Пыль под ногами

Пол шелестел под ногами, скрипел, как будто жаловался. Джин ненавидел этот звук — напоминание о том, что он существует. Что он снова здесь. С тряпкой, с ведром, с молчаливой ненавистью, прижатой к груди, как иконка. Он выжимал грязную воду, вдыхал запах пота, алкоголя и феромонов, витавших в воздухе борделя. Бета. Он бета. Проклятый рождением, незаметный, ненужный. Ни запаха, ни влияния, ни даже уважения. Только обязанности — и только потому, что кто-то должен мыть за другими. — Джин, — голос резанул слух, как кнут по спине. — Ты пропустил угол. Идиот. Джин не повернулся. Узнал голос — Ильхо, охранник. Омега, между прочим, но в этом мире даже омега стоил больше, чем бета. Омега хоть возбуждение вызывал. А бета... просто мусор. — Сейчас переделаю, — глухо сказал он и опустился на колени. Сзади послышались шаги — неторопливые, уверенные. Эти шаги знали, что им не нужно торопиться, что мир прогнётся сам. Джин замер, не оборачиваясь. — Оставь, — приказал голос. Он всё-таки обернулся. Чонгук. Хозяин этого места. Альфа с холодными глазами, красивым телом. Молодой, жестокий, успешный. Джин его ненавидел. И... завидовал. — Я сказал, оставь. Поднимись. — Грязь останется, — возразил Джин. Чонгук склонил голову, разглядывая его как интересную, но не особо важную деталь интерьера. — Она здесь всюду. Мы живём в ней. Просто иногда она на полу, иногда — в людях. Какая разница? Джин встал. Медленно, не глядя ему в глаза. — Если бы вы могли выбирать, вы бы родились бетой? — вдруг спросил он. Тишина. Гул в зале за дверью, женский смех, стоны, запах феромонов — всё это на секунду затихло для него. Чонгук подошёл ближе. Очень близко. — Нет, — просто ответил он. — Я бы родился альфой. Снова. Но... если бы я был бетой, я бы не ползал на коленях. Я бы сжёг весь этот грёбаный бордель. И ушёл, оставив за собой аромат сигарет и власти. Джин остался стоять. В груди что-то зашевелилось. Не надежда. Скорее — боль, принявшая форму действия. Он не знал, что это значит. Ещё. Но впервые за долгое время он почувствовал, что жив. ………………… Ночь была липкой, как дешевый глянец на коже проституток. Джин мыл лестницу, хотя уже давно никто по ней не ходил — омег забирали клиенты, персонал спал или развлекался, а он всё еще тер грязь, которую невозможно было смыть. Он старался не думать о том, что слышал от Чонгука. "Я бы сжёг весь этот грёбаный бордель." Джин не мог это выбросить из головы. Почему он это сказал? Просто чтобы унизить его? Или… Он выдохнул. Теплый воздух ударил в лицо, а на коже осталась пыль. Он смотрел на свои руки. Красные, мокрые, с трещинами. Эти руки никогда не держали ничего хорошего. Ни руку любимого человека. Ни теплой чашки кофе, купленной не на последние гроши. Он услышал шаги снова. Те самые — размеренные, тяжёлые. — Джин. Он вздрогнул и резко встал: «Господин Чон». — Ты всегда так называешь меня, будто боишься. Хотя я тебя не кусаю. Пока. — Уголки губ Чонгука дрогнули. — Прогуляешься со мной? — Зачем? — подозрительно. — Просто... я не хочу пить в одиночестве. Сегодня день… отвратительный. А ты выглядишь так, будто тебе хуже. Джин колебался, но всё-таки кивнул. Он всё равно не спал, и не было у него дома, где его ждали. Они вышли на крышу. Чонгук протянул ему бутылку. Джин взял. Без слов. Они долго молчали, пока город внизу мерцал огнями, как чужая жизнь. — Ты меня презираешь, — сказал Чонгук внезапно. — Да, — честно ответил Джин. — Но, возможно, я больше презираю себя. За то, что живу в этом месте. Что ничего не делаю. Что мою чужие полы вместо того, чтобы... Он замолчал. Чонгук посмотрел на него внимательно: «А почему не уходишь?» — Потому что бету никто не ждёт. Мне некуда идти. Я родился в этом мире, и этот мир решил, что я мусор. И если я сбегу, то просто стану мусором где-то в канаве. Чонгук медленно выдохнул дым: «Ты знаешь… я думаю, в тебе больше силы, чем ты сам видишь». — Что? — Джин уставился на него. — Вам весело играть в спасителя? Альфы любят так — сначала топчут, потом жалеют. — Не думаю, что я тебя топтал, — мягко сказал Чонгук. — Но, возможно, я хочу, чтобы ты увидел: не только мир дерьмо. Ты можешь быть больше. — Вы слишком много говорите для того, кто управляет борделем, — усмехнулся Джин. — А ты слишком много думаешь для уборщика. Они оба рассмеялись. Первый раз — искренне. Чонгук вдруг наклонился ближе. Не слишком — но достаточно, чтобы Джин почувствовал его запах. Он не был таким резким, как у других альф. Он был... спокойным. Почти человеческим. — Если бы ты мог изменить всё, — шепнул он, — ты бы решился? Джин сжал бутылку в руках. Слишком много чувств. Слишком страшно. Но... — Да, — прошептал он. — Если бы была хоть капля шанса. Чонгук кивнул: «Тогда, может быть, я покажу тебе, как сжечь этот бордель. И построить что-то своё. Вместе». ……………………. На следующее утро Джин пришёл на работу раньше обычного. Ему не спалось. Он долго сидел в комнате с узким окном, куда никогда не попадал свет. Перебирал в голове слова Чонгука. Слова, которые будто поселились под кожей и царапали изнутри. «Я покажу тебе, как сжечь этот бордель. И построить что-то своё. Вместе.» Часть его не верила. Альфа? Предлагал что-то вместе с бетой? Это или шутка, или опасная игра. Но была другая часть, глубоко внутри, которую он не мог заглушить. Маленькая, израненная часть, которая хотела верить. Хотела вырваться. Хотела... жить. Он начал мыть коридор, как всегда. Только движения стали немного медленнее. Мысли мешали сосредоточиться. Он не услышал, как открылась дверь. — Ты невыносимо серьёзен с утра, — сказал знакомый голос. Он обернулся. Чонгук стоял, прислонившись к дверному косяку. Без пиджака, в расстёгнутой рубашке, волосы чуть растрёпаны. Такой он выглядел не как хозяин борделя, а просто как человек. Уставший, как и он. — У вас привычка — появляться тихо, — пробормотал Джин, возвращаясь к тряпке. — А у тебя привычка — избегать взгляда, когда говоришь со мной. Это что, бета-рефлекс? Джин вздрогнул: «Это самозащита. Альфы могут разорвать за неправильный взгляд». Чонгук подошёл ближе. Присел прямо на корточки перед ним. Джин сжал тряпку сильнее. Пальцы побелели. — А я — не любой альфа, — сказал Чонгук тихо. — Посмотри на меня. Медленно. Очень медленно Джин поднял глаза. Их взгляды встретились. Было в этом что-то почти болезненное. Как будто он нарушал закон. Как будто в груди кто-то нажимал на старый синяк. — Ты мне интересен, Джин. Не потому что ты бета. А потому что ты… настоящий. Я устал от лжи. От притворства. — Мне не нужна жалость, — выдохнул Джин. — Это не жалость. Это... любопытство. И, может быть, кое-что большее. Но я не буду торопить. Он встал, взял тряпку из рук Джина. — Отдохни. Я сегодня сам уберусь здесь. — Что?.. — Джин замер. — Это… шутка? — Нет. Просто хочу посмотреть, каково это — быть тобой. И прежде чем Джин успел ответить, Чонгук уже начал протирать пол. Серьёзно, молча, методично. А Джин сидел на полу и не понимал — то ли смеяться, то ли плакать. Он впервые не чувствовал себя меньше. С тех пор прошла неделя. Чонгук не возвращался к тому разговору. Не напоминал о крыше, о фразе «построить что-то своё». Он не смотрел на Джина дольше, чем нужно, не касался его. Не говорил ни о чём личном. Но что-то изменилось. Сначала — незаметно. Джин начал замечать, что никто больше не бросал в него грязные тряпки, как раньше. Что на обед ему стали приносить тёплую еду, а не обрезки. Что охранники теперь молчали, когда он проходил мимо. А ещё — тишина. Простая, чистая тишина в те моменты, когда Чонгук заходил в зал, и мир на секунду замирал. Он не говорил — но он наблюдал. А Джин… чувствовал. И однажды вечером, когда Джин вытирал зеркало в коридоре, он снова появился. Молчаливый. Спокойный. С двумя чашками кофе. — Не горячий уже, но всё равно лучше, чем из автомата, — сказал он и протянул одну чашку. Джин не сразу взял. Ему казалось, что у него перехватит руку — так непривычно было принимать что-то просто так. Без условий. Без цены. — Спасибо, — наконец произнёс он. Сел на подоконник, сделал глоток. Кофе был горький, но настоящий. — Я наблюдаю за тобой, — вдруг сказал Чонгук, глядя в окно. — Ты каждый день делаешь то, чего я бы не выдержал. Ты живёшь в унижении — и остаёшься… собой. Без маски. Без фальши. Мне кажется, это стоит больше, чем любая альфа-доминирующая сила. Джин усмехнулся, чуть горько: «Не переоценивайте меня. Я просто… выживаю». — Нет. Ты борешься. Молча, но борешься. Они замолчали. Было тихо, даже странно. За стеной, конечно, раздавался привычный гул: музыка, шаги, чьи-то стоны. Но здесь, в этом коридоре, казалось, что они находятся в другом месте. — А вы? — спросил Джин. — Вам ведь хорошо живётся, да? Чонгук посмотрел на него. Долго: «Нет. Я просто в выигрыше. А это не одно и то же». Он поставил чашку на подоконник и резко развернулся: «Знаешь… я хочу тебе кое-что показать. Завтра. После смены. Приходи на крышу». — Это связано с тем, что вы говорили тогда? «Сжечь бордель»? — спросил Джин, не поднимая взгляда. — Возможно. Или с тем, что родилось внутри меня позже. — Что именно? — Желание вытащить тебя отсюда. Но не из жалости. А потому что мне нужен ты. Настоящий. Живой. И он ушёл. Оставив после себя пустую чашку и дрожь в груди. ………………… Ночь была прохладной. Небо, затянутое серыми облаками, не обещало ни звёзд, ни дождя — только тяжесть. Джин стоял у двери, ведущей на крышу, и не решался толкнуть ручку. Он уже пожалел, что согласился. И всё же… пришёл. Он открыл дверь. Медленно, как будто за ней — целый другой мир. Чонгук уже был там. Стоял, облокотившись на перила, в длинном тёмном пальто. Волосы ветер трепал так, что он выглядел почти ранимым. Почти. Он услышал шаги, не обернулся. — Я думал, ты не придёшь. — Я тоже так думал, — ответил Джин, подходя ближе. Молчание. Только ветер. И город под ними — яркий, но далекий. — Знаешь, — начал Чонгук, — я вырос не здесь. Я родился в поселении, где альф было меньше, чем омег и бет. Там всё было иначе. Мой отец был торговцем, не влиятельным, но гордым. Он учил меня, что сила — это не запах, не статус. Это то, что ты готов делать ради других. Он на секунду замолчал, глядя вдаль: «Потом он умер. И всё, что он говорил, стало неважным. Меня забрали сюда. Обучили. Научили быть «правильным» альфой. Уверенным. Жестоким. Холодным». Он обернулся и посмотрел на Джина. — Я прожил девять лет, подавляя в себе отвращение к себе. К тому, кем стал. К тому, как смотрю на людей — через статус. Как покупаю чужие тела и молчание. Джин смотрел на него. И впервые не видел в Чонгуке альфу. Видел мужчину. Уставшего. Одинокого. Настоящего. — Почему ты рассказываешь это мне? — спросил он тихо. — Потому что ты не боишься смотреть мне в глаза. Даже если ненавидишь. Потому что в тебе — то, что я хочу сохранить в себе. Ты — напоминание, что я ещё человек. Он подошёл ближе. Очень медленно. Не как альфа — как будто боялся напугать. — Я не знаю, как тебя спасти, Джин. Но, чёрт возьми, я хочу хотя бы попытаться. — Я не прошу спасения, — прошептал Джин. — Я просто... хочу не быть невидимым. Между ними осталась всего пара шагов. Чонгук остановился, но не тянулся ближе. Не касался. Просто смотрел. — Тогда смотри на меня. И помни, что я вижу тебя. Не как бета. Не как уборщика. А как человека, который сильнее всех, кого я знал. И в ту ночь, среди ветра и глухого шума города, впервые за много лет Джин позволил себе расплакаться. Молча, беззвучно. Не от боли — от облегчения. От того, что его увидели. И Чонгук просто стоял рядом. Не трогал. Не торопил. Он просто был.