Спасение от (пустоты) любви

      Привычный организму холод облепил шею, стоило спортсмену чуть приподнять голову, вытаскивая её из комплекта кофт, курток, капюшонов, чтобы лучше была видна противоположная часть льда. Результат выдался не большим, как и фигурка в черном, только что начинавшая разгон недалеко, поэтому Малинин всё-таки шагнул из-под прикрытия, прищуриваясь и изгибаясь, как змея в танце, заглядывая за спины тренеров занявших борт со всей доступной стороны. Ну как доступной? Ильи и здесь быть не должно, как и у тренерского места, куда прогулявший собственную тренировку спортсмен пробирается быстрыми, но тихими шагами.       Его выдает только выдыхаемое «хорошо» на приземление риттбергера справа от отца, моментально оборачивающегося на сына с вопросительным взглядом. Илья только поджимает губы, отводит взгляд обратно на лёд, принимая непринужденный вид и притворяясь слепым. Малинин был если не спокоен, приседая, хватая борты, край куртки, сумку и хрустя пальцами, то был почти доволен. Искренне. Что смело демонстрировал, не скрываясь.       Франция никогда не была его любимой страной для соревнований, что и почти вся Европа, как не странно. В прошлый раз здесь же, на этапе гран-при все сложилось точно не в его пользу — второе место, укороченная серия побед и почти полное одиночество, сменяемое лишь попытками Романа Александровича разговорить, обсудить что-то, что фигурист мимо ушей пропускал. Не то, чтобы это было для Малинина потрясением, но капля капнула в сосуд обиды и теперь злосчастную страну в разговорах с Ариной не любили, создавая всевозможные ругательства и смешки со стороны младшей.       Сейчас все начиналось контрастно по-другому — как надо. Илья стал увереннее или хотя бы держался лучше, проходя по коридорам светлой новой арены в Анже, силы приливали, иногда пульсируя в висках и скачущих у сердца артериях, разгоняя щекочущий, но приятный адреналин по организму. Илья был не один. И пусть, его общество увеличилось лишь на одного человека, волнение за которого превышало все приделы, но какого… самого сильного, самого смелого, самого лучшего, самого… своего?       Илья Ариной с открытым ртом восхищается, не стесняясь признаваться в этом, что всем, что ей лично, от чего младшая, конечно, хмыкнет, пожимая плечами, но «ты тоже, спасибо» выдавит. Может, когда-то она воспримет его слова всерьез? Илья надеется, ведь, с каждым днем этот почти детский, чистый и честный восторг разрастался с невероятной скоростью. Так, что вскоре, он не сожмет зубы в дружеской улыбке, а схватит за плечи, взглянет в глаза, и если не упадет на колени, то примется целовать руки от запястья до плеча, ключицы, шею, лицо, губы.       Боже, ведь Илья, правда, об этом думал. Он, правда, представлял, прокручивая в памяти незабываемое ощущение чужих губ под своими, он обманывал — целовал, когда она беззащитно спит, согревая висок, подбородок, переносицу, веки медленными, горячими, обволакивающими прикосновениями.       Он ужасный друг. Отвратительный. И как только Кравчук ещё смотрит на него? Ах да, она же обманута, она же преданна и подставлена самым близким человеком, а все почему? Потому что Малинин идиот, крутивший её жизнь и состояние в пальцах совсем не умело.       Поднял руки перед Джуном, разрешая ему прострелить ей душу. Как последний трус испугался каких-то медалек, которые бы сам Арине отдал, только бы она не переживала этот Чемпионат Мира, этот скандал, это предательство животного. Малинин бы все сделал, хоть бы сам в Россию переехал — ей помочь отпустить, забыть, веру не потерять, себя не забыть, но он не лучше. И ладно, что младшая никогда на него не злилась, и не обижалась, даже когда Илья, пуская пальцы в волосы судорожно повторял извинения, называя себя последней тварью, она качала головой и отвечала: «нет, Илья, ты спас меня». Тихо, хрипло и, спортсмен уверен, что ощущая болезненные покалывания в носу, от чего все желание выжить из нее эту боль, впитать в себя и заполнить чужую, — если так можно сказать, — пустоту хоть каплей того, что она заслужила — всего самого лучшего, разрасталось и давило на легкие, не имея возможности выбраться.       Илья целовал её, так, как ни один друг не целует свою подругу. Это не после победы на радости лишь прикоснуться к впалой щеке, тут же загребая в объятия, на которые младшая сразу ответит — это ночью просыпаться от фанатичных воспоминаний и ощущений, поднимающих сердцебиение до опасного здоровью и грозящего разбудить прижавшуюся к груди подругу ритма. Это, не дыша, трястись над губами, целовать каждый доступный участок, задерживаясь, пока пульс в венах под кожей не разрядиться на своих губах раза три, четыре, может пять, может шестьдесят. Это вранье, которое таить Малинин больше не мог.       Он знает. Всю её вдоль и поперек знает, не касаясь того, что непременно бы толкнуло его вниз, в яму — думать об этом не мог. Слишком чист и свят был благоговейный образ зеленых глаз, смотревших на него с доверием, с откровением, распущенных им же русых волос, разбросавшихся по подушке. Он знает её изнутри, видя каждый раз, когда она поджимает губу или наклоняет голову в сторону. Врать ему — невозможно. Но этого было мало, этого не хватало. Старший голодал, мечтая раствориться в ней, слиться в одно. И уж точно ничего физического, человеческого и природного здесь не было.       Он знает, что, может, никогда Ариша его не полюбит. Просто хочет. Хочет чтоб она была рядом, чтоб была счастлива…       …чтоб она была его.       — Риттбергер профукала. — цитирует отец рядом, от чего Илья вздрагивает и только сейчас замечает знакомую макушку с растрепанным пучком и выбившимися более короткими прядями у лица. — Ты да, молодец, аксель сделала, но не расслабляйся же, у тебя там ещё пять квадов.       Арина кивает, пытавшись отдышаться после проката, и тянется к салфетнице, совершенно не смущенная присутствием друга в тренерской зоне. Наверное, потом в ход пойдут все издевки о его посещаемости тренировок на соревнованиях и прокатах без прыжков, но пока она даже не смотрит на него, облокотившись об бортик.       — Аксель нормальный был, — вмешивается спортсмен, словно видел этот аксель. Кравчук переступает на другую ногу, перемещаясь к нему поближе.       — Не знаю, как будто врезалась, сейчас посмотри, — на автомате тараторит спортсменка, глазами не прекращая скользить по арене в поисках бывшего штаба. Как будто этот мазохизм мог успокоить.       Илья пока не понял точно. Видел, как у подруги не размыкаются пальцы, постоянно хрустя друг другом, как дергается глаз время от времени и как остановиться не может, штампуя прыжки, прокаты один за другим. Это напоминало цирковое представление, но только вместо смеха появлялось волнение. Адреналин. Тревога. Страх? Что именно пробивало успокоительный и недавно полностью введенный взамен амитриптилину миртазапин?       Арина заходила на квадаксель так же резко и жестко, как приземлялась и выполняла все элементы сегодня. Эта попытка была не исключением. Однако, вместо спасенного выезда или степ-аут Кравчук слетела с ноги, падая на раскатанный лёд и впитывая в штаны ледяную крошку. С трибуны послышались редкие испуганные и разочарованные возгласы, младшая встала, вновь оглядываясь по сторонам, и пошла делать. Заново.       Было ли страшно? Илье — да, Арине -… тоже да, но не за боль. Из-за довольного взгляда Акатьевой, Петросян, Дудакова, Тутберидзе. При чем так, что ноги под конец дрожали, выскальзывая из-под тела, а руки собраться не могли — бабочка. Страх.       На французском, а затем английском было объявлено о завершении тренировки первой группы женщин, что придало некой спешки и дерганости захода, но он был, как и аксель в 4,5 оборота, как и падение, после которого Кравчук сжимает зубы, отряхивается и едет до калитки.       Страх. Обязательство. Раздражение.       — Заебалась, — ворчит младшая себе под нос, мыском кроссовка долбя угол стены, что итак уже натерпелся многого и краска местами сходила длинными широкими царапинами. Илья только хмыкает, не поднимая глаз. — Я не могу. Бесит. Сколько можно уже, я же делаю, я стараюсь, правда, но каждый раз одно и тоже, а если не получится…       — Перестань. — перебивает друг. Младшая замолкает с приоткрытым ртом, поднимая взгляд на старшего, что потянул её в приехавший лифт, и смотрит. Илья не сразу решается взглянуть в чуть мутные глаза, напротив, ждущих его прямого взгляда, как подтверждения, что все в порядке, и он его дает, хоть и кратко. — Ты оправдываешься, хотя ничего такого не сделала. Я знаю как ты работала и работаешь. То, что на тренировке под конец не получился какой-то аксель — не показатель того, что ты не стараешься или ничего не сможешь.       — Не под конец, — бурчит Кравчук, отворачиваясь к экрану с циферблатом, на котором уже горел нужный им первый этаж.       — Да даже так. Бери статистику. Ты на тренировке выезжала две программы подряд чисто. — восторженно подняв руки, загорается Малинин. — Ты столько всего сделала, чтобы думать, что у тебя не получится. Просто доверься.       Под шквалом лестных аргументов друга и его короткого, почти невесомого объятия одной рукой за плечи, одно из которых он потом чуть сожмет, встряхивая, Арина не могла оставаться такой же уверенной в своей правоте, а значит злой. Даже ответила на его долгий взгляд, после чего он все-таки убрал руку, к сожалению. В следующий раз когда они стояли так близко в столовой — это в очереди за водой. Арина уже не ожидала услышать чего-то ещё более успокаивающего, пока Илья, видимо, не осмелился, чуть наклониться, чтобы не перекрикивать стоящий гул, и сказать только ей:       — Не знаю, как ты, но я тобой очень горжусь.       Кравчук сможет только поджать губы, вновь находя взгляд, но увидев, как уверенно друг кивает собственным словам, тут же очнется от проходящей по всему телу волны тепла. Навряд ли Илья услышит этот жалкий почти что шепот, но губы разомкнуться в «спасибо», когда вода наконец будет у неё в руках и они направятся к своему месту.       Франция для Ильи, правда, проходила по-другому, не так как он ожидал и к чему готовился. В прошлый раз, конечно тоже, все пошло под наклоном в короткой программе, а затем в произвольной, однако сейчас Малинин, следуя собственным наставлением, предпочел доверять. Тренировки шли неплохо, уверенно и стабильно, но главное, что и у Арины они более менее собирались. По крайней мере, было видно, что вся её борьба с собой и своими мыслями, страхами на льду в присутствии прошлой группы, не были безрезультатны и как-то вечером она даже сказала о желании сделать аксель в произвольной с другим тоном. Особенным, почти ее, почти Фурии, хоть и была в нем палитра оттенков последствий, но искорка же была. Илья тогда её чуть не задушил, обнимая.       Он видел — ей здесь было совсем не просто. Понимал почему, знал как и насколько, от чего переживал точно больше, чем сам за себя два года назад, но и восторгался безгранично, что, может, хоть немного поддерживало ее и помогало справляться. Малинин очень надеяться на это, раз не мог позволить себе большего.       Им просто повезло, что они похожи. Отчасти. Совсем не внешне, совсем не для тех, кто бы посмотрел на них или попытался бы заговорить. Только очень глубоко, там, куда не всегда попадают даже самые близкие, они, кажется, состоят из одного стержня, из одного камня.       Илья хорошо помнит, как это — заявлять шесть четверных с первым в мире четверным акселем, как тренировать его под аплодисменты, иногда жалеющие и недоверчивые, на официальных тренировках, как уклоняться от вопросов журналистов и избегать разговоров с конкурентами, боясь показаться выскочкой, забавным, самодовольным из-за какого-то уверенного ответа или наставления старшему. А тут речь идёт об первом акселе среди женщин, которые на тренировке приземляет всеми нелюбимая спортсменка, подставившая сборную и испортившая карьеру многим своим бывшим одногруппницам, портя коньки, всем неприятная, резкая и грубая Кравчук, в развале которой уверены все, и все этого ждут, ровно также, как усмехаются и недооценивают все эти приземления, аргументируя тем, что и в прошлом году Арина шесть четверных не делала, разваливалась, а тут…       У Ильи челюсти и кулаки сжимались, когда он видел подобные высказывания. Он сам всех их ненавидел, возможно, даже больше, чем «оглушенная» лекарствами Кравчук. Он сам пламенно желал выйти вместо нее и сделать хоть десять четверных акселей, чтоб все бесились, губы кусали, плакали у тренеров, а не улыбались над каждым падением. Он не знает, как бы три года назад выдержал ещё и это.       Но Арина… молиться бы на неё и на её силу, ещё страстнее, чем он молился, смотря на тренировки из зала, где шла трансляция с катка или у льда, чуть сзади тренерской зоны, аплодируя громче всех, за то, чтобы она живой вышла, как морально, так и физически. И повторять бы бесконечно ей, как мантру, когда спит, взяв в руки мягкий потемневший аж чуть ли не до рыжины локон, губами шевеля у самого лба, в конце оставляя теплые печати, что молодец, что самая сильная, что гордиться ей, что все получится, обязательно, потому-что заслуживает, как никто другой.       Казалось, куда выше это восхищение может вырасти, если видя как жестко и уверенно подруга держит борт перед выходом на короткую в нем самом пробуждается такая немыслимая сила.       Арина выигрывает короткую. Вроде, фантастика, все были уверены в противоположном, даже сама она, не выигрывавшая эту программу сезона полтора, хоть и на лице ни грамма шока или несметного счастья, но в объятиях дрожит. Лбом в мягкую толстовку утыкается, размещая ладони на спине по-настоящему и дышит судорожно, жадно, пока Илья по спине широкие круги водит, сквозь кофту федерации, сканируя все камни и стразы платья.       Это что-то невероятное. Непредсказуемое никем, от чего ещё более неземное, ведь волны эмоций накатывают, все больше, и больше пробивая плотину химии в крови. Дрожит. Мысли в хоть какую-то кучу собрать не может, зависая у микрофона на пресс-конференции и только одно эту стену пробивало резко и жестко, но с совсем другой стороны.       Аделия рядом, на третьем месте после короткой программы, не была щедра на какие-то комментарии по поводу ощущений, разве что поделилась желанием все выполнить в произвольной. Не более многословна она высказывалась о четверном акселе, увиденном ею на тренировке, но острый разряд, скользнувший между временной победительницей и бронзовой призеркой, когда первая все-таки бросила короткий взгляд на уже смотрящую на неё Петросян, спазмировал горло. Ожог пронзил слизистую оболочку изнутри, спускаясь все ниже, и ниже к раскрытым легким, тут же травмированным и сжавшимся в нервные клубки. Воздух для Кравчук перестал существовать, в глазах потемнело, разряд прокатился по всем конечностям, заставляя их вздрогнуть, онеметь и превратиться в вату.       — Тренировки — одно, соревнования — другое, не принадлежу к числу тех, кто уверен в выполнении четверного акселя среди женщин на этих соревнованиях, но в любом случае, буду стараться выполнить весь свой контент.       Ноги тяжело поднимались и выдерживали вес тела по дороге к коридору, где облокотившись об стенку стоял Малинин, дожидаясь подругу с её второй кофтой, водой и салфетницей в виде персонажа любимого мультфильма. Его фигура казалась маяком и шансом получить хоть какую-то опору, когда конечности дрожали, сердце стучало, звонко ударяясь об ребра, а мелкая капля холодного пота облизывала побледневшее лицо. Мысли спутались, сознание потерялось в бесконечных узлах, а эмоции, которые должны были стать радостным выплеском адреналина, больно ударили по груди.       Только бы схватить чужие плечи, сжимая в пальцах ткань, и повиснуть, пытаясь набрать кислород, пародируя ритмичные вдохи и выдохи друга.       Перед глазами мелькает красиво и аккуратно сложенный пучок. В нос ударил сладкий, почти приторный, цветочный аромат, от знакомства которого искорки в глазах появились, разукрашивая кофту российской федерации. Румяна на щеке, постепенно поднимающиеся к виску, переливаясь и раздражая уставшую, не выдерживающую голову, остановили и окатили лютым холодом. Лишь орган, зачем-то все еще толкающий кровь по венам, стучал громче, сильнее, быстрее.       Соня. Акатьева.       — Илья, привет, как ты? — мягко и сладко улыбнулась старшая, оставляя Кравчук где-то между бегающими людьми, каждый раз преграждающими её от зрения Малинина, уже вытянувшегося чтобы искать подругу хотя бы по затылку.       — Нормально. — отрезал фигурист, продолжая бегать глазами по небольшому фойе. — Сонь, ты Арину не видела?       — Нет, без понятия где она. — пожала плечами Акатьева. — А она тебе вещи оставила? Давай я передам, все равно в раздевалке встретимся. Что тебе стоять тут с ними? Лучше бы отдохнул, погулял где-то, скоро и тебе же катать Понимаю, как ты устаешь, наверное. Еще и вещи тут держать, давай.       Металическая ножка камеры задела плечо. Арина судорожно вздохнула, когда увидела, как руки бывшей одногруппницы потянулись к её Илье салфетнице. Сделав два неуверенных, но крупных шага, она оказалась рядом с парой, вытягивая из рук и свою кофту, и свою фурию, и воду. Почти резко, быстро, так, что Малинин не сразу успевает понять кто это тянет его трофеи, пока не видит подругу, прекращая сопротивляться. Вещи быстро оказались у неё. Младшая даже не взглянула на фигуриста, моментально повернувшегося на неё с улыбкой и принадлежащей только ему светлой теплотой в глазах. Стащила с чужих рук свое и бросилась к раздевалке.       — Арина! — только успел дернуться Илья прежде чем мягкая рука легла на его плечо.       — Перенервничала, со всеми бывает. — с прежней спокойной улыбкой продолжила Акатьева, пока у Ильи глаза округлились все больше. — Не хочешь сегодня после ваших тренировок, вечером погулять?       — Да отстань ты, Соня. — не выдержал Малинин, вырываясь назад. — Никуда я не пойду! Особенно с тобой!       В коридоре раньше полном и звучном повисла тишина. Шаг, два и Акатьева осталась одна, провожая Илью куда-то, куда он улетел с неимоверной скоростью. Возможно, она слишком хорошо знала куда, но от этого хотеть такого исчезновения хотелось не больше. Напротив, милая улыбка исказилась злобой и ненавистью, руки сжались в кулаки, а кончики пальцев побелели. Опять. Кравчук.       Да чтоб она сдохла.       Ночь, правда, душила. На утро, втыкая на банку новых лекарств, Кравчук смазано, но постепенно все конкретнее будет ощущать красные пятна раздражения на шее, ключице, лице, напоминающие её разлагающемуся мозгу одно — ворочалась. Миртазапин не так сильно мучал координацию и выносливость, что, конечно, шло на пользу запланированному в произвольной контенту, однако как бы он не позволял чувствовать происходящее вокруг больше амитриптилина, в нем Арина находила не мало минусов.       В первое время, когда доза закрепилась на необходимой, а предыдущий сильный препарат был полностью выведен из рациона спортсменки, Арина сильно возмущалась и просила врача или вернуться к привычному, но на меньших объемах применения, или заменить вовсе. Еще в выписке она прочитала отрывками, но ярким в её глазах шрифтом, хотя на самом деле он не изменялся почти нигде, о возможных наборах веса, повышенной сонливости и отекам, что ужаснуло ее не меньше последствий такого курса длиною в три месяца. Мысль о том, что к возможной Олимпиаде она подойдет не просто поехавшей на голову, но и с ужасной формой, не позволяющей крутится шесть раз по четыре оборота за четыре минуты, пугала, доводила до редких истеричных разгрузочных дней, которые Татьяна Валерьевна ей, конечно, не устраивала, даже слушать не хотела.       Отсутствие контроля хотя бы в вопросе еды раздражало, но а что Арина контролировала в своей жизни последние лет пять? Последние лет восемнадцать? Ничего. Ей не привыкать.       Однако сейчас, толи из-за поднимающихся из недр вибраций адреналина, который не мог пробить химическую броню, но отчаянно сражался за место в грудной клетке, толи из-за нестандартно начавшегося утра на соревнованиях — без Ильи, отключающего будильник и будившего всегда мягко, самостоятельно, с Изабо, занявшей ванну на полчаса, из-за чего Кравчук никак не могла собрать волосы и сидела, рассматривая стену впереди, но все сомнения, все то, что было ей ненавистно и противно всплывало в голове. Может, Чха, появившийся в сознании внезапно, как гром среди ясного неба, не вызывал ни страха, ни боли так, как вызывал раньше галлюцинации и паническое удушье, но дернуться на месте точно спровоцировал, особенно когда коснулся плеча и заставил черпнуть яда из чужих почти черных глаз своими.       — Четверной аксель? А ты его сделаешь, чудовище? Ещё не сточила коньки Аделии? М, Арин? Арина!       Спортсменка на месте подпрыгнула, резко и громко вздыхая, не сразу различая Левито перед собой, отчаянно её по плечу дергающую.       — Арина, иди, говорю, ванна свободна, а то нам уже через минут семь надо быть внизу.       И младшая плетется, задевая стены, чувствуя как ледяной страх по спине её окатывает, а дыхание в норму не возвращается. Молиться. Жалко и беспомощно молиться, чтобы лекарства, подействовавшие должным образом через полчаса, стерли из её головы это воспоминание и слёзы, которые неконтролируемо упали двумя горячими, раздражающими кожу, каплями под шум воды.

***

      — Ты где будешь? — перекатываясь с ноги на ногу, шагая в непредсказуемую никому, даже самой Кравчук, сторону, а затем возвращаясь обратно, неожиданно спросила младшая.       Илья смутился, увидев, как безостановочно заламываются чужие пальцы, хрустя и выворачиваясь, как по-звериному в страхе бегают узкие черные зрачки то по его толстовке, то по глазам, то по всему коридору, но почему-то был уверен, что если бы протянул руку, чтобы обнять, взять за плечо, то младшая непременно бы отступилась и отвернулась.       — Сначала здесь, потом пойду на трибуны, но хочешь останусь? — постарался максимально спокойно спросить спортсмен, скрывая свой страх за ее волнение и то, что происходит внутри нее сейчас, и за предстоящий прокат, в целом.       — Нет, иди на трибуны. Сейчас. — отрезала младшая, снова отходя немного и возвращаясь. — Может, Соню ещё с начала успеешь посмотреть.       Мерзко. От самой себя противно. Что она вообще несет?       — Ариш…       — Я серьезно. — Голова болит, представляя, но… — Ей будет приятно, если ты посмотришь. А я… — тошнотворный комок в горле застал, потому что… какая нахер Соня? — Я скоро, прогоню программу, Роман Александрович тут, иди.       — Я никуда не пойду.       — Пойдешь. И будешь смотреть. И будешь наслаждаться. — Боже, что она творит? Ненормальная. — Ты же… ты же любишь, когда красиво катаются.       — Не люблю.       — Тогда тебе просто понравится Соня. Иди. — глупая, с каких пор Илья твой, чтоб ты несла такую ревностную херню?       — Риш…       — Идем, Аделия поехала. — спокойно подошёл Скорняков, приглашая младшую к выходу из микста. Кравчук не обернулась.       Арину никогда никто в жизни не любил. Может быть, когда она была существом без характера, мнения и сконструированного тела — ребенком, то она и была приятна, но видя прохожих детей, даже самых маленьких в колясках, она все больше в этом сомневалась. Ариной никогда не гордились, Фурией — возможно, но только когда ультра-си врезались в лёд и нарушили физику тела, а золотой диск переливался рядом со сдержанной улыбкой. С Ариной, получается, никогда никто не был, даже если сидел в одном помещении, пока из угла слышались редкие всхлипы или говорил, что все будет хорошо, через несколько месяцев посылая с желанием больше никогда не видеть.       Никогда. Никто. Кроме Ильи.       Кроме Ильи, от одного имени которого теплое чувство спокойствия и равновесия по организму разливалось, вместе с четким образом в голове и таким, кажется, незаслуженным, неправильным ожиданием его проявления перед глазами.       Нет, Илья не друг. Это что-то важнее и необходимее в миллионы раз. Нужнее, чем воздух, сон и еда. То, на чем жизнь держится и из-за пропажи которого она исчезнет, как не было.       Невозможно, чтоб кто-то когда-то назвал его своим, как бы Малинин не заслуживал всего самого лучшего, всего, за что борется и что желает. Это неправильно до кары небесной, которая уже всецело лежит на плечах Кравчук, но признав свою порочность, вроде, проще от неё избавляться, с равнодушием на лице заверяя, как здорово будет, если Илья будет с кем-то, взаимно полюбит кого-то. Может быть, в будущем, это и будет проще, а пока это смертельный яд, расцветающий огромными, колючими цветами в груди.       Это невозможно. Нельзя так. Нет.       Это глупо даже в собственной голове держится, но, может, Арина когда-то станет хорошей, идеальной и удобной, чтобы Илья всегда мог быть рядом. Не любя в каком-то очень приземленном плане, а просто будучи рядом без обязательства тащить на себе чью-то жизнь, осознавая её зависимость от себя. Чтоб ему было хорошо, чтоб ему ничего больше не надо было.       Дурь.       Какая гадость, Арина. Какая ты неблагодарная. Какая ты эгоистка.       Да, так нельзя. Илья должен быть счастлив. Теперь, когда все тело, разум и душа принадлежали не ей, это стало той самой мантрой, к которой на подсознании стремилась Арина.       Арина просто постарается быть хорошей. Быть понимающей, поддерживающей, удобной и чтоб все у неё было хорошо. И чтоб она, все равно, была самой лучшей. Самой.       Не получится. Нет. Так не может быть.       Дуга, конек притормаживает, толчок, мах, — быть достойной, — один оборот, два, три, четыре, четыре с половиной…       Арин, в себя поверила? Забыла кто ты? Думаешь, все забыли кто ты? Илья забыл кто ты? Не пугайся ты так, таблеточки выпей, тебя по головке погладят — пожалеют, пока жалость не рассосется в усталости и отвращении.       Никогда. Никогда ты не будешь достойной.       Нога из-под себя уходит, вторая рефлекторно себя оправдать пытается, подставляясь.       Колено об лёд ударяется, ни боли, ни холода ни чувства. За ним бедро следует, плечо завершает.       Доказала.       Что там дальше?       Риттбергер — в падение. Лутц — стояла, уже не видя перед собой льда и бортов. Флип — степ-аут. Тулуп — падение и потеря каскада. Лутц с тройным тулупом — странным образом не вылетел из-под лезвий, стояла. Тройной флип с тройным акселем — коснулась рукой на последнем прыжке.       Арена молчала, испуская лишь приглушенные аплодисменты сожаления, когда смотрела, как из финальной позы на тренера за бортом поднимаются совершенно безразличные глаза, качается голова, губы кривятся в толи усмешке, толи нервном дерганье, мол: «я же говорила, я была права». И никто не поспорит, потому-что, правда, права, видя на экране повторы, пока рядом молчал Роман Александрович. Ему тоже было жалко или он также не был удивлен, не реагируя на происходящее бурными эмоциями из-за таблеток в желудке?       Пятая.       Прекрасно. Что там? Финал гран-при? Золото со всех соревнований чтобы пройти на Олимпиаду? Вычеркивайте. Арины Кравчук нет.

***

      Ноги передвигались вязко, тяжело, словно в них напихали ваты, часто шаркая по асфальту белой подошвой или спотыкаясь, хоть и шли спортсмены на максимально медленной скорости из возможных. Руки — в карманы, перебирая собственные холодные пальцы и ногти без маникюра, царапающие тонкую кожу. Шею и рот — в куртку с совсем неприметным воротом, от чего красный толи от слез, вырвавшихся в пробеле действия успокоительного и миртазапина, толи от вечернего прохладного ветра между темных, почти одиноких улиц, подсвечиваемых теплыми старыми фонарями, прячущимися между ветвями деревьев, нос выглядывал наружу.       Соленые дорожки закрепились на лице лишь разводами остатков карандаша, который как не пыталась фигуристка стереть с лица вместе с глазами, остался небрежными серыми пятнами на нижнем веке. Она плакала. Впервые за несколько месяцев эмоциональной тупости и от страха. Между обрывками фраз о том, что на финал не попадет, на Олимпиаду не поедет, ничего никому не докажет и всхлипами искусала все губы изнутри и снаружи, так, что теперь под языком они ощущались как скалы: острые остатки кожи, кровоподтеки, непредсказуемый рельеф. А затем чувствовала неописуемое отвращение к себе, к этой арене, городу, к фигурному катанию, так, что тошнило и подкатывало к горлу, когда на короткой программе мужчин камеру направляли на трибуну со спортсменами и приходилось вытаскивать руки, маша по команде Изабо рядом.       Но все эти крики и аплодисменты соседей на трибунах, яркий свет, экран с оценками, победа Ильи и попытка поздравить его по-человечески, уступленная Акатьевой — все осталось где-то очень далеко, хоть и было в километрах одиннадцати. Сейчас тихо, все равно, пусто и слезятся глаза только из-за ветра и мерзкого холода.       — Прости, — с хрипотцой выдохнула младшая себе в куртку, так и не поднимая ни головы, ни взгляда из-под ног. Но Малинин слышал. Очень хорошо.       — За что? — искренне изумился друг, ещё чуть больше продвигаясь поближе к Арине, нервозно быстро поправляя очки.       — Ты вместо того, чтобы отдыхать перед завтра, праздновать короткую таскаешься хер пойми где, — и чуть приостановившись саркастично добавила, — со мной.       В голове как некстати, хотя скорее наоборот, пронеслись картинки, где бы и с кем мог быть Илья, вместо того, чтобы цеплять одними из любимых кроссовок грязь и листья по улицам Анже, только чувств это не вызвало никаких. Настолько, все плохо… или хорошо?       — Ну во-первых, я сам тебя сюда потащил, во-вторых, я вроде знаю где мы, в-третьих, я так захотел, откуда ты знаешь, может у меня это такой стиль разгрузки и настроя — relax.— Арина фыркнула еле заметно, но голову не подняла. — Тебе бы тоже не помешало. Давай, отвлекись. Это просто Франция. Больше сюда в жизни не поедем.       Илья серьезно. Чуть в бок толкает, сразу же хватая за ближайшее плечо, к себе притягивая так, что висок на долю минуты чужой щеки касается, а спина с грудью встречается и от этого жуткие мысли лезут в голову. Но когда какое-то прилагательное, которое и так могло подходить под автобиографию её отпугивало?       «Отвлекись.»       — Илья, — замирает младшая, из-за чего старший тоже тормозит, но обходит, словно чувствуя, что Арина сейчас начнет искать его глаза как подтверждение происходящего. — Поцелуй меня.       Разряд. Раз-два-три. Не дышит.       Не моргает, не шевелится, только сердце, стучавшее так громко, что, кажется, слышно стоявшей напротив подруге, раскачивало взад-вперёд и сбивало с равновесия. Под желудочком сосет, лицо ветром облизывает и раскрытые глаза до черных пятен воздухом ласкает. Еще немного и свалиться с ног, так не оторвавшись от чужих молящих глаз и не перестав нервно сглатывать слюну, ведь хотелось до дрожи, ломало хуже всяких наркотиков. Он итак держался хлипко, если держался вообще, а она просит. Просит, блять, чтоб отвлечься. Чтобы пусто не было, чтобы не болело.       Илья бы все сделал. Он бы бесконечно слушал все её истерики, мочил собственные вещи чужими слезами, тащился бы куда угодно, как угодно, только бы ей пусто и больно не было, но поцеловать…       Он не справиться. Он, сжимающий зубы и руки ночью, каждый раз, когда она к нему ещё ближе прижимается, чтобы не сжать, не расцеловать всю, не сумевший оторваться лишний раз от того, как она расчесывается, воду пьет, улыбнуться пытается, да просто существует, в самых мучительных и приятных снах видя эти её просьбы и эти поцелуи, не сможет. Не поцелует так, как целует блядский друг блядскую подругу, какой бы близкой она не была.       Это режет. Это больно. И в глаза посмотреть не может, мельком читая в чужих нескрываемую мольбу и преданность. Но не может. Нет.       Нетнетнетнетнетнетнет.       Глаза прикрывает и снова: жарко, честно, сладко, опьяняюще и катастрофически мало. Потому что хочется еще-еще-еще, не отпускать никогда, не делать вид, что плевать, а лбом к чужому прижиматься, о всем шепча: о любви, о восторге, о гордости, об одердимости.       Умереть бы сейчас. Иного выхода нет.       — Нет.       Гаснет свет, трескается земля под ногами, а ветер под куртку лезет, в дрожь жуткую бросая.       Нет? Она дура? Она, она…       — Я не могу, прости. — глотает, отдышаться пытаясь и смотрит. Смотрит, как все еще извивается жертва, убитая только что.       — Почему? — почти без звука выходит. Только чистый ужас, боль и… желание? Надежда? Она, правда, хочет услышать, какая или все ещё ждет и надеется на что-то?       Какая разница, что услышать после смерти, если даже подумать об этом не сможешь. Если по голове ударили битой, а ребра прокололи насквозь. Если Арина опять все испортила, опять осталась одна, откинутая за всю свою гадкую сущность даже самым добрым и светлым человеком в мире. Он же не виноват в том с какой тварью повелся. Нисколечко. Это Арина виновата, даже не ожидала, что сейчас останется во так… живым трупом. Существом.       Но это она виновата. Никто другой. Осталось только пойти, дойти до номера и покончить со всеми, как и должно было быть полгода назад. Закинуться таблетками, ведь что-то глаз задергался, воздух исчез снова. Наверное пора. Доктор будет не доволен отсутствием дисциплины. Так нельзя.       — Потому-что я тебя люблю.       Три. Два. Один. Разряд.       — Я люблю тебя, Ариш. Не как подругу, а так, что… — воздуха катастрофически мало, хоть и лезет он прям в рот. — что не смогу молчать больше.       Реальность происходящего донести пытается лишь мягкое, нежное слишком «Ариш», но Арина уже забыла кто она, что и зачем.       — Если я поцелую тебя сейчас — я не смогу остановиться. Я буду целовать тебя снова, и снова. Я дышать без тебя не смогу. Захочу быть с тобой и только. Каждую минуту, каждую секунду. Ты не хочешь этого. Особенно сейчас. Ты хочешь отвлечься, забыться. А я хочу чтоб ты была счастлива.       Неправильно конец света описывали. Оказывается, это все настолько просто, как закрыть глаза, бесшумно кратко вдохнуть, отступая. Шеей, высунутой из-под куртки, не чувствовать холода, забыть про все базовые потребности и рефлексы организма, не моргая, не глотая, не дыша, когда старший всё-таки встречается взглядом прямо. И он, определенно, что-то знал и чувствовал сейчас, в отличии от младшей, только понять этот толи сожалеющий, толи мученический, толи… любящий взгляд не может. Все смешалось. И все потеряло свою суть.       Шагает и руки «друга» собственный шарф с шеи стягивают, на голову «подруги» повязывая, пока она оторваться от голубых глаз не может, как и сказать слово, как и шевельнуться, когда он за руку медленно за собой тянет. Парализована.       — Ты замерзла. Пойдем в номер, согреешься и спать пора.

***

      Жизнь после смерти существует, — Кравчук всегда знала, только не думала, что она будет такой. Казалось, открыв глаза, она воскреснет в совсем ином виде — в теле другого человека, животного, где-то очень далеко от места своих похорон и будет только догадываться о том, как там сейчас без неё, насколько лучше и чище стало. Об обстоятельствах своей смерти будет помнить смутно — постравматический эффект потери памяти. С ним знакома через одно рукопожатие, может, даже обнимет при встречи.       На самом деле, как будто ничего не изменилось. Тот же номер, та же стена напротив, та же смятая подушка, тот же сквозняк, обдувающий лишь кончики пальцев и блокируемый телом за спиной. И все чувствуется: от иссушенных глазниц, не смыкающихся ни на секунду, до приглушенного, почти неслышимого чужого дыхания, к которому, все равно, такое же мизерное свое подстроить пыталась, — физиология. И все помниться. Каждое слово в голове крутится, разгоняя серое вещество, как на центрифуге. Никогда не забудется.       Мысли одной комнаты, если бы были облаками, то образовали бы грозовую тучу, сталкиваясь всем своим отличающимся друг от друга обилием. Арина не спала, прогоняя весь день, а в частности вечер снова, и снова, пытаясь принять произошедшее вне слез и истерик, а с помощью холодной логики, которой давно не обладала. Илья, напротив, пламенел. Крутился, иногда дыхание обрывалось, но затем появлялось громким выдохом отчаяния — он винил себя.       Боялся, пожалуй, не меньше, чем Арина, если не больше, находясь в состоянии полной трезвости. Корил и мучал себя точно разрушительнее, чем могла представить Кравчук, иногда отвлекающаяся на шум сзади. Он готов был волосы на себе драть, что, может, и сделал, уходя в ванну на полчаса. Пришел с кошмаром в глазах, взлохмаченными светлыми прядями и смятой футболкой.       Так не должно было быть, не сейчас, когда он должен был быть другом и рядом, помогая пережить эти соревнования до момента возвращения к домашним тренировкам, когда она могла бы вымещать всю обиду в тренировки и успокаивалась, чувствуя контроль над происходящим. Но не так, что теперь между ними расстояние в экватор, хоть и лежат в одной кровати, а пространство электризовано и атмосферное давление давит на все тело, так что, зная о бессонницы второго ни один не решался спросить.       Состояние госпитализации. Тяжелое.       Утром, когда младшая, всё-таки заснувшая под утро из-за седативного действия миртазапина, будет сидеть, наблюдая за сборами старшего на лёд, на последнюю тренировку перед произвольной программой, не будет сказано ничего, кроме банальных «доброе утро, как ты» и «нормально». Ничего их. Ничего напоминающего.       Будь то на арене, между спортсменами, где выступившие вчера смешались с одиночниками, желая удачи и хороших прокатов, а запах кофе у каждого второго в стаканчике впитался в толстовку, или в коридоре, перед разминкой — ни одного лишнего взгляда, напротив. Сухое «чтоб все получилось», «спасибо» и бежать. Жалкие попытки сделать вид, что ничего не поменялось, если даже окружающие заметили и напряглись из-за отношений между такими неразлучными фигуристами, особенно Скорняков.       Были, наверное, и те, кто искренне этому радовался, еще активнее поддерживая, но Малинин не обратил и доли внимания, увеличивая громкость наушников, а Арина вжалась в свое место сильней.       Победа. Формальное поздравление пустыми объятиями, в которых Кравчук не касалась вообще, а Илья, не клал кисти на спину. И подготовка к показательным, зачем-то состоявшимся и для Арины.       Времени на постановку чего-то глубокого и имеющего смысл не было ни сил, ни времени, поэтому совместно с Татьяной Валерьевной ещё за месяц до Анже было принято решение символически взять показательный Ильи с того же старта года два назад. Движения изменили не сильно, только сделали их более детальными, но музыку не меняли от слова совсем, даже файл не переименовывали, отправили честно, как есть.       Наверное, он стал каким-то искуплением. Никогда в жизни Кравчук так не катала показательный, как сейчас, хоть и лицо не менялось — его не сильно было видно в череде общих воспоминаний сезона 2023/2024.       Илья смотрел у выхода на лёд, видя не себя два года назад, видя человека, которого никогда в жизни потерять не сможет, это не про «не прощу себя», это про «лишусь жизни». Видя того, ради которого засунет все свое «не могу» как можно глубже, только бы рядом быть.       Правды хотелось, но пусть она будет такой же неясной как была, такой же красивой и нежной, такой, чтоб её было видно лишь Арише, также устроившейся у борта, вжимаясь в стену, как можно сильнее.       I was made for loving you, baby       You were made for loving me       И только сейчас до Кравчук доходит — ее любит самый лучший человек в её жизни.