворачиваюсь. Поздно. Просишь помочь. Платье новое. Спина открытая. Кожа шелковая. Я прикасаюсь — и совершаю преступление. Ты оборачиваешься и улыбаешься. Мои ладони горят. Я застегиваю молнию медленно. Слишком медленно. Я проклят. Потому что медленно, потому что слишком; потому что чувствую, как дышишь. Потому что хочу быть тем, кто сбивает твое дыхание.       Первый серьезный макияж. Ты спрашиваешь: ну как? И я не нахожу слов. Ты взрослое существо в теле, которое я помню с вымазанными пирогом щеками и розовым бантиком на всклоченных волосах. Теперь — ты. Вдруг — ты. Такая, какую невозможно не хотеть. Я сглатываю правду, вру. Говорю: «Нормально, мелкая. Просто… по-другому».       Ты торчишь в ванной слишком долго. Выглядываешь из-за двери, замотанная в полотенце, хмуришься, сердишься, что я стучусь. Капли бегут по твоим ключицам, и шипастая искра растет во мне, лучи прокалывают застывшее сердце. Я медленно поднимаю взгляд. Будто не замечаю. Будто не запоминаю изгиб плеча. Будто не задерживаю дыхание, пока не скроешься за дверью. В следующий раз я захожу случайно и вижу тонкий силуэт за запотевшим стеклом душевой.       Я должен был уйти. Сразу. Дверь закрыть, запретить, забыть, но застыл как вкопанный, прямой как столб, испуганный близкой смертью. Как последний грешник, говорю себе: это будет в последний раз.       Знаю, что лгу.       Твое белье в общей корзине для стирки. Я поднимаю крышку и замираю, глядя на красное кружево. Искра слишком большая, ее слишком много — слишком много того, чего я не должен чувствовать.       Включаешь музыку, кружишься в комнате. Я сижу с планшетом, но глаза следуют за тобой. Твое тело говорит. Оно просит. Красное кружево. Изгиб плеча. Прозрачная капля в ямочке ключицы. Прилипший к щеке волос. Твое тело зовет. Я — глух. Должен быть глух. Поднимаешь руки, обнажая живот, и я ощущаю, как с болью рвется шов на моей сдержанности, выпускает темную кровь и мерзкий желтый гной. Отвожу глаза так резко, что стреляет в шею. Ты засыпаешь на моем плече как раньше. Я снова слушаю твое дыхание. Скучаю по запаху газировки, но сейчас от тебя пахнет духами, кофе и чем-то тревожным.       Не двигаюсь.       Не дышу.       Боюсь выдать, что я думаю не о том, о чем должен. Ты спишь и не знаешь, что мое тело сейчас против меня, что я задыхаюсь в собственном молчании. За ужином ты что-то рассказываешь бабушке, увлекаешься, касаешься случайно моей ладони, лежащей рядом. Это ничего не значит. Просто ты что-то говорила и коснулась — случайно. Ненарочно. Неспециально. Нечаянно. Но пальцы твои горячие. И у меня в горле становится сухо, как в пустыне. Я хочу повернуться к тебе и обжигаюсь о твои руки. Ты смеешься, а у меня дрожит голос.       Нет.       Я сижу как приколоченный и гляжу в тарелку.       Помнишь, как я заболел? Из-за тебя. Переживал. Скайхевен небезопасен: я ждал несколько часов на улице, начался дождь. Набирал тебе раз пятьдесят. Видел в окно кафе, как ты бросала взгляд на смартфон, сконфуженно качала головой и болтала с подружкой. Потом что-то печатала, и мне пришло сообщение: «Не видела звонков *О* Перезванивать уже поздно, останусь у подруги, не переживай (＾▽＾)» Почему-то я запомнил испуганное лицо, когда ты увидела мой автомобиль и все поняла. Ты боишься меня. Утром — у меня температура 39,3 °C. Я слышу твои шаги до того, как ты появляешься. Искра из груди выбралась наружу, разбросала длинные шипы, как иголки, и теперь воздух искрит. На тебе моя футболка. Стоишь в дверях, как раньше, когда была ребенком, и молчишь, надеясь, что я пойму, что приму твое молчаливое извинение за вчерашнее вранье.       Я протянул руку — и все рухнуло. Ты такая маленькая в моих ладонях, и пальцы мои дрожат. Боюсь ранить, боюсь навредить, боюсь стать тем, кем становиться нельзя.       Мне страшно показаться слабым. Но уязвимым меня делает не болезнь —       ты.       Тебе чертовы восемнадцать.       Задуваешь свечи в яблочном пироге, мы пьем чай. Я вхожу в число тех, про кого ты скажешь «Отмечала с семьей». С друзьями вечером празднуешь в баре. А я сижу в машине напротив, сжимая руль до побелевших костяшек. Ты в центре внимания, я следую тенью. Теперь пьешь. Ты изменилась. Ты взрослая. Мне тошно, я не знаю, что делать этим противным словом. Ты наклоняешься, прислушиваясь к разговору, и парень кладет руку на чудесную спинку. Мягко и нежно, и мне хочется сломать ему запястье. Я считаю до десяти. До двадцати. До тех пор, пока ты не встанешь. Пора домой, мелкая.       Ты выпиваешь впервые, идешь домой румяная и смешно икающая в шарф, поешь себе под нос. А я следую тенью. Если кто-то посмеет тронуть — не доживет до утра. Лезешь в окно кухни, чтобы незаметно прошмыгнуть в спальню. Лезешь через подоконник, как делала раньше, когда тебе было девять. Но теперь у тебя юбка и длинные ноги. Я закрываю глаза на секунду, только чтобы взглянуть снова. Захожу с черного хода и встречаю тебя в коридоре. Как будто не бежал за тобой всю дорогу от бара до дома. Ты несешь ботинки в руках, идешь тихо, как испуганная мышка, чтобы не разбудить бабушку, видишь меня и замираешь. Я открываю рот — сказать что? Что просто не спалось?       Знаю, ты чувствуешь взгляд на ключицах, губах, коже; знаю, чувствуешь, что за тобой давно охотятся, — поэтому запираешь дверь, остаешься у подружек; поэтому больше не танцуешь при мне, не просишь застегнуть платья, поэтому вписала меня в круг семьи: заперла меня в нем, прочертила мелом черту. Я хватаю тебя за запястье — крепко, резко. Прижимаю к стене, и ты прижимаешь палец к губам: «Тихо, не разбуди». Не отталкиваешь, дышишь чаще, от тебя пахнет духами, водкой, и я рву поцелуй, ты вкусная, горячая, взрослая, моя. Ты цепляешься в ворот рубашки, тянешь на себя, шепчешь мне в рот: «Тихо. Только тихо». Я легко поднимаю тебя на руки, будто ты сделана из мармелада и пузырьков газировки, ты смеешься пьяно, утыкаешься лицом в плечо, и я несу тебя в комнату, словно украл.       Открываешь дверь пяткой, я закрываю локтем, кладу на постель, и ты как взрослая расправляешься набравшим силу пламенем, раскрываешь грудь, прогибаешься в пояснице, и я отстраняюсь от шеи, от волос, от тебя. Отвожу взгляд, не выношу, слишком много чувствую, и ты зовешь: «Калеб, смотри». И я смотрю. Не могу не смотреть. Глаза скользят по изгибам, по линии плечей, взгляд западает в ямочку ключиц, выжигает трассером следы на шее. Снимаешь топ, и мои ладони уже поднимают юбку, член поднимается в ширинку брюк. Вздрагиваешь, когда сминаю грудь, когда аккуратный твердый сосок ложится между большим и указательным пальцем, когда сжимаю его — и ты ахаешь мне в рот, потому что прежде не знала таких ласк, не чувствовала ничего похожего внизу живота, не ощущала ничего подобного между ног. Касаюсь языком второй груди, зубы касаются кожи, и я прижимаюсь к тебе с той силой, какой я тебя хочу.       Дрожащими руками расстегиваю ремень, достаю член, обхватив за основание. Сдвигаю полоску трусиков в сторону, чувствую — насквозь — как хочешь ты. «Калеб, входи», — дыхание сбивчивое, и я сдерживался годами и больше не могу, я не просто хочу тебя, я жажду. До хруста в стиснутой челюсти, до сломанных костяшек пальцев, вжатых в ладонь, до красноты от бессоницы в глазах. Ты выгибаешься, сжимаешь простынь, дышишь неровно. Член раздвигает губы, нежные и мокрые складки, горячая головка упирается в жаркое и упругое — и мне больно, и тебе больно, ты кусаешь плечо, проглатывая крик, умоляешь прекратить, перестать, умоляюще шепчешь «Калеб, хватит», но я целую макушку, слезки на щеках, шепчу в шею: «Просто верь мне, мелкая», двигаю бедрами медленно, прорываясь и разрывая, и мне больно, и тебе больно… Тебе хорошо не будет сегодня совсем — я чувствую сухость, плюю на пальцы, вязко и пошло, размазываю по члену, и ты облегченно выдыхаешь, когда выхожу, пытаешься сжать коленки, упираешься ладошками в плечи, Калеб, хватит, и я вхожу снова, до конца, и ты давишь крик, запрокинув голову. Просто верь мне, мелкая.       Я держал тебя в памяти с розовым бантиком — красивой, нераспакованной, и теперь срывал ленту, уродуя.       Верь, что мне тоже больно, что и я умираю сейчас. Упираюсь лбом в плечо и дышу часто, я бы хотел, чтобы ты кричала мое имя от удовольствия, чтобы прижималась, а не отталкивала, но любовь — это больно, мелкая, это удар по щеке, это простреленное бедро, это проткнутое шипастой искрой сердце. Жжение в тугих и эластичных стенках, когда я вхожу, закушенная от боли губа, синяки от сильных пальцев на шее и красно-синие следы зубов на груди — это тоже любовь, мелкая, моя любовь, мелкая, ты моя любовь…       Если бы ты впервые выдохнула от боли не в мои плечи, мир рухнул бы. Мир, где ты — моя, мир, где я — твой сводный брат. Где все началось с нас. Мир, где я целовал ссадины на детских коленках, убирал травинки с ранки, где держал руль велосипеда, пока ты крутила тугие педали. Я бы сломал руки, которые коснулись тебя. Если бы кто-то чувствовал, как ты дергаешься под толчками, если бы кто-то убрал волосы с твоего лба, когда ты заплакала, я бы горел, разрушался, шаял, как брошенная сигарета. Я не уступлю тебя чужим рукам. Потому что не знаю, как быть рядом и не быть первым. И теперь — если бы это был не я, — я бы не выжил.       Утром я готовлю кофе. Руки дрожат. Кипяток обжигает язык. Ты выходишь босиком, волосы собраны в пучок, в моей футболке. Под тканью — синяки и укусы, и мне хочется зализать твои раны. — Хорошо спала? — Угу.       Ставлю кружку. Жду взгляда. Ничего. Листаешь ленту и медленно пьешь кофе. Будто не плакала в шею, будто тело не плакало подо мной. Вчера, когда ты заснула измученная, изможденная, исцелованная, свернувшись калачиком у меня под сердцем, я пялился в потолок и молил: «Пожалуйста, не исчезай. Ты моя. Только моя. Не исчезай, будто меня в тебе не было».       Ты говоришь спасибо и уходишь, оставив половину кружки. Спасибо. За что? За то, что стал фоном для твоего взросления? Сажусь, кладу ладони на колени, и пальцы дрожат. Если бы бабушка не привела тебя тогда — я бы вырос другим. Может, счастливым. Может, жестким. И мир стал бы совсем другим. Пустым и бессмысленным. Но я бы точно не мучился.       Я бы не стал твоим первым. А ты — моей последней.