Спасенный

***

27 декабря. 2006 год.

Управлять государством — это укрощать хаос. Ежедневно. Гермиона делает это уже четвертый год. Без отпусков, без выходных, а порой — даже без сна. Иногда ей кажется, что этот хаос — дикий зверь: он рвет на части, кусает до крови, швыряет о стены, дробит кости. И хотя все это, конечно, не буквально, но ощущения порой настолько реальные, что хочется выть. И ведь знает: в итоге никто не похвалит. Не скажет простое, человеческое «спасибо». И лишь немногие поймут, как дорого обходится ей каждый мирный день, отвоеванный для этой страны. Но Грейнджер росла, наблюдая за Гарри и Роном с близкого расстояния. Всегда сильными, упорными, почти несгибаемыми. Потому не может позволить себе сдаться и переложить бремя на кого-то другого. Не сегодня. И не завтра. Поэтому Гермиона все еще здесь. Сидит в слегка поскрипывающем кресле, отстраненно теребит в руках скрученный свиток и с непроницаемым лицом слушает доклады глав Отделов, хотя время давно перевалило за шесть. Ее муж пропал без вести две недели назад, оставив нелепую записку: «Я в порядке. Вернусь, как только смогу». Подруга и по совместительству правая рука, тайно отправившаяся на его поиски, не выходила на связь уже три дня. Гарри перестал отвечать еще раньше — но это уже почти привычно. Личная жизнь Гермионы — затонувший корабль с огромной пробоиной в борту. А она сидит и слушает, потому как это единственное, что ей сейчас подвластно. Вынужденная беспомощность, прикрытая трудоголизмом и весьма расплывчатым понятием долга. Пальцы начинают нервно постукивать по столешнице, и Гермиона не сразу это замечает. Она косится на часы и с досадой понимает, что пропустила прием успокоительного. Без него выносить все это — весьма проблематично. Грейнджер предпочитает магловские седативные. Так проще избежать лишних вопросов от волшебников — большинство не знает названий популярных препаратов. Не то чтобы она афишировала употребление каких-либо веществ, но в ее кабинет регулярно врываются с очередным донесением или проблемой, требующей немедленного решения. На склянку с зельем обратят внимания больше, чем на невзрачную пластинку с таблетками. Нетерпеливый стук, и вот уже дверь распахивается без разрешения. Гермиона, выгнув бровь, поднимает взгляд. На пороге — бледный, взмокший от пота дежурный из атриума. Форма перекручена, волосы растрепаны. «Странно, — проносится мысль в голове Грейнджер. — Он не должен покидать пост. Почему не отправил патронуса или самолетик, зачем прибежал сам?» — Г-госпожа Министр… — выдавливает он, запинаясь. — У меня… для вас… — дежурный, касается лба, в смятении растирая его, — срочное донесение. «Срочное» — рутина. Минимум пять раз в день. Если бы она немедленно реагировала на каждое, давно бы сошла с ума. — Подождите за дверью, — спокойно говорит Гермиона. — Мы еще не закончили. Обычно «гонцов» встречает Панси, сортируя их по срочности и важности. И как же ее сейчас не хватает — без нее Грейнджер регулярно дергают и отвлекают. — Но… — Снаружи, — повторяет она тверже. — Я выслушаю вас после собрания. Глаза дежурного округляются, и он бледнеет еще больше. Оглядывается себе за спину, затем мотает головой и выпаливает: — Простите, но не могу. Это очень срочно. Поверьте. Гермиона сдерживает желание прикрикнуть. Бросает взгляд на часы, потом на присутствующих. — Продолжим завтра. В девять. Здесь же, — коротко обрывает Гермиона и встает, подводя черту. Возражений нет — коллеги спешат к семьям. Сама Министр старательно не думает об очередном одиноком вечере, который ее ждет. Когда зал пустеет, она вопросительно кивает дежурному. Еще не зная, что через минуту его слова разнесут ее мир на осколки. …Невысокие каблуки звонко отбивают шаг по светло-голубой плитке подвального этажа Святого Мунго. Гермиона с трудом сдерживается, чтобы не сорваться на бег. Поворот. Еще один. На стенах — ни единого плаката, которыми пестрят верхние этажи, только строгие стрелки указателей. Она замирает у нужной двери. На полу возле той сидит Нотт, обхватив себя руками. Волосы взлохмачены, пальто сползло с плеч. Взгляд настолько пустой, что у Гермионы перехватывает дыхание. Теперь все кажется реальнее, чем полчаса назад. И это пугает до дрожи. — Тео. Тот судорожно вздыхает. Затем медленно поднимает голову и качает ею — как будто отвечает на вопрос, который Грейнджер еще не успела задать. — Я… я не уберег его, — сорванным голосом шепчет Нотт. — Не смог. В горле встает колючий ком. Гермиона бросает взгляд на дверь перед собой. Лицо — непроницаемое. Потому что какая-то часть ее все еще отказывается верить. Пальцы ложатся на ручку. Глубокий вдох — будто перед погружением в воду. Дверь жалобно скрипит. Холодная плитка гулко откликается под каблуками. Прядь волос падает на лоб. Узкая юбка задирается выше колен — Гермиона не замечает. В комнате всего одна койка, накрытая белой простыней. Воздух режет запах паленого, от которого слезятся глаза. В голове мелькает жалкая мысль о пропущенных таблетках. Но тут же тонет в боли, которая окутывает и нарастает медленно, словно прилив. Несколько шатких шагов — и рука тянется к покрывалу, хотя все внутри приказывает не делать этого. Пальцы едва касаются ткани, будто та способна обжечь. Дергают край. Звук, что срывается с губ Гермионы, не похож ни на всхлип, ни на стон. Колени подгибаются, словно сзади их что-то прошибло, но Грейнджер не падает. Лишь приседает, низко опуская голову. Перед глазами — пелена, а сердце то ли бьется слишком быстро, чтобы ощущаться, то ли остановилось вовсе. Гермиона знала, что однажды это случится. Гарри всегда ходил по краю. Все было понятно с самого начала. И все же — почему сейчас так невыносимо? Она приказывает себе не плакать, но у тела свои планы. Оно пытается извергнуть боль через слезы и тихие стоны, но легче от этого не становится. Грейнджер, стиснув дрожащими пальцами край койки, удерживает себя от окончательного падения. Рыдает, низко опустив голову. Кажется, что сердце бьется на осколки, а мир вокруг бесповоротно рушится и перестраивается во что-то неприемлемое, неправильное. Полотно жизни Гермионы с треском рвется, и в нем образуется огромная дыра, которую едва ли удастся залатать. Холодный пол жжет колени сквозь тонкие колготки. Дыхание сбивается, и девушка хватается за грудь, сминая ткань блузки. В голове — злой шепот: «Если бы ты старалась лучше… если бы не отдалилась…» Грейнджер смотрит в пол, цепляясь глазами за линии между плитками, потому что взглянуть на кушетку — выше ее сил. Вина, боль и страх стягивают горло петлей. Мозг автоматически просчитывает последствия: Рон… Дадли… вся Магическая Британия… Как им сказать? Что сказать? Ответа нет. Есть только желание захлебнуться в собственном горе. Дверь за спиной скрипит. После — несколько тихих шагов. Грейнджер поднимается на ноги, спешно стирая пальцами следы слез. «Не показывай слабость. Для Министра это — смерть». Гермиона поворачивается к Нотту. Тот, обняв себя руками, старается смотреть только на девушку — и ни в коем случае ей за спину. — Как ты?.. — осторожно спрашивает Тео. Шумно вдохнув, Грейнджер расправляет плечи. Дергает юбку на ногах, заправляет прядь волос за ухо. Смотрит на Нотта пустым взглядом и сухо интересуется: — Ты сообщил Дадли? Тот, скорбно поджав губы, мотает головой. Мысль, что новость придется сказать ей, обжигает сильнее запаха в комнате. — Ясно. Я сама. Грейнджер, мысленно проклиная ноги, которые почти лишись сил, шагает к выходу. И уже в коридоре слышит: — Тебе… тебе есть, с кем побыть сегодня? Чтобы не оставаться одной? Слова бьют в спину стрелами и глубоко вонзаются зазубренными наконечниками. Гермиона уже знает, что не будет спать. Ни сегодня, ни ближайшие несколько дней. Эмоции придется задушить, пока те не задушили ее. — Иди домой, Тео. Я займусь всем, чем нужно, — ровно отвечает Гермиона, не оборачиваясь. — И дам знать, если потребуется помощь. Она не доверит похороны Гарри никому, кроме себя самой. Сейчас это единственное, что она все еще может для него сделать. Хотя бы это.

***

30 декабря. 2006 год.

— Сегодня мы прощаемся с человеком, кому обязаны не только жизнью, но и самим понятием мира, в котором живем. Голос Гермионы — ровный, выверенный, но мягкий. Он будто скользит по залу и касается каждого. Тихо и неизбежно. Панси морщится. Для нее этот звук сейчас — как наждачная бумага по ране. Паркинсон идет вдоль стен. Движения кажутся ленивыми, но внутри все клокочет. Ее взгляд сканирует лица, не упускает ни единой детали. Сборище лицемеров. Каждый здесь играет роль: скорбь, благоговение или опустошение. — Гарри… никогда не мнил себя героем, — продолжает Гермиона. — И, зная его, он бы сейчас только покачал головой и сказал, что делал то, что должен. Взгляд Панси цепляется за Рона. Полуживой. Прижат к стене, в глазах пустота, губы побелели. Все рыжее семейство, попутно смахивая слезы, роится вокруг, будто боится, что эта тряпка рухнет прямо сейчас у них на глазах и больше не поднимется. Ублюдок упивается горем, когда должен поддерживать жену, которой пришлось в сто крат сложнее. Слабак и эгоист. Так и хочется встряхнуть его и рявкнуть: «Возьми себя в руки! Миона же справляется». Панси презирает его сильнее, чем когда-либо раньше. Из-за Рона ей пришлось покинуть Лондон на целую неделю, оставив Гермиону совсем одну. А как вернулась — таща за собой полубессознательного Уизли — узнала, что Поттер мертв. Ну просто блеск. И да, Панси винит себя. Но Рона — больше. Паркинсон годами присматривала за их буйным героем и неплохо справлялась, но трусливый побег Уизли все испортил. И, более того, Грейнджер была вынуждена пережить эту потерю в полном одиночестве, пока Панси не было рядом. Эта мысль сводит с ума. — Но именно это и отличало Гарри от многих — он всегда делал то, что должен. Даже если было страшно. Или… вовсе невозможно, — чуть тише добавляет Гермиона. Панси, скрипнув зубами, продолжает медленно двигаться сквозь толпу. Выискивает чужие глаза, в которых мелькнет что-то… не то. Тень торжества. Или намек на удовлетворение. Она не верит, что Поттер стал жертвой несчастного случая — этот упрямый ублюдок просто так бы не умер. Взгляд цепляется за Тео. Плечи под алой мантией чуть опущены, губы в правильной полуулыбке. В меру печален, в меру собран. Слезы в уголках глаз фальшивые до омерзения. Панси мотает головой, пытаясь успокоиться прежде, чем пальцы заискрятся. — Для меня Гарри — не просто выдающийся волшебник. И не символ победы. Он был… моим другом, — губы Грейнджер трогает усталая усмешка. — Тем, кто боролся за дорогих людей. Тем, кто шел вперед, когда остальным казалось, что шагать больше некуда. Паркинсон не отводит взгляда от Нотта. Единственный вопрос: «Насколько глубоко ты в этом замешан, хитрый ублюдок?» — Сегодня нам кажется, что впереди пустота. Но все мы знаем — Гарри не допустил бы, чтобы мы остались в этой пустоте. Он жил так, чтобы в каждом из нас зажечь свет, который уже не погаснет, — голос Гермионы чуть ломается. Панси кусает губу. Мысленно тянет к ней руку. Усилием воли давит желание сорваться с места и обнять Грейнджер. Прижать к себе и пообещать, что всегда будет рядом — не позволит утонуть в горе и одиночестве. Наплевать на Поттера. На Уизли. На всех в этой сраной комнате. Важна только Гермиона. Проклятье, как же хочется что-нибудь сломать. — Мы… — взгляд Грейнджер неспешно скользит по присутствующим, — должны сохранить этот свет. Ради него. Ради того, что он защищал. Нотт замечает пристальное внимание Панси на себе. Смотрит в ответ. Затем, прикрыв веки, медленно наклоняет голову в знак приветствия. Или вызова? — Прощай, Гарри. И спасибо. За все, — тихо завершает речь Гермиона. Тишина давит на барабанные перепонки. Панси выныривает из взгляда Тео и смотрит на Грейнджер. Та стоит лицом к портрету Поттера. Ее голова склонена, а руки — словно в молитве — прижаты к груди. Ну, все. Хватит. В пекло. Паркинсон теряет остатки терпения. Если она не окажется рядом с Гермионой прямо сейчас — свихнется. Вжав ногти в ладони, Панси протискивается сквозь толпу, не разбирая лиц. К моменту, как она добирается до другого конца зала, вокруг уже стоит приглушенное гудение — скорбящие начинают приходить в себя. Паркинсон не глядя хватает бокал, идет навстречу Гермионе, шагающей прочь от портрета, и без слов протягивает вино. Грейнджер благодарно кивает и делает небольшой глоток. Панси не нужно спрашивать, как Гермиона себя чувствует. Она без труда считывает все тревожные маркеры с бесстрастного лица. Напряжение в челюсти, слегка припухшие веки, влажные ресницы и рассеянный взгляд. Все это вопит о том, что ситуация — дрянь. Рука Паркинсон тянется вперед, незаметно касаясь пальцами локтя Грейнджер. Это максимум, который она может себе позволить. Нельзя пользоваться уязвимостью Гермионы ради своих потребностей. Пусть и желание схватить девушку и увести подальше, спрятать от грязного и жестокого мира, почти невозможно контролировать. — Мы здесь еще надолго? — уточняет Панси. Подняв взгляд, Гермиона давит улыбку сквозь боль, и от этого все внутри Паркинсон скручивается до тошноты. Грейнджер собирается что-то ответить, но осекается, заметив приближающуюся к ним группу людей. Тео в их числе. Панси, отдернув руку, расправляет плечи, готовая вступить в бой и силой выбить для Гермионы несколько минут покоя. — Начинается… — шипит сквозь зубы Паркинсон. — Хочешь, я возьму их на себя? — Нет. Я справлюсь. Присмотри за Роном, — Гермиона косится на Панси и смягчается в лице. — Пожалуйста. «Я сейчас закричу. Честное, блять, слово». Но в итоге Паркинсон лишь недовольно закатывает глаза и неохотно отступает прочь. Бросив на Нотта предупреждающий взгляд, разворачивается на каблуках и рассматривает людей вокруг в поисках Уизли. Тот уже у портрета Поттера. Касается зачарованного холста пальцами, не мигая таращится в глаза Гарри. Никакой выдержки главы мракоборцев. Пес у могилы хозяина — и то выглядит менее жалко. Убогое зрелище. Панси добирается до Рона и становится так близко, что слышит прерывистое дыхание. Тихо — чтобы никто из рядом стоящих людей не услышал — зовет его. Никакой реакции. Тогда, поморщившись, Паркинсон называет его фамилию еще дважды. Когда и это не помогает — теряет терпение и дергает за рукав, заставляя посмотреть на нее. От равнодушного взгляда, которым Уизли награждает Панси, ярость внутри удваивается и подстегивает на опрометчивые поступки. — Я размозжу твою башку о стену, если сейчас же не возьмешь себя в руки, — шипит она Рону, стискивая пальцы на плече. — Соберись. Парень моментально забывает о ее присутствии, снова поворачиваясь к портрету. Уизли вел себя странно еще пару дней назад — словно потерялся в мыслях и едва был способен из них вынырнуть на долгое время. И Панси совершенно не понимает, почему. А проводить параллели со смертью Крауча ей до последнего не хочется. Да и времени сейчас на эти глупости нет. Но все же… как это бесит. — Я затрахалась от этого концерта еще в Румынии, Уизли. Прекращай. — Или снова парализуешь своей магией? — приподнимает он брови. — Второй раз не выйдет. Ногти Панси впиваются в плечо Рона, но тот даже не морщится. Лишь смотрит своим отстраненным, пустым взглядом. Глаза Паркинсон сужаются — о, как же ей хочется сейчас затеять драку. Плевать, что на виду у всех и Грейнджер потом будет отчитывать. Уизли сам напрашивается. — Хоть раз подумай о Мионе, а не себе, — шипяще давит из себя Панси. — Она старается изо всех сил, и ты ей нужен. Поскулишь о своей дерьмовой жизни потом. А сейчас, мать твою, поддержи жену!.. Паркинсон толкает парня вперед. Кое-как сдерживается, чтобы не отвесить пинка вдобавок. Она следит, чтобы Рон добрел до Гермионы, встал рядом с ней — плечом к плечу — как и полагается. Неприятно это видеть, но Грейнджер нуждается в поддержке, так что Панси готова потерпеть. Впрочем, следующие два часа ей не до размышлений. Все внимание сконцентрировано на том, чтобы контролировать поток псевдоскорбящих, желающих перекинуться парой фраз с Министром. Особенно трудно приходится с репортерами, все еще слишком взбудораженными последними новостями. С холодной вежливостью остудив пыл очередного аристократа, Панси оглядывается в поисках двери. Если она сейчас же не выкурит сигарету-другую, то определенно на кого-нибудь накричит. В лучшем случае. Ладно, всего пять минут передышки. С Гермионой за это время ничего не случится. Паркинсон направляется к выходу, попутно притягивая к себе пальто. И только до двери остается какая-то жалкая пара шагов, как в колени Панси что-то врезается и отскакивает, словно неудачно брошенный мячик. Выругавшись, Паркинсон рефлекторно хватает мальчишку за шиворот и ставит обратно на ноги. Взгляд цепляется за светлые волосы. Ртутные глаза. Смутно знакомые черты лица. А. Мальчишка, которого Поттер вытащил из пожара — Панси читала о нем в показаниях немногочисленных свидетелей. В голове мелькает идея допросить ребенка, но тут же отметается — он, кажется, потерял память. Так что это будет бездарная трата времени. — Оу… а вот и наша маленькая суперзвезда — бурчит Панси, накидывая на плечи пальто. — Мерлин, что за ублюдская вечеринка… Все только и делают, что ноют, скулят, прикидываются горем убитыми, а еще неделю назад… Ах, вот вы где, — она наконец-то находит пачку сигарет в кармане. Хоть что-то хорошее. Деон что-то блеет в ответ писклявым голосом. Паркинсон выгибает бровь, рассматривая его с головы до ног. Взгляд цепляется за обмотанную бинтами левую руку. Эта деталь вызывает у Панси смутное чувство дежавю. Она недоуменно хмурится. Неужели… «Нет. Лишь совпадение. Не бери в голову. Ты не в себе для серьезных предположений, — тут же одергивает она себя. — Слишком многое произошло, чтобы сейчас строить теории». Паркинсон, быстро потеряв интерес к ребенку, выходит на морозный воздух. Сигарета оказывается между губ в течении пары секунд. Щелчок зажигалки. Первая затяжка слегка усмиряет взвинченное состояние. Взгляд без интереса гуляет по внутреннему двору — по сугробам, серому небу, постепенно темнеющему из-за приближающихся сумерек, по низким деревьям вокруг. Глаза слегка сужаются, когда на одной из веток замечают подозрительно знакомую птицу. Припадочного ворона Драко девушка узнает без труда — воспоминания о пернатой атаке в собственном доме не потускнели даже спустя год. Хотя нет. У этой птицы какое-то пятно на крыле. Но Панси почти уверена, что это ворон Малфоя. Или же… ей просто хочется верить. — Ну и? Где твой поганый хозяин? — ядовито интересуется девушка, выдыхая дым. — Мне есть, что ему сказать. Драко бесследно исчез. Последним его видел Дадли, когда сообщил Гермионе, что Поттер за день до убийства покинул Лондон со своим непутевым «телохранителем». Нотт — о, как удивительно — также без понятия, куда подевалась его новая игрушка. Малфой подозрительно растворился, не оставив за собой и следа. И с этим тоже предстоит как-то разобраться. Паркинсон устало прикрывает глаза, делая очередную затяжку. — Ха… Как же дерьмово все складывается, — шепчет она. — Бесит.

***

18 января. 2007 год.

— Хорошо. Давайте на секунду представим, что убийство Гарри руками Тео — это аксиома. Лампа над головой изредка моргает, отбрасывая рваные тени. За окном — чистое, словно с другой планеты, небо, усыпанное звездами, хотя в Лондоне сейчас вовсю воет метель. Панси, притянув к груди одно колено, свернулась клубком на подоконнике. Гермиона, ссутулившись, сидит на узкой софе, вдавленная усталостью. Рон все так же стоит у двери, плечом к стене, будто держит оборону. Кротовая нора, спрятанная в кабинете Министра, — единственное место, где их не достанут. Здесь время путается в петлях, а любые прослушки дохнут за секунды. Гермиона лично проверила. — Но неужели единственным мотивом была месть? — продолжает она рассуждать вслух. — Почему именно Гарри? Панс, есть мысли? Паркинсон рассматривает свои ногти, будто здесь нечего обсуждать. — Что? Теперь я не кажусь одержимой и параноидальной? — фыркает она, вскинув брови. Напряжение в комнате густое, как смола. Со дня смерти Гарри прошло чуть меньше месяца, а у них нет ни единой нормальной зацепки. Панси уже трижды проверила показания свидетелей, лично перетрясла каждого, кто мог что-то знать. Никто не видел, как Поттер заходил в здание. Лишь парочка людей — и то мельком, ничего странного не заметив. Последние, скорее всего, были куплены, но на допросах не раскололись. Все Фениксы, присутствовавшие на конференции, сгорели заживо. Рон и мракоборцы неделями рылись в пепле «Либерти Дан» — но так и не нашли ни малейшего следа источника пожара, ни чар, что указали бы на поджог. Несостыковок — хоть ведром черпай. Но дело закрыли быстро, чтобы не ронять страну в панику. Даже слуха о том, что Поттера могли убить, хватило бы, чтобы поднять на уши весь Лондон. Особенно пока не все Пожиратели пойманы. Нотт же вел себя безупречно. Оказывал всяческое содействие, без колебаний передавал все бумаги, делился сведениями. Пытался спорить, когда Грейнджер объявила о закрытии дела, но без нажима — как всегда, избегая лишних конфликтов. И все же что-то не сходилось. Например, внезапное исчезновение Драко, слишком привязанного к Гарри, до сих пор вызывает вопросы. Как и его вечная тревога из-за предстоящего покушения. Версию с Пожирателями отбросили сразу. После ареста Крауча те не смели и носа высунуть, а среди обгоревших тел не нашли никого, кто был бы с ними связан. — Нужен мотив? — Панси косится на Гермиону, ее глаза блестят почти веселой злостью. — У Нотта их полно, и все тебе известны. Родители в Азкабане. Родовая кормушка запечатана. Лицо изуродовано в битве. Пожалуйста, — она небрежно машет рукой. — Я же тебе говорила: злопамятная сука. И никогда не прощает унижений. Гермиона скептически морщится. Рон чуть меняет позу у двери. Его кулаки сжаты до побелевших костяшек. — Не вяжется, — она качает головой. — Тео слишком рационален, чтобы убивать только из мести. Должно быть что-то еще. И почему именно сейчас? Я отказываюсь верить, что момент был выбран случайно. Панси раздраженно цокает, а после бурчит: — Или Нотт наконец-то понял, что Поттер бесполезен. После поимки Крауча — тем более. Без новых подвигов Гарри быстро перестал бы быть ценным, да и… — Прекрати, — перебивает ее глухой голос Рона. — Хоть немного совести имей. Ты говоришь о мертвых. Та бросает на Уизли гневный взгляд и кривит губы. Но замолкает. Гермионе совершенно не нравятся их взаимоотношения в последнее время, но сейчас эту проблему игнорирует — не до того. — Может, Тео испугался? — осторожно предполагает Грейнджер. — Драко ведь искал способ вернуть Гарри магию. Если он нашел зацепку, Тео мог решить, что Гарри, вернув дар, вырвется из-под контроля. — Чтобы Хорь и что-то откопал? — Панси гадко усмехается. — Сомневаюсь. Даже ты не смогла. У него тупо не было шансов. Хочешь знать, почему Поттер умер в конце года? Потому что половинчатый ублюдок просто подгадал момент, когда ни меня, ни вот этого, — она кивает на угрюмого Рона, — не окажется поблизости. Гермиона бросает на Уизли быстрый взгляд и качает головой: — Вы бы все равно не успели. Слишком мала вероятность, что мы узнали бы о пожаре вовремя. — Хочется верить, — бормочет тот, отводя взгляд в сторону. Видеть, как его каждый день грызет вина, — невыносимо. Но и как-то исправить это возможности нет — остается только ждать. Грейнджер немного медлит, прежде чем со вздохом продолжить: — Должен быть какой-то триггер, который заставил Тео перейти к действиям. В противном случае мы подозреваем его зря. — А если триггером был Драко? — прищуривается Панси. — Я уже говорила, что однажды Нотт додумается его использовать. Вспомни, Миона. В конце года была операция Фениксов, где участвовал Гарри. А он, на минуточку, давно не светился в групповых миссиях. — И что ты хочешь этим сказать? — Ты прекрасно знаешь, что я хочу сказать. Нотт напялил лицо Поттера на Малфоя и получил функционирующего героя, — заявляет Паркинсон. — Он еще год назад превратил его в послушную марионетку. — Но Драко пропал, — возражает Гермиона. — Этого мы наверняка не знаем. Может, он прямо сейчас прикрывается лицом одного из Фениксов. — На постоянной основе? — ворчливо уточняет Рон, приподняв брови. — Ах да, в истории ведь не было случаев, когда волшебник на протяжении долгого времени принимал оборотку, да? — ядовито усмехается Панси. — Ну вот прям ни одного, Уизли? Рон молчит, не меняясь в лице. Только переносит вес с ноги на ногу, разминая затекшие мышцы. — Я… сомневаюсь, что Драко стал бы помогать Тео, если тот убил Гарри, — качает головой Грейнджер. — И не могу выбросить из головы слова Дадли о том, что они вместе бежали из Лондона. Скорее всего, знали об угрозе заранее. И не сообщили Тео об укрытии. Следовательно — не доверяли. — Ага. Как и нам, — буркает Панси. — Хорек подозревал всех и вся. Но умудрился быть одураченным именно Ноттом. Кретин. — Если Тео убийца, то мы недалеко ушли от Малфоя, — невозмутимо замечает Уизли. — Говори за себя, — тут же бросает Паркинсон, поморщившись. Она будто собирается добавить еще что-то, но лишь дергает плечом и демонстративно отворачивается. Гермиона, до этого напряженно перебиравшая в голове все факты, тяжело выдыхает. — Что ж… — она складывает ладони за шеей, на миг закрывая глаза. — У нас нет доказательств. Нет улик. Даже мотив у Тео… хромает. Мне больно это признавать, но… сейчас мы беспомощны. В комнате на миг повисает тягучее молчание, которое Панси тут же разбивает едким смешком. — То есть… мы ничего не собираемся с ним делать? — недоверчиво уточняет она. — Опять? Спустим Нотту все с рук — и плевать на Потти? Рон издает странный, глухой звук. Гермиона старается не смотреть в его сторону. Пальцы до боли впиваются в шею. Мысль о Гарри стягивает грудь тугим узлом. Грейнджер больше всех желала наказать его убийцу, но годы в кресле Министра научили: за безнадежные битвы не хватаются. Лучше сосредоточиться на тех, где есть хотя бы призрачный шанс. — Не спустим, если Тео и правда виновен, — ровно говорит она. — Но без доказательств мы не вправе вершить правосудие. Взгляд Панси почти прожигает плоть и кости. — Миона, ты, похоже, не до конца понимаешь, в какой именно ситуации мы оказались, — прищурившись, произносит она сквозящим шипением голосом. — Если у Тео поехала крыша на почве мести, то очкастым дело нихрена не закончится. Потти выиграл войну не в одиночку, помнишь? — Хочешь сказать, он перебьет всех, кто в ней участвовал? — хмуро уточняет Гермиона. Язвить — не ее стиль. Но усталость последних недель давит так, что слова сами рвутся наружу. — Не знаю, — цедит Панси. — Но вас двоих стороной это едва ли обойдет. Вы в списке героев войны, favori. Одни из немногих, кто еще жив. Грейнджер оборачивается к Рону, в надежде хоть на какую-то поддержку. Какую конкретно — она и сама не знает, но ей смертельно надоело справляться со всем в одиночку. В том числе — сдерживать нрав Паркинсон. Но Уизли молчит, глядя под ноги, отрешенно и мрачно. Так он относится ко всему уже месяц. Хорошо, если скажет пару слов за день. — Нельзя бездействовать, — давит Панси, вставая с подоконника. — Я, блять, твержу это уже несколько лет! Но все вокруг будто глухие! — восклицает она, взмахнув рукой. — Нотта нужно убить. Конец дискуссии! Гермиона уже открывает рот, но ее опережает Рон: — Согласен с Панси. С этим пора кончать. Сразу два ошарашенных взгляда устремляются на него. Уизли пожимает плечами. — Если ничего не будем делать, то и убийцу Гарри никогда не найдем. А я обязан его найти. — Чтобы что?.. — настороженно уточняет Гермиона. Рон приподнимает голову, глядя из-под полуопущенных век. Губы плотно сжаты, руки скрещены на груди. Этот вид ей совершенно не нравится. Так же вел себя Гарри спустя пару недель после потери магии — замкнулся, начал совершать опрометчивые поступки и никого не слушал. Гермионе хочется выкрикнуть: «Черт подери, Рон, пожалуйста, не поступай так со мной! Ты мне нужен!» Но… делает глубокий вдох, складывает ладони на коленях и твердо произносит: — Сейчас мы ничего делать не будем. Если ты права, — она бросает взгляд на Панси, — Тео однажды сделает следующий шаг. Тогда мы его поймаем и привлечем к суду. А пока — ждем и наблюдаем. — Есть вариант получше, — шипит Панси. — Я просто убью ублюдка во сне. Гермиона незаметно стискивает пальцами колени, подавляя приступ раздражения — не в первый раз Панси бездумно заявляет подобное. Приходится сурово осадить: — Исключено. И впредь при мне такое не произноси. — О, Мерлина ради, Гермиона! — взрывается Панси. — Я готова! Все просто! Убью его — и сбегу из страны, если твое сраное чувство законопослушности требует отдать меня под суд. Просто дай мне два гребаных дня — и проблема решена! — Прекрати, — цедит Грейнджер, прищурив глаза. — Он только этого и ждет. Следит за каждым нашим шагом. Если кто-то из нас окажется замешан в покушении — утонем все. И вершить правосудие уже будет некому. — Оставить все как есть — это, по-твоему, правосудие? — холодно интересуется Рон. — Такими темпами мы его не поймаем! — вторит ему Панси. — Я знаю, — спокойно отвечает Гермиона, хотя внутри ее трясет. — Самое сложное — это ждать. Два взгляда, полных протеста, впиваются в нее с разных сторон. Блестяще. А ведь сейчас она в компании двух умнейших людей, которых знает. У Панси чутье бродячей кошки и феноменальная способность подстраиваться под любую ситуацию. Ее сложно обмануть, но эмоции часто берут над ней верх — особенно, когда речь о Нотте. Он действует на Паркинсон, как укол адреналина прямиком в сердце. Рон — хоть и слегка медлительный — отличный стратег. Видит ходы противника наперед, обычно осторожен. Но последние месяцы он замкнут и почти бездеятелен, будто выжат досуха. Итак, поправка: Гермиона в компании двух умнейших людей, от которых сейчас нет толку. Да. Просто блестяще. Гермиона прикладывает ладони к переносице, с шумным вздохом проводит пальцами под глазами, сдавливает виски. Несколько секунд — и ей удается придушить отчаяние. — Пока что вы оба все еще подчиняетесь мне, — медленно, но с нажимом чеканит она. — Я решила ждать. Значит, ждем. Точка. На мгновение в комнате повисает тишина, и Гермиона почти успевает поверить, что тема исчерпана. — После своей отставки я вступлю в ряды Ордена, — внезапно роняет Рон. Брови Панси удивленно взлетают вверх, и она во все глаза таращится на Уизли. — Совсем сбрендил?! Сердце Гермионы пропускает удар. Подсознательно она предполагала такой исход — Рон с Гарри во многом похожи. Особенно в героических порывах бросаться в пекло, а не отсиживаться в стороне. — Рон… Ты не услышал, что я сказала? — риторически уточняет Грейнджер, впившись в мужа испытывающим взглядом. — Я услышал. Но добыть информацию изнутри будет проще, — спокойно парирует Уизли. — Тебе нужны доказательства? Я их найду. — Не неси чушь! — восклицает Панси, презрительно поморщившись. — Нотт — не болван! Он не подпустит тебя к полезной информации и на йоту! Уизли неторопливо перемещает тяжелый взгляд с Гермионы на Паркинсон. И, не изменившись в лице, интересуется: — А кто сказал, что я собираюсь просить его разрешения? — Не факт, что Тео вообще тебя примет, — пытается переубедить его Грейнджер, хотя понимает, что аргумент жалкий. — Примет. Половина Ордена принадлежит мне. И Тео нужна замена Гарри, — отвечает Уизли, совсем немного нахмурившись. — А если начнет выкручиваться — навлечет лишние подозрения. Всем же понятно. Ядовитый смех Панси только усугубляет удушливую атмосферу в комнате. Гермиона же борется с нестерпимым желанием наорать на обоих. — Я не согласна с этим планом, — не отступает она. — Как и я — с твоим. Грейнджер, не мигая, смотрит на человека перед собой и пытается узнать в нем своего мужа. Не выходит. Раньше Рон поддерживал ее почти во всем. А если был не согласен — старался терпеливо обсудить вопрос. Сейчас же перед Гермионой словно глухая стена, о которую она бьется, но единственный эффект — лишь разбитые в кровь руки. — Мы должны действовать сообща. Если Тео действительно убийца, то в Ордене тебе будет не безопасно. И впервые за последнее время Уизли усмехается. Колко, почти цинично. — Раньше тебя это не волновало. Выпад бьет по самому больному — Гермиона дергает головой, поджав губы. Сколько бы раз она ни слышала этого (а таковых было уже достаточно в свое время от одного лишь Гарри) — это все еще трудно проглатывать. В такие моменты она искренне ненавидит то, что однажды решилась стать Министром. — Ты утрируешь. — Знаешь же, что нет, — тут же отзывается Рон, качнув головой. На всего лишь короткое мгновение он смягчается, будто на миг очнулся и стал прежним собой. — Миона… дай мне сделать хоть что-то… Я потерял лучшего друга. Единственного лучшего друга. Грейнджер резко перестает хватать воздуха — хочется сорваться с места и выскочить наружу. Просто чтобы передохнуть и побыть в тишине. Не отвечать на вопросы, не думать, не планировать. Перестать чувствовать. Особенно — грызущую изнутри вину. — Я тоже твой друг. А не только жена. Рон, пос… — Разве? Давай взглянем правде в глаза хотя бы сейчас: мы уже очень давно не говорили с тобой о чем-то, кроме работы, — качает головой Уизли. — И, раз уж на то пошло… Тебе пора меня отпустить. Достаточно. Гермиона требовательно взмахивает ладонью, прежде чем Панси успевает что-то сказать. Она, в отличие от Паркинсон, может прощать людям слова, продиктованные эмоциями. Своему мужу — особенно. — Боль будет всегда, Рон. Но только нам решать — страдать из-за нее или нет, — спокойно, но твердо отвечает Грейнджер. — Хочешь сражаться дальше — делай это в мундире мракоборца. Со мной. Уизли шумно вздыхает. Смотрит куда-то в сторону долгое время, будто размышляя над сказанным. Или внутренне борясь с собой. Наконец он выпрямляется, отрывая свое плечо от стены, и говорит: — Я уже принял решение. Прости, у меня нет при себе значка, чтобы отдать тебе прямо сейчас. И это — последние слова, что он говорит сегодня. Не дожидаясь разрешения или хотя бы реакции, Рон разворачивается и выходит из комнатушки, прикрывая за собой дверь. Гермиона непроизвольно поднимается с дивана, делая шаг вслед за ним, но почти сразу же останавливается, стиснув руки в кулаки. За спиной слышится удивленный возглас. После — слова, от которых становится в десять раз паршивее: — Вау… Тупо и благородно. Ну-у, зато хоть что-то осталось от него прежнего. Гермиона молча таращится на дверь. В голове — ни единой мысли. Лишь давно услышанная и затерявшаяся в воспоминаниях цитата: «Мертвое плывет по течению, а живое может плыть против». Жизнь Грейнджер последние десять лет напоминает не реку, а водопад. — Что собираешься делать? — чуть погодя тихо интересуется Панси. Она подходит к Гермионе и становится чуть позади. — Мне… мне пойти и вернуть его? Пальцы сильнее сжимаются — ногти больно давят на ладони. — Нет. Возможно, это правильное решение, — наконец отвечает Грейнджер. — Доверимся Рону. — М-м… сомнительно, — тянет Панси. — Как бы это не обернулось нам полной задницей потом. Гермиона наконец находит в себе силы оторвать взгляд от двери. Покосившись на Паркинсон, она говорит: — Я не знаю будущего. Да даже если бы знала… едва ли бы это нам помогло.

***

13 мая. 2010 год.

Панси скользит мимолетным взглядом по фасаду, где когда-то красовалась вывеска. Сейчас там зияет пустота — лишь темное пятно, выгоревшее под солнцем меньше, чем остальная часть стены. Паркинсон никогда не считала себя особо чувствительной, но находиться в пустующей лавке Малфоя ей совершенно не по душе. В склепе и то дышать легче. Там хотя бы есть прах — хоть какое-то осязаемое доказательство, что человек покинул мир. А в лавке Драко — лишь нервирующий факт его исчезновения. Скривив губы, Панси дергает за ручку и входит внутрь, тут же поморщившись от пыли, коей полон воздух. Будь ее воля — никогда бы сюда не заходила, смысла-то все равно никакого. Но Гермиона продолжает возвращаться в это место и бродить по комнатам, словно в поисках подсказки. Она выкупила лавку пару лет назад, но так и не снизошла до объяснений, зачем. — Favori… Что ты здесь снова забыла? — вздыхает Паркинсон, прикрывая за собой дверь. Грейнджер не оборачивается. Ее взгляд прикован к ковру под ногами, а руки обнимают плечи. Словно вокруг мороз, хотя май выдался в Лондоне на редкость жарким. — Пытаюсь собрать мысли в кучу. Панси совсем не нравится то, что предстает ее взору изо дня в день. Как вина и тревога без конца изводят Гермиону. И то, сколько боли она прячет за ровным голосом и непроницаемой маской на лице. Но хуже всего — как огонь в глазах все больше заменяется холодом. Будь Нотт трижды проклят. Спрашивать, о чем думает Грейнджер, бессмысленно. Паркинсон и так знает ответ — обо всем и сразу. Поэтому она молча подходит к стойке, с легкой брезгливостью отмечая толстый слой пыли на столешнице. — Знаешь… Вчера мне снился сон, — вдруг признается Гермиона. — Я сидела поздно вечером в кресле. У меня на руках задремала дочка. Совсем маленькая — года три или четыре. А Рон сидел на подлокотнике дивана и с улыбкой читал письмо от Гарри. Тот взахлеб рассказывал о своем путешествии. Она с грустью усмехается, поднимая взгляд на Панси. — Но совсем не могу вспомнить, куда же он уехал. Паркинсон недоуменно хмурится и переминается с ноги на ногу. Хочется вытащить Гермиону из этой сраной лавки, но язык словно приклеился к небу, отказываясь говорить что-либо. — И когда я проснулась… — Грейнджер поджимает губы на секунду. — Хах… Помнишь, на восьмом курсе я писала доклад о снах? — А-а… да, — кивает Панси. — Фрагменты-воспоминания наших альтернативных версий из других реальностей, прорывающиеся в сновидения. Хорошая была работа. Даже жаль, что лишь теория. Как и вся концепция других реальностей, — пожимает она плечами. — Да. Сейчас мне особенно жаль, — хмыкает Гермиона, приглаживая ступней ворс ковра. — А твоей работой тогда было… — Перерождение душ, — осторожно улыбается Паркинсон. — Тоже бездоказательная. — Мы тогда неделю почти что ночевали в хогвартской библиотеке, чтобы подготовить доклады, — вспоминает Гермиона, и впервые за долгое время в ее глазах хоть какое-то тепло. — Я бы не стала заморачиваться вообще, если бы одна зубрилка не действовала мне на нервы своим маниакальным рвением за лучшими оценками, — подтрунивает Панси. — Дух соперничества в тебе неистребим. — Дело не в духе. Просто… — Паркинсон косится в сторону, а после со смирением улыбается. — Ладно. Ты права. Я азартна. Они переглядываются и улыбаются друг другу. Но совсем быстро Грейнджер снова становится задумчивой и отворачивается. От этого Панси едва ли не физически больно. Она стискивает предплечье и хмурится. Вокруг Гермионы множество щитов, между которыми трудно просочиться. И остается лишь гадать, что на самом деле происходит за барьером. — От Уизли снова никаких вестей? — наконец отваживается на вопрос Панси. Грейнджер отрицательно качает головой, даже не взглянув на нее. — Сколько? В ответ Гермиона показывает растопыренную ладонь. Бровь Паркинсон выгибается. — Пять недель? — Что? Нет, конечно. Пять дней, — буркает Грейнджер. — Что тоже не добавляет радости, честно говоря. «Мудак, — думает Панси, с презрением закатив глаза. — Урою при встрече». — Не понимаю, какого хрена он продолжает торчать там? — ворчит она. — За все время он же так и не вынюхал ничего полезного! Гермиона шумно вздыхает и отходит к стене. Пальцы неспешно скользят по пыльной полке пустого стеллажа. — Мне кажется, что он уже и не ищет. Просто… пытается хоть чем-то отвлечь себя, чтобы не думать, — помедлив, отвечает Грейнджер. — А среди мракоборцев это делать нельзя? Очередной усталый вздох. — Я не знаю, что тебе на это ответить. Не уверена, что и сам Рон до конца понимает. Панси прикрывает глаза, потому что внутренне ее трясет, и это трудно контролировать. Через пару секунд, когда основная часть эмоций сходит на нет, Паркинсон подходит к Гермионе ближе и, заглядывая в глаза, тихо говорит: — Favori… послушай. Хочешь, я пойду и встряхну его? Надо — силком выдерну из этой дурацкой секты. Только скажи… «Я сделаю для тебя что угодно. Но, прошу — не молчи». Но в ответ звучит лишь сухое: — Ты нашла Драко? Если бы пощечина могла быть вопросом, то Панси только что огрели по лицу до звона в ушах. Малфой не оставил после себя и следа. Подчистил все так, будто его вообще не существовало — даже злополучная птица пропала с радаров. — Нет, — неохотно отзывается Паркинсон. — Но добралась до Люциуса. Очередной тупик, — морщится она. — Старик признался, что Драко — не его сын. Но настоящего имени не знает. Гермиона кивает, будто ожидала именно такого ответа. — Значит, пора с этим заканчивать, — выносит вердикт она. — Полагаю, Драко уже нет в живых. Как там Деон? Нахмурившись, Панси пожимает плечами. — Жив-здоров. Нотт к нему особого интереса не проявляет. — Хорошо. Насколько мне известно, в этом году он поступает в Хогвартс. Я написала Макгонагалл — попросила присматривать за ним, — тихо признается Гермиона, все так же не глядя на Паркинсон. — Ты все еще думаешь, что Деон — это Драко из будущего? — чуть помедлив, уточняет Панси. — Не знаю. Просто хочу приглядывать за ним, пока есть возможность, — она вяло усмехается. — Меня это… успокаивает. Панси переминается с ноги на ногу, не сводя встревоженного взгляда с Гермионы. Каждая клеточка в ее теле вопит подойти ближе и обнять, а еще лучше — сделать что-то полезное, чтобы хоть немного облегчить ношу Грейнджер. — Миона… почему ты так против убийства Нотта? — прямо интересуется Панси, больше не в силах молчать. — Даже Поттер замарал руки, чтобы положить конец войне. Чем мы хуже? — «Хуже»?.. — с вялым удивлением переспрашивает Гермиона, поднимая на нее взгляд. — Я к тому, что его смерть избавила бы всех нас от головной боли, ты ведь и сама это понимаешь. И, раз уж на то пошло… — Паркинсон брезгливо кривится, — оплакивать его никто не станет. Грейнджер долго молчит, глядя ей в глаза с тем самым печальным выражением лица, от которого Панси каждый раз становится больно. Спустя несколько томительных минут гнетущей тишины Гермиона наконец говорит: — Я знаю, что ты считаешь меня глупой. Или наивной. Возможно, я и вправду такая. Но… мир, в котором проблемы решаются насилием или убийством, обречен. И его невозможно спасти. Грейнджер качает головой, рассеянно теребя манжету шелковой рубашки. — Меня повергает в ужас то, как война изуродовала всех нас. Мы докатились до того, что перестали считать чужую смерть чем-то ужасным, — добавляет она. — Но… смерть одного влечет за собой смерть другого. Око за око, и весь мир однажды ослепнет. — Ох, Миона… — Паркинсон потирает пальцами бровь. — Это, конечно, замечательно, но все еще риторика. Потому как… — Панс, — строго прерывают ее. — Я взяла ответственность за эту страну. И не хочу провести ее по кровавому пути еще раз. Мы не уподобимся Тео. Паркинсон с досадливым цоканьем взмахивает руками, отходя в сторону. Она без ума от Гермионы, но порой ее принципы на этот счет… категорически выбешивают. — Позволь мне хотя бы воспользоваться маховиком! — с трудом давя возмущение, просит Панси. — Нет. Да и какой смысл? Мы все равно не сможем использовать доказательства для суда, полученные с его помощью. — Миона… — голос Паркинсон начинает дрожать от раздражения. — Ты меня реально не слышишь или просто не хочешь? — она зло усмехается. — Дай мне маховик. И я вытащу Потти из огня. И все снова будет в порядке! Грейнджер вздрагивает — плечи ее совсем незаметно опускаются. А после с ее губ срывается невеселый смешок. Девушка, скрестив руки на груди, отходит к окну и присаживается на край подоконника. Взгляд карих глаз поднимается на Панси. — Как думаешь… почему у Драко не получилось? У него ведь был маховик. Но Гарри это все равно не спасло, — любопытствует Гермиона. Паркинсон чувствует, что вот-вот взорвется. — Мне насрать, почему у него не получилось. Я — не Драко, — упрямо цедит она. — Справлюсь. И в ответ следует печальная усмешка. Грейнджер бросает взгляд за плечо — в окно. А чуть погодя тихо роняет: — Если бы все было так просто… Я много читала о концепции времени. Многие думают, что оно движется линейно вперед. Что «вчера» исчезает навсегда, когда наступает «сегодня». Но все… немного сложнее. «Вчера» существует одновременно с «сегодня» и «завтра». Поэтому-то маховики и работают. Сейчас мы разговариваем с тобой в этой лавке, но в то же самое время обсуждаем график совещаний у меня в кабинете. — Это было вчера, — выгибает бровь Панси. — Вот именно. Все происходит параллельно. Время — вектор, но не в типичном его понимании, — Грейнджер поднимает взгляд вверх, погружаясь в свои мысли. — Это очень сложная и хитрая структура. Ее невозможно переделать. Потому что все твои действия уже вписаны в историю. — Допустим. Тогда почему маховики запрещены, если мы все равно никак не можем повлиять на ход событий? — Я не сказала, что мы не можем что-то изменить. Можем. Но эффект будет сравним с крошечным мазком на огромной картине. Изменение есть, но на общую концепцию не влияет. — Моргана меня пощади… — бормочет Панси, массируя висок. — Миона, я, конечно, обожаю наши с тобой рассуждения на отвлеченные темы, но… Мы сейчас уходим от основной проблемы! Почему я не могу спасти Гарри? — Ты можешь вытащить его из огня. Но структура времени стремится к сохранению изначального вида, а не каким бы то ни было изменениям. Поэтому Гарри в любом случае умрет, просто не в пожаре, — с отрешенным видом она пожимает плечами. — Да, и мы спасем его снова, — парирует Паркинсон, скривив губы. — Ничего нового — я занималась этим регулярно! Готова спасать его бесконечное количество раз, лишь бы ты была спокойна! Гермиона давит судорожный вздох, будто сдерживает подступающие слезы. После растягивает губы в кривой полуулыбке и шепчет: — Спасибо, Панс. Правда. Но… — она качает головой и шумно втягивает воздух, — боюсь, это почти невыполнимо. Нельзя переместиться в прошлое и глобально изменить историю. Иначе я бы уже была там, — последние слова Грейнджер почти хрипит. — Но… мне пора его отпустить… Как-то. Паркинсон, сердце которой от этого звука пропускает удар, срывается с места. Наплевав на все, она неловко обхватывает руками Гермиону и прижимает к себе в знак поддержки и утешения. — Прости, сглупила… — сбивчиво шепчет Панси, зажмурившись. — Больше никаких разговоров про маховик, пока сама не захочешь. Прости. Прости меня… Грейнджер коротко кивает, замирая в объятиях. Следующие полчаса в зале не было слышно ни слова.

***

7 мая. 2015 год.

Первые годы совместной жизни Рон каждое утро готовил для Гермионы кофе. Чуть позже заменил на чай, потому что от кофеина у нее начинала раскалываться голова. А еще он всегда оставлял невесомый поцелуй на ее макушке перед тем, как лечь спать. И, даже когда они отдалились друг от друга и Уизли стал значительно меньше времени проводить дома, все чаще срываясь на долгие миссии Фениксов, эти ритуалы остались. Как призрачное касание любви, что когда-то горела ярко. Гермиона проглатывает колючий ком. Ловит на себе встревоженный взгляд Панси, стоящей у двери в кабинет, и отрицательно качает головой. Собрание должно быть проведено до логического конца. Работа — единственное, что сейчас не дает всему развалиться. Вчера Грейнджер поняла, что отныне не будет ни теплого утреннего чая, ни тихих поцелуев на ночь. Наверное, она почувствовала что-то неладное примерно за час до того, как заметила, что зачарованный бумажный мышонок на ее рабочем столе — подарок Рона — больше не шевелит ушами. Хотя странное ощущение в груди, словно что-то тянет вниз, настигло еще раньше. Лишь потом взгляд выцепил неподвижность оригами. Но Гермиона, нахмурившись, выбросила все это из головы. Захотела списать на что угодно, только не на самое очевидное. Она мысленно успокаивала себя и повторяла: ее муж не даст себя в обиду. Сколько бы врагов его ни окружило — он справится и вернется к ней. Обязательно. Но ближе к вечеру в ее кабинет ворвался бледный, как мел, Тео. С тем же выражением лица, что она видела, когда встретила в морге Святого Мунго. И вот тогда-то Гермиона все осознала. Когда Нотт, изображая скорбь и сожаление, рассказал о гибели Рона на операции Фениксов, Грейнджер, совершенно не узнавая себя, улыбнулась и опрометчиво спросила: — И когда же моя очередь?.. Тео сделал вид, что не понял. Еще раз выразил свои соболезнования, попросил сообщить, если потребуется помощь, и ушел. Следующие несколько часов Гермиона до сих пор не может вспомнить. Все, что осталось в памяти, — всепоглощающая боль. — …здесь перечень необходимого для гуманитарной помощи, запрошенной Германией, — заканчивает Патт, оставляя перед Гермионой толстый свиток. Грейнджер отстраненно кивает и просит приступать к докладу главу Отдела магического транспорта. Рассеянный взгляд скользит по документам, что разложены перед ней на столе. Сейчас бумаги, голоса вокруг, чужие пристальные взгляды — да вообще все — кажутся лишенным смысла, глупым. А ведь когда-то Гермиона жила этим. Черт. Ей нужно выбрать слова для речи. И поскорее. Но единственные, что сейчас крутятся в голове — принадлежат Рону, когда они виделись в последний раз. «Все наладится. Не сегодня, не завтра… Я не знаю, когда. Но уверен, что однажды — точно». Дрожащие пальцы касаются губ, пряча кривую усмешку. Правильный ответ: уже никогда. Гермиона на мгновение прикрывает веки — глаза нестерпимо печет. Ей казалось, что слезы должны были иссякнуть еще ночью. Очередное заблуждение. После гибели Гарри она плакала не меньше пары недель — украдкой, пока никто не видел и не слышал. Сейчас наверняка будет хуже. Она уже чувствует, как слезы подступают к глазам, и резко поднимается со стула. Поворачивается спиной к мужчинам за длинным столом, торопливо проводит пальцами по векам. Нужно продержаться еще пару часов. Хотя бы пару. — Госпожа Министр… — звучит за спиной нерешительный голос. — Возможно, нам стоит прерваться? — Действительно. Продолжим в другой день? Миссис Грейнджер, мы ведь… все понимаем, — отзывается еще один. Конечно. Вся страна уже в курсе смерти ее мужа. Послезавтра — похороны, на которых ей придется как-то держаться, чтобы не сойти с ума окончательно. Судорожный вздох. Гермиона поворачивается обратно. Смиряет всех строгим взглядом, а после присаживается обратно. — Продолжайте доклад, мистер Алстон. Я внимательно слушаю, — сухо отвечает Гермиона, опуская взгляд в бумаги. Самое трудное — ждать. Смиренно прижимать руки к коленям, когда обстоятельства сильнее тебя. Когда ничего нельзя исправить — лишь усугубить. Ждать, когда сердце кровоточит от боли. Гермионе труднее всего удерживать себя на месте и мысленно повторять мантру: «Я верна закону. Я принадлежу стране. У меня нет времени на скорбь. И нет права на отмщение». Отправить Панси убить Нотта было бы просто. Всего пара слов — и дело сделано. Возможно, это принесло бы хоть какое-то утешение. Когда-то смертные казни были в порядке вещей — своего рода правосудие. Но очередная смерть никак не вернет к жизни уже почивших. Гарри больше не засмеется во весь голос над глупой шуткой. Не подмигнет, дразня, не начнет бурчать себе под нос. Рон никогда уже не скажет «доброе утро, родная». Не предложит чай, не обнимет в утешение и не пообещает, что все наладится. Они оба вышли тогда из холла Хогвартса, но так и не вернулись. Гермиону бросили одну, вложив в руки меч, который она не в силах даже поднять. Потому что Грейнджер всегда ждала вместо того, чтобы действовать. И пришел час ее расплаты.

***

3 июля. 2015 год.

Дверь в квартиру Тео открывается после короткого стука. Первое, что бросается в глаза Гермионы — отсутствие иллюзии на лице мужчины. С годами увечье стало еще отвратительнее — теперь его дополняют морщины, прорезавшиеся особенно глубоко на пострадавшей половине. Следом взгляд цепляется за безупречно сидящую рубашку, отглаженные брюки и аккуратно уложенные волосы. Нотт — воплощение парадокса уродства и ухоженности. — Привет, Миона, — ласково улыбается он, пропуская ее внутрь. — Рад, что пришла. Переступить порог получается с трудом — даже клетка со львом не кажется столь пугающей. Грейнджер стыдно, что прямо сейчас она ощущает себя овечкой на заклание. Она потратила годы на создание идеальной маски непоколебимости и собранности. Безукоризненно притворялась мудрой и практичной. Но за этим фасадом скрыта полная уверенность в своей немощности. Ей всегда нужны были защитники, будь то Гарри с Роном или же Панси. Но сегодня Гермиона одна — взрывной характер Паркинсон мог лишь усугубить положение вещей. — Здравствуй, — спокойно произносит Грейнджер, следуя за Ноттом в гостиную. — Прости за лицо, — Тео бросает взгляд через плечо и усмехается. — В последнее время у меня что-то разыгралась паранойя, так что в квартире больше не работают артефакты. Видимо, сказывается стресс. Гермиона не меняется в лице, хотя новость ей по вкусу не приходится. И дело не в том, что Грейнджер планировала применять какие-либо зачарованные устройства. Ее напрягает тот факт, что Нотт настороже. Он знает, что она копала под него все это время и не сдастся просто так. Воздух вокруг словно наэлектризовался, став неприятно тяжелым. Тео обходит барную стойку, наклоняясь, чтобы достать несколько бутылок. Гермиона, едва заметно нахмурившись, становится по другую сторону, не сводя пристального взгляда с хозяина квартиры. — Не хочешь выпить? — учтиво предлагает мужчина. — У меня есть неплохое вино. — Не стоит. Внимательный взгляд скользит по лицу Грейнджер, после чего Нотт хмыкает и ставит на столешницу один стакан, неспешно наполняя его из разных бутылок. — Как ты сейчас справляешься? — осторожно любопытствует он, не отвлекаясь от своего занятия. — Я… заметил, что в последнее время у нас с тобой как-то шероховато идет общение. Или я все надумываю? — За что ты убил Гарри и Рона? — в лоб спрашивает Гермиона. Рука Тео, сжимающая бутылку, замирает в воздухе. Глаза медленно округляются от удивления, но Грейнджер тут же обрывает попытку сыграть оскорбленного: — И не начинай этот дешевый спектакль. Ты знаешь, что сделал. И я это знаю. Хватит танцев вокруг да около. Их взгляды цепляются друг за друга мертвой хваткой. Две минуты образовавшегося молчания ощущаются вечностью. Наконец Нотт хмыкает и, разорвав зрительный контакт, наливает в стакан щедрую порцию абсента. — Ты никогда не перестанешь меня удивлять, да, Миона? — риторически любопытствует он. — Не ожидал, что обвинишь, не имея никаких доказательств. Барная ложка неприятно гремит о стеклянные стенки. Тео пробует напиток, недовольно морщится и без сожаления выливает его в раковину. — Это констатация факта, а не обвинение. — И все еще… недоказуемо, — усмехается Нотт, лукаво покосившись на девушку. — Или мне стоит взять на себя вину, чтобы ты наконец обрела душевный покой? Я, конечно, очень ценю тебя, но не настолько же. — Тебе самому не надоело притворяться? — сухо уточняет она, прищурившись. — Ты отлично все разыграл, Тео, браво. Я и правда не могу доказать твою вину. И твое признание мне не поможет — воспоминания не примут на судебных разбирательствах. Даже мои. Грейнджер не блефует — Нотт действительно загнал ее в тупик. Дело Гарри было закрыто — ни единой улики. Рон погиб во время миссии Фениксов от заклинания темного волшебника — есть свидетели и даже признание выжившего преступника. И плевать, насколько все это правдоподобно — в глазах закона Нотт чист, как слеза младенца. — Я просто хочу знать, почему, — добавляет Гермиона, стараясь говорить как можно спокойнее. — И когда мне ждать очередной «несчастный случай», но уже со мной? Как это будет, Тео? — она приподнимает брови. — Внезапное нападение? Поджог моего дома? Или, может, болезнь? Содержимое очередного неудачного коктейля медленно выливается в раковину тонкой струйкой. Тео все еще усмехается, но в глазах — ничего. — Я всегда говорил, что ты мне нравишься. Какой смысл в твоем убийстве? Нотт говорит спокойно и уверенно — он хозяин положения и полностью контролирует ситуацию. Все, что остается Гермионе, — это попытаться вывести его из себя (что довольно трудно, учитывая способность Тео сохранять невозмутимость даже во время нападок Панси, а в прошлом — Гарри). — Нравлюсь? Чем? — С тобой хотя бы не скучно, — Нотт, слегка прищурившись, заполняет стакан на одну треть ромом. Гермиона морщится от запаха патоки, ударившего по рецепторам. — Ты неплохой спарринг-партнер. Грейнджер приподнимает подбородок, продолжая наблюдать за Тео. Ей мерещится, как собственная кожа становится липкой — возможно, она даже не заметила, как вспотела. — С Гарри и Роном тебе было скучно? Быстро наигрался? И только? — она криво усмехается. — Не думала, что ты настолько незрелый. — Хм. Длинные пальцы Нотта перекатывают стакан, в котором медленно смешиваются слои рома, абсента и чего-то еще, что Гермиона не смогла опознать. — А каково это, Миона? — внезапно интересуется Тео. — Остаться последней? Быть живым подтверждением, что сила и удача не выигрывают на длинных дистанциях? В конце концов, победа всегда на стороне умнейших. Грейнджер плотно сжимает губы, из последних сил контролируя дыхание. Нотт же, попробовав напиток, кривится и наклоняется вниз, на мгновение исчезая за стойкой. Гермиона замечает в его руке половинку лимона, когда мужчина выпрямляется. Свежевыжатый сок из фрукта оказывается в коктейле. — Всегда гадал, кто из нас с тобой умнее. Что думаешь? — спрашивает он, вытирая полотенцем пальцы. — Умнее? Ты хитер, Тео, признаю, — выдавливает Грейнджер, на пару секунд сжимая руки в кулаки. Ей нужно оставаться спокойной. — Но не более. — Ух. А я думал, ум и хитрость идут рука об руку, — Нотт изображает обиду на лице, которая тут же сменяется классической усмешкой. — Ну не дурак ли? Он над ней издевается. Словно кот, играющий с полумертвой птицей, что еще трепыхается. — Ты пригласил меня, чтобы наладить отношения? Хорошо, — кивает Гермиона, скрещивая руки за спиной и расправляя плечи. — Для начала прекрати лгать. — Фактически, я за сегодня ни разу не солгал. Я просто не отвечаю на твои вопросы, — усмехается Тео. — Раздражает? — Весьма. — А от правды станет совсем паршиво, — пожимает он плечами. — Дружеский совет. Если собираешься сохранить хоть каплю здравомыслия — не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответов. Просто… сосредоточься на цели. — Зачем ты их убил, Тео? — упрямо повторяет Гермиона, цедя слова. — Чего ты этим добился? Либо отвечай, либо выпроваживай силой, но без правды я не уйду. Улыбка Нотта меркнет. Его лицо становится жестче и неприятнее в несколько раз. — А если выпровожу силой, то натравишь крошку Панс? Гермиона дергает головой, будто говоря: «Попробуй, и узнаешь». Уголок губ Тео опускается. Им обоим известно — Паркинсон только и ждет разрешения на убийство. А Нотт не может находиться в безопасности вечно. — Хорошо, Миона. Хочешь правды? — Тео хмыкает, делая глоток коктейля. — Ты ее получишь. Но не ту, что ожидаешь. Стакан с глухим стуком опускается на столешницу барной стойки. Острый взгляд Нотта впивается в лицо Грейнджер. — Есть кое-что интереснее, чем мои мотивы. Уверен, тебе куда любопытнее узнать, что говорили твои дорогие мальчики в их последние минуты. — Тео… — настороженно тянет Гермиона. — Гарри плакал, — продолжает Нотт с видом, будто рассказывает о скучной бумажной рутине. — Как ребенок, я даже не ожидал. Он был связан — не мог пошевелиться. Почти рехнулся, когда я рассказал о своем плане. Ногти вонзаются в ладони. Грейнджер хочется либо ударить Тео, либо сбежать, но ее ноги вросли в паркет и отказываются сдвинуться с места. — Не присутствовал при смерти Рона, но смотрел воспоминания. Он… — Нотт на мгновение задумывается, — сражался до последнего. Первыми подвели ноги. Он рухнул на колени с рыком. До последнего не хотел кричать. Но в итоге, о, поверь мне, он закричал. И кричал так долго, что сорвал голос. Сердце болезненно замирает в груди. Гермиона шумно втягивает воздух, тщетно пытаясь сохранить внешнее спокойствие. — У Гарри я отобрал все защитные амулеты. Шансы выбраться были мизерными. С Роном было сложнее. До начала миссии его пришлось напоить зельем, чтобы хоть немного ослабить, — Тео делает глоток напитка с равнодушным видом. — Из моих рук он бы ничего не принял. Пришлось сделать это через одного из Фениксов. — Прекрати, — шипит Грейнджер, нахмурившись. — Я даже был разочарован, — игнорируя ее, заявляет Тео. — Зато понял кое-что. Если такие, как мы с тобой, не присматривают за идиотами, полагающихся лишь на силу, те неизбежно оказываются в земле. Хотя нет, прости. Ты-то тоже не справилась. Понятно, как вы пережили войну… — с кислым лицом бурчит он, — за счет других. Гермиона не может возразить — Нотт сказал ровно то, о чем и она сама думала на протяжении многих лет. И что подсознательно пыталась искупить вину, поддерживая в стране иллюзию мира, который они задолжали всем павшим на войне. — Ха… а это приятно, — задумчиво кивает Тео. — Большая часть Визенгамота ведь даже слушать тебя не станет. То есть… ты просто издеваешься над собой, слушая все это. М-м, а давай продолжим? Мне есть, что еще сказать. Слушай. Нотт вытаскивает палочку из кармана брюк. Грейнджер инстинктивно отшатывается, но кончик палочки утыкается в шею Тео — под подбородок. И тут… — Прошу тебя… — с губ мужчины срывается надломленный голос Гарри, от которого Грейнджер пробирает озноб. — Остановись, Тео, не нужно… — Прекрати, — трясет головой Гермиона, обнимая себя руками. — Шаг назад, — теперь она слышит голос Рона — сухой, полный изнеможения, почти отчаянный. — Или умрете. Гермиона непроизвольно зажимает ладонью рот. Ее начинает мутить. — Хватит. Хватит. Хватит! — как заведенный повторяет Тео, звуча, как Уизли. Он подается вперед, над стойкой, и впивается горящим взглядом в бледнеющую Грейнджер. — Мне больно! — надрывно кричит он. Этот звук резонирует так глубоко, что невозможно вдохнуть. Грудь стягивает в спазме — Гермиона сутулится, таращаясь пустым взглядом в пол. Она слышит их. Видит их. И не может спасти. — Пожалуйста, Тео… — шепчет она, чувствуя, как горькие слезы подступают к глазам. — Пожалуйста, Тео!.. — слезно повторяет за ней голос Гарри. — Хватит!.. — ХВАТИТ! — истошно вопит Рон. Гермионе настолько больно, что она даже не вспоминает о палочке. Не думает о побеге. Просто стоит и позволяет Тео над ней измываться. Потому что в глубине души жаждет наказания. Она не уберегла их. Не остановила, когда был шанс. Не пошла следом, когда могла. Ноги, внезапно лишившись силы, подгибаются. Грейнджер оседает на пол, вжимая ладони в уши. Слезы катятся градом по разгоряченным щекам, а дыхание все чаще срывается — кислорода все меньше. Тео оказывается напротив. Опускается на колено, низко наклоняется, дергает Гермиону за одну руку, заставляя слушать дальше. Вопит во всю глотку голосами мертвых. А глаза горят от мрачного торжества. Гермиона старалась недостаточно. Была слишком равнодушна. Поставила мир в стране выше, чем заботу о Роне и Гарри. И вот чем все обернулось. Наверняка они сейчас над ней насмехаются. Какой из нее герой? Какой из нее лидер? Она не справилась даже с защитой близких. — Помоги, помоги мне, Миона!.. — хрипло шепчет Рон, пока дыхание Нотта касается скулы Грейнджер. — Умоляю, любимая… Мне так больно… О, боже… Боже… БОЖЕ! Руки безвольно обмякают вдоль тела. Гермиона смотрит вникуда, низко опустив голову, не в силах ни пошевелиться, ни всхлипнуть. Из нее будто высосали саму жизнь. Она бы рухнула, но пальцы Тео крепко держат ее за плечо, не позволяя свалиться. — Ты позволила ему убить меня. Отвернулась от меня, словно от бродячей шавки… — холодно бросает Гарри. — Я. Умер. В муках. Грейнджер поднимает расфокусированный взгляд. Лицо Нотта искажено шрамами, но уродливо оно не поэтому. А из-за презрительной улыбки. — Теперь ты молчишь?.. — спокойно уточняет он уже своим голосом, дергая голову Гермионы за подбородок еще выше. Тео с упоением рассматривает дорожки на ее щеках и улыбается. — Хорошая девочка. Нотт поднимается, зачесывая пальцами слегка растрепавшиеся волосы. Грейнджер же не чувствует ног, чтобы даже попытаться встать. — А отвечая на твой более ранний вопрос… — Тео бросает на нее злой взгляд свысока, — думаешь, тебе было больно, когда Рон умер? О, поверь… Есть кое-что хуже смерти. Меня даже не помнят, — шипит он с презрением. — По милости вашей троицы. Слезы падают вниз, впитываясь в ткань юбки. Гермиона пытается вдохнуть, взять себя в руки, но выходит паршиво. Подсознательно она понимает: нужно встать и уйти. Или что-то ответить. Но на самом деле все, чего действительно хочется — чтобы ее страдания наконец кончились. — Но нет, Миона. Я не убийца — лишь исполнитель. Ваши смерти были предрешены свыше, — Тео разводит руками в стороны. — Не вини меня. В конце концов, я лишь отвечаю услугой на услугу, — бросает он, поморщившись. Грейнджер не успевает отреагировать — рука Нотта обхватывает ее и рывком ставит на ноги. Их взгляды пересекаются. — А теперь проваливай, красотка, — улыбнувшись, тихо шепчет Тео. — И делай то, что умеешь в совершенстве — послушно наблюдай. Ну, это никуда не годится… — вздохнув, бурчит он, большими пальцами стирая влагу под глазами Гермионы. — Совсем расклеилась. …Грейнджер не помнит, как умудряется добраться до дома. Тот встречает ее накаленным от жары воздухом, пустотой и давящей тишиной. В ее доме давно нет жизни — лишь воспоминания, доставляющие горечь. Колдографии, подаренные книги, вещи Рона, оставленные в шкафу. Думая обо всем этом, Гермиона не может сдвинуться дальше коридора. Раны, оставленные Ноттом, все еще кровоточат и воспалены — лишнее движение, и Грейнджер снова бросит в слезы. Поэтому она стоит в коридоре, тяжело дыша, и сжимает пальцами края юбки. Гермионе не к кому идти за утешением. Рона и Гарри больше нет. Со своими родителями она не общается уже несколько месяцев. А семья Уизли… Грейнджер устала давать им поводы для беспокойства. К Панси обращаться рискованно — у нее на все лишь один ответ. Гермиона судорожно втягивает воздух, прикрывая глаза. Затем решительным шагом направляется к камину, швыряет порох под ноги и через минуту оказывается в огромной библиотеке Министерства. Книги всегда помогали ей отвлечься. Структурировать мысли и найти выход даже из самой худшей ситуации. Но самое главное: книги говорят лишь тогда, когда ты этого ждешь.

***

18 ноября. 2015 год.

Посохи ритмичными ударами о брусчатку выбивают искры. Множество ног, облаченных в высокие кожаные сапоги, двигаются в пугающей, гипнотизирующей синхронности. Это уже не марш — скорее, строевая хореография, завораживающая уверенностью и отточенностью каждого, выверенного до миллиметра, движения. Хлопок ладоней, следом очередной грохот посохов. И наконец — хоровое крещендо клича, сотрясающее воздух. — Строевая подготовка? — сухо уточняет Панси, приподнимая бровь. — Зачем? Готовитесь к войне? — едко хмыкает она, покосившись на Любомира. Директор Дурмстранга с отстраненным видом приглаживает короткую бородку, поглядывая с балкона на внутренний двор. Там студенты, одетые в черные куртки, отрабатывают владение посохом под громкие приказы преподавателя. — Марш прививает дух единства, — наконец отвечает он. — Индивидуальность — это хорошо. Но товарищество не менее важно. Паркинсон со скепсисом смотрит на юношей, выстроившихся в ровные шеренги. — Больше напоминает промывание мозгов, — ворчит она, поправляя на себе меховой воротник мантии. — Как вам будет угодно, — скупо усмехается Любомир. — Но история научила нас — идеи бунтарей влекут за собой трудные времена. Мы же связываем наших студентов общей целью — стремлением к силе, но не во вред другим. — Скорее уж сковываете их одной цепью. Но что я понимаю?.. — фыркает Панси, тарабаня пальцами по перилам балкона, разрисованных инеем. — Где Хендрикс? Разве он не должен участвовать… в этом? — интересуется она, кивнув на ряды студентов. Магические посохи в очередной раз отбивают громкий ритм о брусчатку. И, пускай Панси наблюдает за происходящим с высоты третьего этажа, глаза все равно слепит от искр. — Хм, — Любомир извлекает часы из кармана теплой мантии. — Скоро должен подойти. Он с приятелями был наказан пару дней назад — чистят и полируют котлы для зелий. — За что? — Выбрались ночью в горы без разрешения и убили дракона. Панси несколько раз моргает. После медленно поворачивает голову и смотрит на директора с высоко вскинутыми бровями. — Прошу прощения, он сделал что?.. — Он и пара его приятелей недавно убили дракона в горах. Не слишком крупного — молодая особь. Несколько мгновений Панси таращится на мужчину, словно пытаясь разглядеть подвох, а после не может сдержать в себе порыв звонкого хохота. Она вспоминает щуплого мальчишку, который начинал заикаться, стоило лишь к нему обратиться, и отказывается верить услышанному. Пошел на гребаного дракона — неужели проникся бунтарским духом покойного Поттера? — Вы позволили ему сбежать и охотиться на сраного дракона?! — сквозь смех уточняет она. — Побег был неприемлем, и мы убедимся, что он усвоит этот урок, — заверяет Любомир с ледяным спокойствием. — Как я и обещал миссис Грейнджер… — Госпоже Министру, — машинально поправляет Паркинсон. — Мы присматриваем за Деоном, — проигнорировав ее, договаривает директор. — Любые визиты извне запрещены, а его подготовка идет полным ходом. Ах, вот и он. Панси опускает взгляд и замечает четверых студентов с посохами, спешащих к остальным. Она, прищурившись, вглядывается, а после ее сердце непроизвольно замирает в груди. Белоснежные, коротко стриженые волосы. Пронзительные глаза. Тонкие, плотно поджатые губы. Облачко пара с шумом вырывается из приоткрытого рта Паркинсон. Мороз кусает щеки и кончики пальцев, но Панси этого не замечает. Ее взгляд намертво припаян к лицу Деона Хендрикса. Точнее, не совсем Деона. Теперь Паркинсон уверена в этом наверняка. — И правда… Бог не играет в кости… — усмехается она, обращаясь к самой себе. Ничего не происходит просто так — в жизни все взаимосвязано. В это мгновение почти все пазлы складываются в единую картину. Спасенный Поттером мальчишка заполучит маховик и вернется в прошлое, чтобы предотвратить трагедию. Конечно, остается еще множество вопросов. Как именно у Хендрикса окажется маховик Гермионы? Неужели они сами вручат его Деону? И что произойдет с ним в будущем, раз из обычного студента он превратится в наемника? И куда исчезнет в 2006-м? Все еще неизвестно. Хендрикс становится в строй и почти сразу начинает двигаться в ногу с другими учениками Дурмстранга. Посох танцует в ладонях так, словно совсем ничего не весит. — Как видите… цел и невредим, — голос Любомира вырывает Панси из размышлений. «Да. Пока что». Пожалуй, самое важное сейчас — это оградить Деона от Тео. Не дать последнему увидеть связь между Хендриксом и Малфоем. Потому как непонятно, что Нотт предпримет в таком случае. «Хорошо, что Миона попросила Минерву перевести болвана в Дурмстранг, — думает Паркинсон. — Проклятье, у нее отличное чутье. С самого начала ведь подозревала». — Пройдемте внутрь? — предлагает директор. — Обсудим остальные детали в тепле. Панси не может оторвать взгляда от Деона. Ей с трудом удается подавить порыв бегом спуститься с третьего этажа замка, вбежать во двор и схватить подростка за плечи. А там… либо ударить побольнее за то, что ни о чем не сказал, либо обнять. Последняя идея поражает Паркинсон до глубины души — неужели она так сильно скучала по Хорьку? Ничего себе. — Дайте мне пару минут, — хрипловатым голосом просит она, складывая локти на перилах. — Хочу еще понаблюдать. Любомир коротко кивает и исчезает за дверью балкона. Панси же, прищурившись, наблюдает за Деоном. Тот настолько поглощен маршем, что даже не замечает ее, наблюдающей с высоты. Голова полнится множеством мыслей. Сейчас Хендрикс в безопасности — Нотт навряд ли покинет Лондон в ближайшее время, да его и не пустят в Дурмстранг. Но уже в конце года — на годовщину смерти Поттера — Деон должен вернуться на родину. Не пригласить его будет подозрительно. Но все равно нужно как-то скрыть его от глаз половинчатого ублюдка. Возможно, подготовить для подростка какой-нибудь иллюзионный артефакт? Или что-то, что отталкивает внимание? Нужно обсудить с Гермионой — она обязательно придумает отличный план. Воздух полон грохота тяжелых сапог и юношеских голосов, выкрикивающих клич. Но как долго они с Грейнджер будут прятать Деона от Нотта? Что будет после того, как парень выпустится из школы? Нужно разобраться с Тео до этого времени, но Гермиона продолжает упрямо отказываться от самого простого варианта. Жаль, что «Гриндилоу» не может стереть память о Драко Малфое. Возможно, стоит попробовать добраться до Нотта и подчистить его воспоминания. Но, опять же, неизвестно, одобрит ли Грейнджер. — Хах, сколько же от тебя проблем, Хорь… — наблюдая за Деоном, бурчит Панси, подперев подбородок рукой. Но, вопреки собственным словам, усмехается. Она рада снова его видеть. Хоть кто-то еще жив. Наверняка обрадуется и Гермиона, когда Паркинсон подтвердит ее догадки относительно прошлого Малфоя. Последняя мысль внезапно трещит и рассыпается в голове. Панси напряженно хмурится. Десятки рук подбрасывают посохи, которые крутятся в воздухе. Если верить словам Грейнджер о том, что прошлое невозможно изменить, а все действия уже зафиксированы в истории, то… По сути Деон угодил в ловушку без выхода: Поттер спасает его, Хендрикс возвращается в прошлое, желая вернуть услугу, но все проваливается. И история снова делает свой чудовищный, предначертанный оборот. И так — до бесконечности. Хендрикс никогда не сможет спасти Гарри и будет обречен переживать зацикленный кошмар снова и снова. Худшей участи и пожелать нельзя. Паркинсон кривится, одергивая себя от приступа спонтанной жалости. Она не несет ответственность за чужие ошибки. Своих бы не наделать. Очередной грохот посохов о камень. Панси усмехается, заметив кислое выражение на лице Деона. Да, он никогда не был и не будет командным игроком. Что-то остается неизменным даже сквозь время. Хмыкнув в унисон своим мыслям, женщина выпрямляется и разворачивается лицом к двери. — Господин Дженев… — Паркинсон возвращается в кабинет директора. — Могу вас попросить?.. Внесите некоторые изменения в программу обучения Хендрикса. Любомир, приподняв брови, вопросительно кивает. — Да? — Пускай побольше времени уделяет работе с артефактами. Буду очень обязана.

***

2 июня. 2017 год.

Панси, держа в ладонях теплую чашку с чаем, возвращается в гостиную. Гермиона даже не поднимает на нее взгляд — так и сидит в кресле, подогнув под себя ноги и укрыв колени выцветшим пледом. — Favori… — тихо зовет Паркинсон, протягивая кружку. В ответ лишь короткий кивок. За последние годы Грейнджер сильно изменилась. Щиты, которые она возвела вокруг своих эмоций в прошлом, стали совершенно непробиваемыми — даже для Панси. Гермиона все чаще стала пропадать в книгах, проявлять гораздо меньше интереса к тому, что происходит в стране. А еще она осунулась — очень сильно. Словно тяжкая, безмолвная болезнь медленно выпивала из нее жизнь. Паркинсон, поджав губы, опускается на ковер, продолжая заглядывать в лицо Грейнджер. За окном — поздняя, непроглядная ночь. Звезды спрятались за пеленой облаков, но яркий месяц, будто прожектор, освещал крыши соседних домов. — Почему ты меня позвала? — осторожно спрашивает Панси. — Что-то случилось? Гермиона делает неспешный глоток чая. После, наконец, опускает взгляд на Паркинсон и вяло улыбается. — Я поняла, что готова обсудить с тобой весьма важную тему, — отвечает она. — В полночь? — с непониманием выгибает бровь Паркинсон. — Прости, не могла больше ждать. Ты разгадала загадку с магией тьмы и света? Условия, при которой она становится доступной волшебнику? — Ты же запретила мне копать в этой области. — Панс. Я спросила не об этом, — усмехается Гермиона, слегка качнув головой. Паркинсон кривит губы, затем, полностью разоблаченная, усмехается в ответ. Грейнджер всегда видела ее насквозь. — Со светом я так и не разобралась, — признается она. — А вот что касается тьмы… Нужно принести в жертву свою жизнь. Но не каждый для этого подойдет. Сработает лишь в случае, если у человека вообще не осталось ничего, кроме этой самой жизни. Я имею в виду, что… — Ему некем и нечем дорожить, — договаривает за нее Гермиона. — Вплоть до воспоминаний. — Никогда таких не встречала, — ворчит Панси, качнув головой. — Считай, что мы говорим о пустышке, а не человеке. — Ну, я бы скорее назвала это чистым листом, — мягко поправляет ее Грейнджер. Она делает еще глоток чая, после, наклонившись, оставляет кружку на полу. Плед соскальзывает с худых колен, но Гермиона, будто этого и не заметив, поднимается и отходит от кресла. Паркинсон не торопится вставать следом — лишь внимательно наблюдает за каждым ее движением. — Последние годы я потратила на поиск информации. Изучила все, что только можно было найти о философском камне, о Дарах Смерти, о некоторых других артефактах, — признается Гермиона, подходя к окну и поправляя штору, словно боялась, что за ними могут наблюдать. — Собрала все трактаты о времени и петлях, о судьбе и предназначении. К сожалению, этого недостаточно. У меня все еще нет ответов, которые я ищу, но… — она бросает взгляд через плечо и вяло улыбается Панси, — но это будет неплохим стартом. Я также нашла и дополнила инструкцию, как создать маховик времени. Паркинсон испытывает противоречивые чувства. Но в первую очередь ей не нравится этот разговор — возникает стойкое ощущение, что Грейнджер собирается с ней по какой-то причине попрощаться. — У тебя уже есть рабочий маховик, — с подозрением тянет Панси. — Да. Но вещи ломаются. Драко сказал, что мой маховик ему достался сломанным, и я не смогла выкинуть это из головы. Лучше перестраховаться, — пожимает плечами Грейнджер. — Ты… ты все же собираешься отдать ему маховик? — лицо Паркинсон вытягивается от удивления. — Я думала, мы решили этого не делать. Гермиона отрицательно качает головой. После поясняет: — Я отдам маховик тебе. Ты найдешь его вместе со всей информацией у меня в кабинете — в норе. И там же будет мантия-невидимка Гарри. — Favori… Панси поднимается на ноги и подходит к Грейнджер. Затем протягивает руку и осторожно касается плеча, словно боясь сломать. Гермиона поворачивается корпусом и ободряюще улыбается — впервые за долгое время столь искренне. И от этого все внутри Паркинсон опрокидывается вверх дном. Она уже знает — ничем хорошим этот разговор не кончится. — К чему ты меня готовишь, Миона?.. — Панс… — Грейнджер берет ладони помощницы в свои и нежно сжимает. После заглядывает в глаза и осторожно спрашивает: — Знаю, вопрос сейчас будет непростым, но… что ты ко мне чувствуешь? Стоит огромных усилий не вырвать свои руки и не отшатнуться прочь. Паркинсон хмурится, наклоняя голову. После сглатывает и слегка хрипло уточняет: — Ты… ты это сейчас серьезно? — Я бы не стала спрашивать «не серьезно», — отвечает Гермиона. Она мягко улыбается, но в глазах легко читается напряжение. Сердце начинает колотиться так, что становится трудно дышать. Панси нервно усмехается, чувствуя, как ее шею покрывает испарина. Они никогда не касались этой темы — та всегда казалась запретной. Особенно, пока Уизли был жив. И дело не в том, что Паркинсон не хотела ставить Грейнджер перед выбором, — она знала, что не выиграет в этой битве. Нет. Панси боялась узнать наверняка, каков мог быть ответ, не окажись Рона в этой гонке. И нашла тысячу причин никогда не спрашивать, предпочитая то, что у нее уже есть. — Эм… мне пора отгрызать себе ногу? — шутит Паркинсон, с трудом справляясь с нервозностью. — Потому как у меня ощущение, что я только что угодила в ловушку. — Панси, будь со мной откровенна. Пожалуйста. Это важно. Паркинсон опускает голову, до боли прикусывая губу. Кошмар, ей уже скоро сорок, а она трясется и мнется, как подросток перед объектом обожания. — Favori… ты… ты даже не представляешь, как много я готова отдать, чтобы просто быть с тобой рядом, — тихо давит из себя Панси, поднимая взгляд на Гермиону. — Я… ты — моя жизнь. И моя душа. И после этого замирает, затаив дыхание. Стоит, словно обнаженная и уязвимая под пристальным взглядом Грейнджер, и ждет вердикта. Пальцы, сжатые чужими руками, слегка дрожат. «Только… не разбивай меня сразу. Помолчи еще немного», — мысленно молится Панси. — Черт, Миона, — не выдержав, почти сразу выпаливает она. — Не отвечай. Ничего вообще не говори. Не надо. Я… я уверена, что не справлюсь. Серьезно, — тараторит она, выдергивая ладонь и касаясь шеи в попытке себя остудить. — Панси… — О, нет-нет-нет!.. — с нервным смешком Паркинсон делает шаг прочь и отворачивается. — Еще одного отказа мне не нужно. И так было достаточно, Миона. Сначала Уизли — как сплошное оскорбление. Я была рядом и была верна, пока этот кретин постоянно искал одобрения Потти, словно мальчишка! Он даже бросил тебя и сдох, лишь бы Поттер похвалил на том свете! А я ЖИЛА ради одной твоей улыбки! — выйдя из себя, рявкает Панси. И, едва выпалив эти слова, Паркинсон с досадой кривится, а после и вовсе больно щипает себя за руку, наказывая за несдержанность. Слишком долго все эти чувства гнили в ней, чтобы теперь спокойно о них говорить. — А дальше? — звучит за спиной спокойный голос. Панси, недоуменно нахмурившись, поворачивается и ловит изучающий взгляд Гермионы. От этого становится еще неуютнее. — Ты сказала: «сначала Рон», — поясняет Грейнджер. — А после? — Все остальное, — нетвердым голосом признается Паркинсон. — Твоя скорбь по нему, что длится годами. И твой взгляд… такой, будто ты похоронила себя вместе с ним. И… ты отдалилась. Ты и так не подпускала меня слишком близко, но в последнее время… — она вяло отмахивается. — А я даже возненавидеть тебя за это не могу. Грейнджер едва заметно мрачнеет и складывает руки в замок. А после роняет короткое и бесполезное: — Прости. Худшее слово на свете. — «Прости»?.. «Прости», Миона?.. Серьезно? — Паркинсон неверяще смеется. — Да иди ты… — Да. Ты права, — внезапно кивает Грейнджер. — Не «прости». Скорее тут должно быть «спасибо». Ты оберегала меня почти с первых дней в Министерстве. И без тебя я бы не справилась, — печально усмехается она. — Мы обе знаем — меня бы прожевали и проглотили там с костями. Панси молчит, потому что плохо понимает, что вообще можно ответить. Хотела ли она благодарности? Наверное, да. Но почему-то сейчас это ощущается не наградой, а солью на открытую рану. — Я должна спросить еще кое-что. Заранее извини и за это, — Гермиона почти до побеления стискивает пальцы, не отрывая взгляда от Паркинсон. — Ты сказала, что я — твоя жизнь. Это… ты серьезно так считаешь? Еще никогда Паркинсон не хотелось огреть Грейнджер по лицу. Всегда находились сотни объяснений любым ее решениям и словам. Но сейчас у Панси ощущение, что ее сердце препарируют, без анестезии вскрыв грудную клетку, и этому нет никакого оправдания. — Да ты надо мной издеваешься, верно? — фыркает она, запуская пальцы в короткие волосы. — Миона… я потратила на тебя шестнадцать лет. Я отдала всю себя, ты это понимаешь?.. Любой приказ, любая просьба… — губы кривятся в злом оскале. — Не смей даже сомневаться. Больше у меня никого нет. Грейнджер медленно кивает с задумчивым видом. Кажется, она будто не замечает, в каком состоянии Паркинсон. Или же не хочет замечать. От этой мысли становится еще невыносимее. — Тогда ты подойдешь, — наконец объявляет Гермиона. Лицо Панси вытягивается от растерянности. — Что?.. — Ты подойдешь для материи света, — поясняет Грейнджер сухо, почти по-деловому, словно они сейчас в ее кабинете и обсуждают рабочую рутину. — Чтобы овладеть светлой магией, человек должен отказаться от всего, что любит. «К чему она, блять, ведет?! Я должна не просто выдержать ее отказ, так еще и от чувств отказаться?!» — проносится злое в голове. — Я в курсе. Но это невозможно, — цедит Паркинсон, едва не срываясь на крик. — Нельзя просто взять и перестать чувствовать, Миона! Грейнджер, вздохнув, качает головой. — Дело не в отказе от чувств. А в жертве, Панс. Фактической. Целую минуту в комнате не слышно ничего, кроме шумного, неровного дыхания Паркинсон. — К чему ты ведешь? — наконец давит она, хотя уже знает ответ. — Панс, послушай… — Грейнджер делает шаг к Панси, но тормозит, когда та отшатывается прочь. — Я очень много думала над этим. Нет смысла ни в какой мести. И убийство Тео — даже в прошлом — не поможет спасти тех, кого мы уже потеряли. На место одного злодея просто придет другой. — Гермиона, прекрати… — И у меня нет решения, как исправить историю, — с разбитым, почти отчаянным видом продолжает она, не слыша Паркинсон. — Но магия света и тьмы практически не задокументирована. Лимит ее возможностей неизвестен. Зато я почти уверена, что Дары Смерти были сделаны при помощи магии тьмы. Панси, вдумайся, воскрешающий камень!.. Если и есть разгадка, как изменить историю, то только в этом направлении! — И что с того?! — восклицает Паркинсон, остервенело взмахнув рукой. — Ты не уверена наверняка? Так ищи дальше! К чему весь этот разговор?! — Я не могу изучить что-то, если этого у меня нет, — упрямо объясняет Гермиона. — Пыталась — не вышло. А ты самостоятельно овладела магией элементаля. Ты знаешь, как устроен принцип интуитивной магии. Овладеешь материей света — и сможешь продолжить мои исследования. — О, отлично придумано! — огрызается Панси. — Предлагаешь убить тебя ради гипотетического воскрешения Уизли и Поттера?! Хуевый обмен! — Ради спасения всех нас. Меня — в том числе. Я не предлагаю воскрешать кого-то. Я прошу найти способ переписать историю. Сдвинуть ее с изначального курса. Паркинсон уверена, что Гермиона лишилась рассудка. Впервые она предлагает что-то без четкого плана, основываясь лишь на сомнительных теориях и слабых догадках. Да что уж там, она даже не понимает, на что именно обрекает Панси. Например, на годы поисков, проведенных в страданиях от мысли, что ради этого пришлось убить любимого человека. — Ха-а… Нахрена мне это делать?! — Потому что я умоляю тебя! — внезапно вскрикивает Грейнджер, сорвавшись. — Потому что моя жизнь без них невыносима, Панс! Потому что каждый день я просыпаюсь, ненавидя себя за все, что пошло не так! И я никак не могу исправить это! — хрипит она, заламывая руки у груди. — Драко был прав! Эта жизнь и все, что мы смогли кое-как отстроить, — полное дерьмо! Война кончилась, а ни я, ни Рон с Гарри так и не почувствовали этого, разве ты не понимаешь?! К горлу подступает колючий ком. Паркинсон кривится, качнув головой. И следующие слова — уже бесконтрольные — срываются с губ: — А меня тебе не жалко?.. Ты реально не понимаешь, на что меня толкаешь? Или тебе плевать? По лицу Гермионы проскальзывает тень печали. — Я понимаю, — наконец отзывается она глухо. — Но другого выхода нет. Я не могу постичь магию света, потому что… Я все еще думаю о семье Рона, да и мои родители живы. А магия тьмы… мне тоже недоступна, сама знаешь. Панс… я больше никому не смогу доверить эту задачу. Ты умнее и находчивее кого-либо из тех, кого я знаю. И ты сможешь довести все до конца. — Ой, оставь свои воодушевляющие речи для кого-то другого! — презрительно отмахивается Паркинсон. — Ты вообще подумала, что станет со страной, если ты уйдешь?! Кому ты доверишь свой пост? Грейнджер отводит взгляд в сторону. После сухо роняет: — Патту. — Патту? Сдурела?! Да этот напыщенный кретин угробит Британию! — рявкает Панси, исказившись в лице от негодования. — Отлично. То, что нужно, — решительно кивает Гермиона. — Какого хре… — Герои рождаются лишь в трудные времена. К тому же, я верю, что в итоге это не будет иметь значения. Ты все равно перепишешь историю. — О, Моргана… — выдыхает Паркинсон, во все глаза таращась на Грейнджер и не узнавая ее. — Ты реально сбрендила… — Панс… — Не-а! Все, хватит на сегодня безумия, — отмахивается та, направляясь в коридор. — Поговорим, как придешь в себя! Она почти покидает гостиную, когда слышит за спиной подозрительный шорох, а следом слова: — Тогда заранее прости и за это. Панси, обернувшись, едва успевает заметить, как небольшой пузырек, зажатый в пальцах Гермионы, опрокидывается, а содержимое оказывается во рту Грейнджер. Что-то в груди обрывается и со шлепком разбивается об пол. Не соображая, Панси подлетает к Гермионе и выхватывает пустую бутылочку. Этикетки нет, а незнакомый запах режет ноздри. — Яд. Магловский. Сработает меньше, чем через час, — холодно объявляет Грейнджер, словно зачитывает приговор на суде. Взгляд, полный ужаса, падает на лицо Гермионы. Сначала Паркинсон криво улыбается, не до конца веря в происходящий абсурд. Дыхание спирает. — Какого хуя ты творишь?.. — Не оставляю тебе выбора. Я знаю — ты простишь меня, — вяло улыбается Гермиона. — Не сразу. Но когда поймешь — простишь. Склянка, выскользнув из ослабевших пальцев, с глухим стуком падает на пол. Панси знает Грейнджер как никто другой. И за столько лет совместной работы она в курсе — Гермиона крайне редко блефует. И это всегда слышно по голосу и читается в позе. А сейчас же во взгляде карих глаз — угрюмая решимость. — Психопатка… — ошарашенно выдыхает Панси. — Ты — гребаная психопатка, Миона… Грейнджер прикрывает веки и сардонически усмехается. После кивает и хрипло отвечает: — Человек ведет себя в соответствии с обстоятельствами и обществом, в которых оказывается. Я — не исключение. Ее пальцы касаются собственного горла и начинают его растирать, пока сама Гермиона морщится. Затем из нее вырывается кашель — короткий, будто поперхнулась. Этот звук бьет по ушам Панси, словно металлические тарелки. Поэтому, не думая, Паркинсон хватает Грейнджер за плечи и толкает в сторону ванной. От яда — даже магловского — в организме можно избавиться и без магии. Гермиона упирается всем телом и громко, почти строго заявляет: — Прекрати. Паркинсон и не планировала прислушиваться, но Грейнджер юрко выскальзывает из захвата и отступает на пару шагов. В ее руках появляется палочка. — Панси, нет. Я все равно не отступлю. Не сегодня — так завтра. Ты же знае… — конец предложения прерывается кашлем. Гермиона прижимает руку к животу и поднимает затуманенный взгляд на Паркинсон. Все смешивается: ужас, злость, непонимание и отчаяние. И этих чувств так много, что Паркинсон пробирает нездоровый озноб. — Так помоги же сделать так, чтобы это было не напрасно, — тихо умоляет Грейнджер. — А если не получится?.. Если у меня не выйдет? — сиплым, ослабевшим голосом спрашивает Панси. — В таком случае… я хотя бы буду свободна. И с теми, кого люблю. Помоги мне… Я больше не вынесу этого. Гермиона пятится назад и опускается в кресло. Она обнимает себя руками, немного скрючившись и низко опустив голову. Панси, помедлив, осторожно подходит, становясь напротив. — Ты действительно готова бросить меня одну? Ради мертвецов? — собственный голос напоминает эхо. — Ты не будешь одна. Не всегда, во всяком случае, — Грейнджер поднимает взгляд на Паркинсон. — Тебе потребуется кто-то с противоположной магией. — Человек-пустышка? — ядовито усмехается Панси, дернув головой. — Хороша компания!.. Гермиона снова кашляет, зажимая ладонями рот. Из Паркинсон вырывается тихий, жалобный звук — сильно напоминающий скулеж. Она безвольно опускается на колени напротив Грейнджер, не понимая, каким чудом еще не расплакалась от происходящего. — Панс, пожалуйста… времени мало. Рука Гермионы, слегка дрожащая, тянется вперед, чтобы сжать ладонь Паркинсон и потянуть на себя. От этого Панси словно прошибает электрическим разрядом. Она хочет отстраниться, начать кричать и делать хоть что-то, но не находит в себе сил. На самом деле Гермиона бросила ее уже очень давно. Сегодня это лишь стало настолько очевидно, что больше нет возможности закрыть глаза и притвориться, что дела обстоят иначе. Панси, наверное, проклята. Или почему же она раз за разом проходит до омерзения похожий сценарий? — Давай же… Не сомневайся. Рука Паркинсон опускается на грудь Грейнджер — ладонь чувствует выпирающие кости и неровное биение сердца. Взгляды женщин встречаются. Один полон решимости, а второй же — безмолвного ужаса. — Я верю в тебя, Панс. Ты справишься, — уверяет Гермиона, совсем слабо улыбнувшись. Ее лицо заметно побледнело, а в груди ощущается хрип. — Мы еще встретимся. «Конечно же… У тебя был расчет. Ты не можешь без расчетов». Грейнджер кладет обе ладони поверх руки Панси. Ее дыхание становится шумным и прерывистым, будто она вот-вот начнет задыхаться. Все вокруг кажется сюрреалистичным, искусственным. Свет лампы слишком яркий, тишина за окном — слишком оглушающая. Ковер под коленями вязкий, словно зубычие пески. А воздух — спертый и плотный — не вдохнуть. Панси мерещится, что ход времени теперь отмеряется громким биением ее страдающего сердца. «Ты столько лет убеждала меня, что я не плохая. А теперь же… хочешь спихнуть на меня грязную работу, зная, что отказать тебе в этой жизни я не смогу». — Жестоко. Гермиона кивает с печальной улыбкой. Ее пальцы вздрагивают на ладони Паркинсон, а после соскальзывают с нее. — Все наши судьбы… я вверяю тебе, — выдыхает она, глядя Панси в глаза. На пальцах начинают плясать мелкие лазурные искры. — Как прикажете, госпожа Министр, — мертвым голосом отзывается Паркинсон. Ее ладонь судорожно напрягается, словно невидимыми когтями впиваясь в плоть под собой. Панси, со всхлипом втянув воздух, закрывает глаза и отворачивается. Знакомое напряжение в теле, что собирается в сгусток, а после стремительным потоком направляется вдоль правой руки, пронизывая каждую клеточку приятным покалыванием. Такая родная магия, выручавшая Паркинсон сотни раз, сегодня впервые послужит обоюдоострым клинком. Панси чувствует, как вместе с обжигающим пальцы разрядом вздрагивает тело Гермионы. Ни крика, ни стона — лишь мощная судорога. А после — ничего. Собственную грудь рвет от боли и ненависти. Паркинсон, всхлипнув, низко опускает голову и прикрывает глаза свободной ладонью. Слезы просачиваются сквозь веки и пальцы. Каждый вдох сопровождается жалобным всхлипом. Смотреть перед собой не хочется — страшно. «Что я наделала?.. Почему послушалась?..» Давно въевшийся в кости паттерн — подчиняться и рвать жилы, когда Гермиона нуждается в этом. Запугать одного из аристократов. Спасти Поттера. Сутками напролет сортировать свитки, готовить отчеты, отказавшись от сна. Искать Уизли по всему континенту. Отдать свои сердце и душу — тоже. Неизвестно, сколько времени Панси проводит вот так, сидя на полу и цепляясь пальцами за кофту на Гермионе. Слезы кончаются нескоро — позже, чем Паркинсон перестает чувствовать ноги из-за неудобной позы. И даже тогда она не встает, не поднимает головы. Замирает, словно статуя, не решаясь пошевелиться. И лишь когда рассвет настигает ее, касаясь лучами низко опущенных плеч, Панси наконец поднимает голову. Долгий взгляд на безжизненное тело Грейнджер отзывается глухой болью. «Нужно идти». Паркинсон опирается на пол дрожащими руками, кое-как отталкивается вверх. После, цепляясь за кресло, выпрямляется, морщась от почти нестерпимого покалывания в затекших конечностях. Самое тяжелое — первый шаг? Чушь. Третий будет гораздо хуже. Про десятый и говорить нечего. Достижение какой бы то ни было цели — испытание на выносливость, а не решимости. Решиться может любой кретин. А вот дойти до конца… Не факт, что сил хватит. Талант и ум не требуются, чтобы сигануть с обрыва. Не разбиться в процессе — задача куда сложнее. Панси, словно потерянная в тумане, вываливается из дома Гермионы. Солнце больно бьет по глазам. Улица переполнена людьми, спешащих на работу. Бросая растерянные или любопытные взгляды, они обходят потрепанную, заплаканную ведьму стороной. Дрожащие пальцы пытаются найти палочку в карманах брюк. Нужно добраться до кабинета Министра. Пока никто не узнал, что тот больше не принадлежит Грейнджер. Забрать гребаные материалы и бежать. Искать решение, о котором не написано ни в одной книге. Пожалуй, отец бы даже одобрил такое «приключение». Нет, это совсем не смешно. Отставить истерику. Пальцы, все еще слабые, кое-как стискивают палочку. Паркинсон морщится от мигрени, пытаясь сосредоточиться — всего одна аппарация для начала. А после… — Гребаное геройство… — цедит она в тон своим мыслям. — В одиночку. За помощью идти не к кому. Статус истории Гарри Поттера: закончена. Статус истории Рона Уизли: закончена. Статус истории Гермионы Грейнджер: … Панси, запрокинув голову и прикрыв глаза, судорожно втягивает воздух в легкие. Солнечные лучи кусают щеки и веки, словно издеваясь. Закончена. Все протагонисты мертвы. Из действующих лиц остались лишь злодей, сторонние наблюдатели, трикстеры да антигерои. — И правда… Цирк фриков и уродов. Шмыгнув носом, Панси дерганым движением разминает запястье. В глазах горит яростный огонь. — Как, блять, чувствовала, что расхлебывать все придется мне, — гневно рычит она сквозь стиснутые зубы. Итак… хах. Попробуем еще раз?