Спасение от (пустоты) любви

      Тишина, словно густой и тяжелый туман, заполняющий бронхи обилием влаги, неприятно хлюпающей при каждом дерганом вздохе, разрезалась трением тряпки по столу. Неприятный, скрипучий звук, ранее вовсе неслышимый за голосами из коридора или глухими ударами ногами по мечу, преследуемыми смехом и саркастическими выяснениями, кто все-таки кому забил, нынче был неприлично громким, пусть на него и не обернулись виновники стоящего в доме беспорядка.       Порядок — это когда Лиза визжит и язвит Кравчук, убегая от брата, это когда Илья в припрыжку вечером утаскивает из холодильника шоколадное молоко, унося его в свою «нору», откуда спустя время вновь послышаться восклицания, это когда Роман усмехается над происходящим и довольно улыбается, смотря на жену, это когда физически весь дом олицетворяет хаос. Но это никак не тишина, длившаяся около 123 часов, 56 минут и 23… 24… 25 секунд. Она гложила Татьяну Валерьевну, внимательно наблюдавшую за разделенными подушками и метром дивана, что вжавшись в свои места и зафиксировав позы, не выгибались. И не только озабоченную неизвестностью и глубиной проблемы Малинину. Роман сохранял свою строгость на тренировках, спокойствие дома, но внутри его разъедали сомнения, которые каждый раз рано или поздно были выслушаны женщиной с полным вниманием и нескрываемым вовлечением, словно она весь день ждала, когда муж об этом заговорит, но сама начать не решалась.       Обсудить между собой вечером на кухне, когда свет погас в последней комнате, что означало полноценный уход в свою голову для Ильи и сон для Лизы, — это одно. Другое — это попытаться заговорить, когда дверь закрывается с другой стороны, забирая Арину, а Илья, опустив голову и поджав губы стремиться скрыться и избежать вопросов. Их было предпринято немного. Было бы больше — было бы хуже, что понимали переглядывающиеся родители, в конце концов сошедшиеся на том, что не должны влезать, пока это не станет критически необходимым. Одного раза хватило, чтобы кроме озадаченных взглядов время от времени и попыток, как либо сплотить раньше неразлучных друзей совместными домашними делами, не осталось больше ничего давящего.       — Нет, мам, не надо. — понуро и устало, но внешне все равно уверенно и безразлично, отрезал Илья, одним взглядом убравший руку Малининой с его плеча.       Возможно, по меркам психологов с ютуба и инстаграмма, это было правильно — отойти, дать «свободу», не влезать и дать детям самостоятельно выстраивать свою жизнь и взаимоотношения, но по традициям и установкам семьи Малининых-Скорняковых, слишком хорошо знавших своего сына и Арину и понимающих к чему все это приведет — это было бы предательством и позволением самоубийства. Поэтому все внешние раздражители воздействия сменились на глубоко неосязаемые и непонятные погруженным в свои переживания и мысли детям.       Колоссальных результатов взрослые, конечно не достигали, однако мелкими манипуляциями поспособствовали более частым, чем предполагала сложившаяся на последнем этапе ситуация, ночевками Арины. Да, они были переполнены неловкостью и напряжением, не позволяющим повернуться друг к другу лицом или приблизиться более чем на сантиметров двадцать, что решал небольшой размер кровати, рассчитанной на одного, но все равно создавали атмосферу нормальности и приземленности, позволяя спать спокойно всей семье.       Постепенно в глуши стен стали появляться краткие, но более замысловатые диалоги, чем просьбы подать, передать кофту или взять воды. Электрическое поле в комнате Ильи, конечно, не пропало — в нем по прежнему нужно было ходить, затаив дыхание и сжавшись в струну, чтобы не наступить на что-то, что могло разрушить даже такую уродскую, но близость и нахождение рядом, однако, в душе Малининой точно что-то двинулось и один камень упал, облегчая дыхание и мысли.       Во всем происходящем была своя редкая ценность, — этим успокаивала себя семья, — точнее её часть, не беря равнодушных кошек, режим и количество еды которых никак не изменился, значит, все отлично и Лизу, наоборот, тихо торжествующую, когда вечера «парочки друзей» оказываются особенно тяжелыми и Кравчук уходит. Роман не знал о произошедшем. Знал о прогулке, — это легко было предположить, нельзя было только догадаться куда именно могло занести этих двоих, — знал о величине чувств сына, копившихся в нем подобно потоку воды, что стремился прорвать плотину, знал об Арине, но догадаться о словах, сказанных одним из самых слабых людей, как считал Илья, стыдясь, конечно, не мог. Татьяна Валерьевна, в пользу своей большей эмоциональности, была в ещё более невыгодном положении, в первое время даже не имея возможности догадываться, что произошло. Думала, это пятое место младшей так повлияло, а затем увидела, как нелепо тянется рука сына к плечу Арины, когда она отворачивается, и как резко и пугливо она дергается обратно, прячась во второй ладони, словно она могла удержать.       Не смотря на, напротив, резко пошедшие в гору тренировки, никто не мог расслабиться полноценно — прекрасно понимали почему и чем может закончиться вся эта чистая шестиквадовая и семиквадовая прелесть.       Арина пыталась убежать, что часто делала в прямом смысле слова, набирая такую скорость, чтобы Малинин не успевал догонять её внимательным взглядом. Арина пряталась в четверных на льду — пораженная адреналином врезалась в лёд с опасной частотой и, иногда, грубостью. Арина сходила с ума в своей агонии из потерянности, необходимости и страха.       Илья, пальцами сжимая край лавки, опустив голову так, чтобы капли пота с волос капали на пол, ждал и когда она приходила, тут же отворачиваясь не ожидая его увидеть, смотрел на «подругу» как на что-то небесное, в чем можно было найти надежду на искупление.       — Стоять. — скомандовала Эверхадт по-русски, старшего за плечо одергивая и сажая его обратно на место, с которого тот уже было выпрыгнул, чтобы избежать разговора, за которым охотилась подруга. — Теперь никуда не уйдешь, пока не расскажешь, что у вас с Ариной случилось.       Переход на английский остался незамеченным обоими, пока Сара пыталась выжать из себя всю настойчивость, безрезультатность попыток бегства Ильи и «славянский» взгляд, оставшийся в каких-то немногочисленных долях от мамы белоруски. Выходило откровенного плохо, но брови сложились весьма грозно и убедительно, что Малинин перестал сопротивляться внутренне и незаметно выдохнул, понимая свою судьбу.       — Ты ее обидел, да? — спортсмен сглотнул. Воспоминания того вечера поползли в голову, подобно змеям, обвивая шею и блокируя вены до резких и непредсказуемых болезненных ударов по вискам.       — Не знаю. — потеряно и невнятно бормочет старший, уставившись куда-то в точку на стене напротив, и Эверхадт не без тяжести и предчувствия долго разговора, понимает — беда.       Сара умная, мудрая даже, не смотря на свой юный возраст, хотя и Илье все чаще говорили об этом, — видимо, в спорте, правда, нет детей. Думать и надеяться, что никакие разряды между друзьями, показательно пытавшимися убедить, скорее себя, нежели окружающих, что все хорошо и как обычно, были незамеченны сканирующим глазом Эверхадт — нелепость. Вопрос времени, но на пользу шли выматывающие тренировки, после которых Сара могла только устало язвить, разлагаясь на своем месте. Сейчас, к сожалению старшего, было исключение. Наверное, потому что Арина убилась в зале и сбежала.       — Рассказывай, придурок. — фыркает младшая, когда понимает, что сбежать Илье не позволит его же голова, мгновенно, с приходом мыслей, налившаяся свинцом.       — Мы, — вырвалось резко, неожиданно для обоих: что для Сары, неожидавшей такого скоро раскола друга, что для самого Ильи, не успевшего сдержать рвущийся наружу тяжелый поток эмоций, который Малинин пытался удерживать почти два года. — Мы целовались два раза.       Сара, кажется, упала без сознания. Илья не понял — характерного глухого удара тела не было, но дыхание рядом точно остановилось. Может быть, она побледнела, челюсть свело и теперь она не закрывается, а руки поползли к голове, — старший не знает, даже не пытался посмотреть, просто сделал крайне точные догадки, пользуясь одиннадцатилетней дружбой.       — Блять, что?! — вскрикнула Эверхадт, подлетая со своего места. Глаза и вправду вышли из орбит. — Как?! Когда?! Я больше ни за что не останусь здесь, пока вы…       — Сар, давно. — обреченно опустил голову старший, пока подруга не переставала метаться по пустой раздевалке. — Ну как? Последний раз полгода назад.       — И ты молчал? Я думала… я думала вы, ты реально в френдзоне, а вы… целовались! Что, блять, с вами?       — Ничего. Правда. — каждое слово с неимоверным усилием выходит, словно вот-вот вырвет.       — Так, ладно, по порядку. — скомандовала младшая, резко приземлять рядом и собирая себя в очень напряженную форму. — Сколько раз и когда?       — Два. — Малинин в крайне тщетных поисках одобрения метнулся глазами на редко моргающую подругу. — Первый раз на тех сборах, потом в Бостоне во время… ну того суда.       — На сборах?! — заскулила Сара, снова подпрыгивая и хватаясь за голову. — Что за… Ладно, что между вами, вы вместе?       — Нет, это все было… по-дружески. — Громко и больно сглотнул Илья. Жалкий вид.       — По-дружески?! Может, вы ещё спите по-дружески?! А ну да, спите, как же. — Илья уже принял свою учесть быть съеденным заживо, пока младшая носилась по периметру небольшого помещения, бубня себе под нос слова Малинина. — Хорошо, допустим, и что же сейчас с вами случилось? Вы, реально, переспали?!       — Нет. Нет, конечно. — одернулся Илья, чувствуя как в голову ударяет жар. — Я просто сказал, что я ее люблю, но… не надо было тогда. Ей нужен был друг после всего этого, а теперь она даже не смотрит на меня.       — Вы оба идиоты. Ты особенно. — громко выдыхает Эверхадт, все-таки садясь рядом и разваливаясь на скамейке.       — Спасибо, я прям не знаю, — фыркает Малинин, локтями опираясь на колени и собирая пальцы в замок — волна панической вины накатывала стремительно, заставляя одну ногу постоянно дергать голеностоп на полупальцы, а затем опускать.       — Да, не знаешь. Ты идиот потому-что винишь себя, а не потому-что сказал. Думаешь, Арине так проще, видеть, как ты из-за неё тут расползаешься по арене…       — Я не расползаюсь!       — Молчи. Расползаешься. — оборвала возмущение друга Сара. — Открою тебе секрет, если ты ещё не понял, у тебя очень выразительная морда. Всем все понятно.       Малинин снова хмыкнул про себя, опуская вздернутые плечи и утыкаясь глазами обратно в пол. Дулся. Получал, но заслуженно.       — Это у тебя морда…       — У меня ухоженное личико, на которое я спустила половину состояния, а ты прыщи свои элементарно кремом намазать не можешь.       И снова злобный рык, воспринимаемый младшей, скорее, как повод повысить свою самооценку, если бы другая мысль её не занимала больше.       — Илья, тебе нужно быть рядом. Она же убьется и только посмеется, если челюсть на месте будет. — в голосе, как по щелчку произошла резкая перемена: не было прежней усмешки, была взрослая серьезность и решимость. — Да, не будет так, как раньше. Но хотя бы делать вид, что ты просто друг можно, пока оба не будете готовы поговорить.       — Ты права. — вздыхает Илья, испуская воздух из легких до конца.       — Я всегда права.       Проигрыш и пятое место на первом этапе гран-при, с которого золото увезти было необходимо, также как выполнить весь заявленный контент, доказывая всему миру то, во что верить не хотел никто, играли свою роль в спектакле под названием «подготовка к Канаде». Они вместе с признанием самого близкого в мире человека создавали пеструю какофонию красок в голове, путая мысли и чувства, желания и задачи, можно и нельзя.       Шесть четверных. Четверной аксель, риттбергер, флип, два лутца, тулуп — все это вспышка ярости, гордыни и эгоизма или реальная цель? Её желание или всеобщее ожидание? Не знает. В голове клубок, спутанный из множества разноцветных ниток, никак не скрещиваемых и не соединяемых между собой, только конца найти не может, с какой бы стороны не заглядывала, что бы не дергала.       Шесть четверных. Кому они нужны? Людям, сидевшим на трибунах и выискивающих, а затем заявляющих с умным видом о кьюшках? Но ведь они не считают гематомы, рассыпанные по всему телу вплоть до подбородка, ушибленного за пять дней до отъезда и постепенно окрашивающегося в зеленый, не считают сколько раз в голове проносится «не могу», пока что-то изнутри толкает делать ещё, делать лучше — просто делать, так, как должна, так, как нужно. Они не знают для чего ей это сумасшествие — разлететься на мелкие кусочки, но пытаясь, борясь, став лучшей.       Сейчас шесть квадов были нужны Арине. Без них собственная шкура ею не казалась.       Ледяная крошка впивается в колено пульсирующей болью, заставляющей тихо шмыгнуть носом и потянуться к больному избитому месту. Трясется от боли, дрожит от напряжения, но шевелится — на том спасибо. Все нормально, пока она машина функционирует.       Заход — аксель — бабочка.       Заход — аксель — бабочка.       Заход — аксель — бабочка.       Бесит. Все человеческое в себе бесит: что страх, что гудящая боль, что память.       Заход — аксель — падение.       Но это можно побороть, это можно искоренить.       Горячие пальцы на собственных плечах прожигают кожу под тренировочной формой. В эпителиальную ткань вгоняют окситоцин, опережающий работу нейронов в голове, и он растворяется в крови, обволакивая тугие узлы нервов у шеи, расслабляющейся, у плеч, опускающихся, у легких, выдыхающий весь накопленный нагрузкой воздух. Рефлексы. Не присутствие Ильи сзади, за спиной, где вся уязвимость выпячивается позвонками.       Он молчит. Сказать — голос дрогнет, если хотя бы шепот вырвется из сжатого до боли горла. Он не смотрит. Глаза — слишком откровенно, ему, порочному и грешному, непозволительно. Очертить лопатки, походящие на обрубленные крылья, можно.       Русые смятые растрепанным, но тугим пучком волосы губы дразнят, когда собственные руки, издеваясь, со льда «подругу» поднимают и снова на плечи ложиться, осторожно ведя к бортику. Она не сопротивляется, жутко непривычно позволяет посадить на лавку и оказаться у ног, плавно, но не медля развязывая потертые былые коньки.       Это снисхождение? Ангельская воля?       Это помешательство. Это болезнь, мышцы рук сводившая каждый раз, когда мозолистые пальцы перехватывали шнурки у крючков. Это служение, возбуждающее душу и волнующее тело. Это разряд, прошедший по скелету, по каждому хрящику и суставу, когда подушечки пальцев коснулись чужой щиколотки.       Это позволение, являющееся для Малинина Высшей честью, быть причастным.       С нечитаемой усталостью и химией Арины кропотливостью он протирал серебрянные лезвия, укладывал их в сумку с остальной поверхностной одеждой в виде шорт и разминочной кофты. С осторожностью, словно к фарфору, он касался её, ведя домой. И с большей осторожностью передавал домашнюю одежду, когда руки младшей не слушались, а только устраивались у него на плечах, куда падала и голова с закрытии глазами.       Это — доверие на первобытном уровне: отдаться, от себя отказаться, кому то принадлежать. Это то, почему Илья был необходимым. Это то, почему он не был другом.

***

      Конец октября в Саскатуне оказался непредсказуемо Кравчук прохладным. Возможно, многое решала река, мост через которую светился на всех картинках с приветствиями в аэропорту, однако, ветер по приезде трепал и так бесформенные волосы нещадно. Пряди облепили губы, недавно насильно смазанные Сариной гигиеничкой, когда подруга обнаружила, как сильно высушил воздух в самолете чужие ранки из-за постоянных кусаний, а ключица, выглядывающая из растегнутой куртки и кофты, обдувалась до исчерпания терпения Малинина, всё-таки застегнувшего обе ткани и натянувшего капюшон почти до лба.       Привычная, здоровая нервозность и адреналин почти полностью стер из памяти всех троих напряжение, которое волновало дома, так что среди очередей в аэропорту, дороги до отеля, а затем аккредитации проскакивали даже нормальные, повседневные издевки и смешки. Особенно хорошо держалась Сара, не смотря на то, что опыта у неё было меньше. Как только чемоданы были раскрыты и отчасти разобраны, она уже знала во сколько и где будет ужин, поэтому строго в назначенное время потянула туда Арину, по дороге захватывая и Илью.       Здесь были русские, были другие спортсмены, считавшие Арину ошибкой и тихо между собой обсуждающие со скольки же прыжков она упадет в этот раз, но была Сара, в первое время болтающая без остановки, и был Илья, каждый раз подкладывающий в тарелку ещё помидоров из своего салата, зная, что их Кравчук любит больше оставшихся огурцов.             Чтобы не пытались строить из себя Илья с Ариной, вечером после тренировок, стресса и камер все равно лежали плечом к плечу, пока младшая не понимала, что засыпает и не переходила к себе, делая вид, что не слышит тихих предложений Ильи остаться. Так было проще. Совет Эверхадт каждый раз дожидавшейся Кравчук и не ложившейся без неё, исполнялся тихо, но, правда, только больше ковырял раны Ильи. Внешне все выглядело неплохо, может так оно и было, но что-то же ныло, когда спортсменка уходила или отворачивалась, избегая взгляда.       Только в ночь перед произвольной женщин, когда уровень нервов перескакивал отметку «удерживаемых лекарствами» и «безопасный», а страх казался смертельным, остаться у Ильи не было чем-то неправильным. Это было безысходно, по другому бы не случилось, что и не смущало особо, как и рука «друга» на затылке, убаюкивающая.       Пальцы крупные, жесткие, далеко не модельные, если рассматривать, что неосознанно делала Кравчук в последнее время, ненавидя себя даже за мысль о таком действии, зарывались в корнях волос, чуть нажимали и грели, успокаивали.       Тогда, даже имея второе место после короткой, всеобщее ожидание, давящую заявку и собственный не унимающийся перфекционизм, ставший смыслом существования, главной целью, главным принципом, Арина закрыла глаза, выдыхая, не подозревая как крепко будет сжимать её Илья ночью, как мягко невесомо расцелуют каждую доступную клеточку. Она спит. Она дышит. Она рядом. — Илья стал созависим.       Животные. Рефлексы.       Только Сара не уснула так быстро, как могла бы, не страдая телефонной зависимостью. Её потревожили не собственные нервы перед завтрашним выступлением, — нет, она уже знала исход и хотела просто получить удовольствие от возможности кататься на двух этапах серии гран-при, — не нервы за друзей, — они, конечно, были, но отметились мыслью, что сейчас у них точно все хорошо, — даже не унимающимся торжеством из соседнего номера, а неожиданным появлением Романа Александровича за дверью с характерными ему тремя уверенными стуками.       Эверхадт ожидала что угодно, по дороге даже несколько раз перепроверила телефон на наличие звонков или сообщений от друзей и тренеров — все подозрительно было чисто. Даже лицо тренера, когда фигуристка открыла дверь не было искаженным ужасом, болью, бледностью. На нем, вообще, виднелась расслабленная улыбка, энергично поднятые брови и ни грамма отчаяния.       — Здравствуйте, — все ещё неуверенно, рассматривая Скорнякова и поджимая губы поздоровалась Сара по-русски и впустила внутрь, отшагнув назад.       Скорняков зашел сразу на таком же приподнятом настроение, хоть и время уже забегало за «конец отбоя», — что все равно не волновало соседей за стенкой. Углубился в номер, не дожидаясь плетущейся растрепанной и готовой ко сну Эверхадт, все еще не понимающей происходящего, но как только оказался между двумя кроватями остановился и искренне недоумевая взглянул на спортсменку.       — А где Арина? — почти по-детски наивно и искренне удивился Роман Александрович. Сара только по чуть опустившимся бровями и изменившейся тени на щеках поняла, что тренер жаждал что-то сказать именно ей, при чем настолько важное, что не дождался утра и сейчас почувствовал, как надломился его план торжества.       — Она у Ильи. — протирает глаза и бурчит младшая. — Она там сегодня на ночь, вроде.       — Да? — вновь вдохновлено воскликнул тренер и брови того снова поползли вверх. — Она так сказала или ты видела, что они вместе?       — В каком смысле «вместе»? — в привыкшие к темноте глаза бил свет прикроватной лампы, который, для Романа, напротив, казался слишком тусклым. — А да, они спят у Ильи. Ну и Арина говорила, и расходились мы так. А что, надо её позвать? — уже потянулась к телефону Эверхадт.       — Нет, нет, пусть спят вместе. — затараторил Скорняков, чуть ли не подбегая к спортсменке, все еще боровшийся со своим сном, режущим глаза светом и терпением. — Ты не знаешь, как они? Ну что у них? Общаются?       — Да общались вроде, нормально всё.       — Ну и хорошо.       — А вы что то сказать Арине хотели? Я могу ей позвонить.       — Нет, спасибо, Сара, отдыхай. — заметно выдохнул тренер. — Это не так важно, завтра скажу если что.       — Ну ладно, спокойной ночи, — кивает младшая, провожая тренера до двери.       — Да, спокойной ночи, отдыхай. После соревнований нужно будет зайти поесть чего-то вкусного.       Только после этой фразы Сара оживилась, подняла голову, плечи, открыла до конца глаза и закивала, словно в механизм вставили ключик.       — Роман Александрович, с этого и надо было начинать.       — Ну всё, все, разошлась. Для начала чисто откатай.       — Обещаю.       

***

      — Делай, делай, делай…       В сложенные руки у лица молит, не отрываясь от короткой желтой, глянцевой куртки по локоть, не длинных кожаных шорт и ладоней, спрятанных в черные, переливающиеся под холодным светом арены перчатки. Подобные костюмы уже не были чем-то скандальным, хотя навряд ли бы Кравчук это остановило, их приняли, но привыкнуть не успели, поэтому каждый раз неосознанно смотрели на шуструю фигуру более внимательно, чем на летящую только что Изабо с красивой программой и музыкой, но в платье. И это шло Арине, как никому другому, какой бы «умный модник» не ковырялся в ее фотографиях, заявляя о коротких ногах и невысоком росте. Этот образ, дополненный кровавыми брызгами, и Фурия, ещё на разминке разгоняющаяся подобно болиду, говорил сам за себя. Спортсменке, выходящей бить рекорды, не нужно было играть кого-то, кто убивает, мстит и побеждает — она и была им.              Нервы Ильи она убивала нещадно и в первую очередь, ибо старший уже вспомнил все молитвы которые знал и нет и просил о каждом шаге, о каждом толчке, который предвещал набор скорости на первый, на самый сложный, самый опасный прыжок. Четверной аксель.       — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — словно мантру шепчет Илья, ещё крепче сжимая руки в мольбе.       Приседает. Подпрыгивает. Ладони в кулаки. Челюсти сжаты, выпячивая скулы. Лицо искаженно напряжением.       Раз. Два. Три. Четыре. Половина.       Трибуны взрываются.       Кью. Нога выскальзывает. Арина падает, опираясь на руки и тут же встаёт, продолжая.       Губы изгибаются в кривой улыбке и тут же опускаются вниз, ясно давая оценку прокату, когда трансляция, повторяющая очередное обидное падение и чистый последующий набор из пяти четверных, переключается на нее и ловит каждое движение мускул лица. Сейчас, здесь она — звезда. Самое интригующее существо, начиная непредсказуемостью исполнения контента, заканчивая баллами, которые могу поставить ей здесь. Все понимают: речь идеи не о каких-то падениях и дорожках шагов. Все сложнее и опаснее. Тут решается ее шанс на Олимпиаду. Он был в руках у людей, помнящих скандал, резкие комментарии, хамство тренерам и неуважение к соперникам, наглую дерзость, чистую ненависть после возвращения и грозящую революцию.       288,97       — Поздравляю. — улыбается Роман Александрович, кладя руку на плечо спортсменки, все еще вынужденной качать головой, соглашаясь. — Боролась, видишь? Молодец.       Арина хмыкает, даже почти радостно, когда видит разрыв с текущим бывшим первым местом, хоть и расслабляться не время. В сосуд внутри капало много чего: принятие допущенной ошибки, приятное удивление баллам, трепет при мысли, что еще не все потеряно и она, правда, смогла добиться, страх перед прокатами бывшей одногруппницы, с которой к счастью никто не давал пересечься и огромное желание увидеть Илью.       Оно стягивалось в узел под сердцем, но стоило растрепанной светлой макушке появиться у выхода со льда, Кравчук направилась туда, не отдавая отчет своим действиям. Голова не работала, органы чувств тоже, только что-то толкало ее к «другу», не смотря на решающую музыку Даши.       Тяжелый клубок из узлов нервов свалился в пропасть в месте со всем напряжением, неправильностью происходящего и лживой обыденностью. Арина рухнула в руки, показательно выдыхающего, Малинина, мгновенно вбирающего в себя и свою куртку уставшее, пережившее ад тельце. Он что-то говорил. Кравчук ясно чувствовала вибрации у ключицы и шеи, до которой в коньках спокойно доставала носом. Только что — разобрать не пыталась. Пыталась отдышаться, затаиться и спрятаться от всего гама, сейчас решавшего ее судьбу, что Илья поддерживал рукой, переползшей на чужой затылок. И может быть ей было в первый раз почти все равно на результаты и свое место в турнирной таблице, пока чужие губы осторожно касаются чуть ниже виска.       Но это чувство кажется ложью, когда её провожают на место временного лидера и сажают перед экраном с повтором почти полностью чистой программы Даши, не считая пары выездов на минус. Ей не все равно. Она не готова поставить на кон все доверие и снисхождение Ильи, проиграв весь сезон ещё с его начала.       274,65       Арина первая. Арина с падением на самом дорогом прыжке и очередной сорванной попыткой шестиквадовки первая. И это жуть и чудо одновременно, ведь теперь поездка на Финал и Олимпиаду зависит не от неё.

***

      Кравчук оторвать руки от лица не может и, широко раскрыв глаза, смотрит за повторами программы Ильи с читаемым даже у неё восхищением. Митрозапин поднял руки, не справляясь с бурей эмоций, нахлынувших на Арину внезапно и сногсшибательно. Её трясло, слёзы к глазам подступили, но боли не было, пожалуй, впервые за последний год в моменты, когда все наваливалось и взрывалось импульсивным сбросом чувств.       Это непривычно, это ново, также как желание подойти к Илье, обвить шею руками, к себе прижимая, но не потому что страшно и плохо, а потому что радостно и хорошо. Потому-что хочется сказать «ты молодец, ты самый лучший», видя как искренне устало старший улыбается и кланяется в четыре стороны, плетясь к бортику.       Арине хочется Илью.       Пушистые, разлохмаченные и влажные у корней волосы то и дело поправлялись руками, зрачки уже давно не следили за пятью четверными на экране, а только видели ту тихую гордость и удовлетворение, которыми награждала его подруга, за которые бороться стоит и которые ожидаются, не смотря на все волнение за недостаточность результата и реакции младшей. Их бы почувствовать воочию, ещё лучше — коснуться, проводя ток по телу от клеток, соприкоснувшихся с чужой материей, до шумно бьющегося сердца, пытающегося наладить ритм.       Илье хочется Арину.       Но на месте, предотвращая эксцентрично выливающиеся мысли и чувства, что клялись о готовности оставить всё как есть, оставь лживую дружбу, мучащую Малинина днем, только бы не чувствовать расстояние между ними, сдерживает любопытство и азарт. Выиграет с упрощеным контентом, — из-за которого, Илья надеяться, будет новая волна шипперских эдитов, — или этого ему не хватит и не видать той прелести в виде удовольствия младшей? Сложно. Нервно.       Но сдержать улыбку не может, когда на экране пишут о рекорде. Казалось, чего стоило Богу четверных сделать каких-то пять, но как счастлив был мальчик, уже приступивший к поискам знакомой и узнаваемой за километры даже с плохим зрением фигуры. Это был восторг в чистом виде. Торжество, поддерживаемое поздравлениями отца, агента, людей из федерации, других тренеров, спортсменов, но главный приз был ещё впереди.       Илья знал, что расплавиться от счастья, когда заметил, как ответно Кравчук ищет его глазами, как блестят зеленые радужки на свете и переливаются от влаги, как рука пытается прикрыть улыбку, а вторая убрать волосы от губ. Но не знал насколько. Представить не мог. Как и Арина не могла предсказать свой поступок и понести за него должной ответственности.       Подтягиваясь за рукав синей кофты федерации, чтобы удержаться в таком резком движении, Арина вскакивает на носочки, не смотрит в глаза и целует. В горячую, мягкую, почти детскую кожу щеки, мгновенно окрасившейся в красный, пока её обладатель не мог осознать произошедшего.       Это сыграло на пользу младшей. Арина скрылась за спинами, подходящих для поздравления коллег, так и оставив Илью в шоке, с трясущимися руками, сбитым напрочь пульсом и дыханием и потерей разума.              Кравчук издевалась— иного объяснения такому легкомысленному испарению с катка, на котором Илья был заточен еще на часа полтора-два, он дать не может, хотя очень пытался. Все мысли были только о ней, об этом кратком поцелуе, о том, как жестоко исчезала подруга, даже не пытаясь подождать хотя бы выхода в коридор, где по дороге на пресс-конференцию можно было переглянуться и немного обезопасить себя от последующих терзаний. О прокате, о впечатлениях и планах Малинин уже не соображал. Попытки собрать и направить размышления в сторону репортера напротив сталкивались с реально интересующими и приковывающими внимание вопросами, как одинаково заряженные электроны, и заканчивались, в конце концов, какой-то стремной рожицей на камеру, которую потом разберут на мемы, или обыкновенным блеянием, которое Илья так презирал и с которым боролся.       Весь мир сузился до этого пестрого в ощущении жеста. Не существовало больше для спортсмена фигурного катания, поставленных рекордов, четверных, камер и людей вокруг — только Ариша, исчезнувшая, видимо, в компании Сары, ведь не было и второй, и, страшно подумать, что испытывающая. Если пару часов назад быть рядом хотелось на грани сумасшедшего, то сейчас это было необходимо. Если раньше можно было молчать, то сейчас не поговорить было невозможно.       Малинин чудом не забыл коньки и чемодан на арене. В последний момент его придержал папа, но стоило выслушать наставлений о том, что важно быть разумным и не торопиться, которую тот конечно же пропустил мимо ушей, уже полностью телепортируясь в отель к номеру младшей, как он сорвался и полетел. Не различал дороги, подходящих болельщиков и стен коридора. Не помнил как дошел, но это неважно. Важно то, что сейчас он стоял перед дверью с поднятой рукой. Постучал.              За открывшейся дверью стоял образ, уже успевший исказиться в глазах от трясущих нервов и скупости кислорода, поступающего в мозг. Арина стояла в уличной повседневной одежде, в кроссовках и явным планом снова куда-то уйти. Русые волосы, спадающие до поясницы в одном направлении, собранные резинкой в хвост, под ярким светом номера казались темнее. Как и зеленые глаза, сливающиеся со зрачками и напоминающие стеклянную бутылку от минералки — тот же отблеск.       Малинин шагнул, заставляя Кравчук отступить и позволить двери закрыться за его спиной, хоть и хотелось этого сейчас меньше всего. У нее не было путей для бегства, в более выгодном положении находился старший, но пользоваться им, по какой-то причине, не торопился.       — Ты уходишь? — вырвалось само, непредсказуемо, и спортсмен тут же дергается на месте. Видимо, тик все-таки заразен.       — Д…да — единственное, что смогла выдавить фигуристка — жалкое неуверенное «да» и взгляд, не поднимающийся выше чужого пояса. В этом они хотя бы не отличались сейчас, как бы Малинин не пытался сделать из себя более уверенного, поправляя волосы дрожащей рукой, смотря на чужую макушку. — Там Сара позвала, она уже внизу ждет.       — А ладно, я просто… — оба мгновенно содрогнулись, переглядываясь с уже нескрываемым кошмаром, — Я просто хотел спросить, что этот поцелуй значил?       Выдохнул спортсмен, чуть отступая, словно пытался надышаться воздухом, которого между ними стало в разы меньше. Жалкая попытка угомонить бешеную тахикардию и искорки в газах, украшающие не менее удрученную Кравчук, все равно выглядевшую неимоверно красивой. Илья не мог определиться, что именно вызывало такую физическую реакцию: ситуация или она. Возможно, и то, и другое, но в таком случае ещё пару минут и он рухнет с грохотом.       — А… он должен что-то значить? Я не могу поцеловать друга в щеку? — выпалила младшая, неизвестно откуда набравшаяся смелости и своей дерзости.       Стрелы полетели стремительно и точно, попадая в остатки здравого смысла и выдержки, от чего лицо старшего с волнующегося переменилось на принявшего и отдавало горечью. Глаза опустились, прогоняя слова подруги ещё раз, и ещё.       Ничего, — между ними ничего. Арина просто порадовалась за друга. А что ещё нужно было ожидать? Не надо было надумывать себе каких-то сказочных исходов.       Однако, это лучше вид Малинина не сделало и когда он поднял разбитые глаза, кивая и выплевывая на остатках сил «понятно», Кравчук, надеявшуюся отступить, спастись от движущейся на нее волны ожидания, одолел страх. Липкий, холодный, засевший в животе и заставляющий сжать руки, ибо сделать нужно что-то. Сигнал тревоги. Никак не время стоять и ждать, когда дверь за ним закроется, вновь погружая пустую комнату в холод и мрак.       — Илья… — только и выходит сказать, пока фраза не обрывается из-за отсутствия кислорода. Но этого хватило.       Старший замер, не без боли оглядывая подругу, как бы не старался затмить это разочарование принятием и пониманием. Остаться чуть дольше грозило самоубийством.       Но, видимо, его опередили. Острые пальцы грубо схватили кофту Федерации, торчащую из-под куртки, Ариша покачнулась, целуя в губы.       Это было резко, сухо, ударом по голове, так и не успевшим отреагировать и потому застывшим. В этом не было нежности, но было столько смелости и само преодоления, сколько требовали только самые важные идеи и чувства.       Сердце перестало биться у обоих.       — Иди, тебя Роман Александрович ждет.       Какой Роман Александрович? Папа? А почему он его ждет? Зачем? — все смешивалось в гудящую кучу и таяло на глазах, когда язык не нарочно высунулся, облизыван губу с привкусом чужой гигиенической помады и каким-то крепким кофе.       Идти? Куда? Как? Он не сможет. Он не хочет.       — Нет, — сорвался план самоуничтожения, который Илья мог лишь почувствовать, а Кравчук планировала. — Никуда я не пойду.       Арина снова побледнела, предсказывая неизбежность разговора, и скромно, почти незаметно, убежала, скрывая это действия под маской перебирания сумки у двери. Малинин не решался потревожить, хоть и было это весьма противоречиво, учитывая, что тот застыл столбом в прихожей. Молчание было убийственным, его нужно было разрушить, но получится только крайне безобразной бессмысленной фразой, потерянной в бетонных стенах или ещё более рискованным, чем молчание, признанием. Излиянием.       — Риш, я хотел извиниться все время. — звучит плохо, но то, что не поправляет — хуже. — Тогда тебе нужен был друг, а не это всё. Прости меня пожалуйста. — фразы медленные, тягучие, но словно деготь, а не мед. — Может, если тебе так лучше, ничего не поменяется? Как скажешь. Ты… ты мне дорога всегда, по любому.       — Нет, это мне надо извиниться. — думала тихо, а сказала грубо, так, что у самой в ушах зазвенело. — Я думала только о себе, а ты столько сделал. Это глупо, я знаю, но… ты тоже мне дорог… очень. — выдавила младшая, так и не смотря на спортсмена прямо. Все скользила глазами по комнате. — Я хотела сказать, что… э, если ты… ну хочешь… наверное, можно…       Какой же позор. Всю изнутри выворачивает, глаза, кажется, сейчас выпадут из-за суетливой смены картинки и нос колоть от жалкости своего существования начинает. Только бы провалиться под землю и исчезнуть с глаз внимательно наблюдавшего Малинина.       Он не мог это видеть. Арина ломалась. Конструкцию, создаваемую для выживания и устойчивости, она ломала для него, из-за него и это было признанием. Это было её самой тяжелой, каторжной исповедью, которую Илья не мог продолжать и попытался хотя бы облегчить, окутывая плечи руками. Он слышал как она неритмично, рвано дышит, боясь пошевельнуться, как дрожат от напряжения плечи, пока теплая рука «друга» не перемещается на затылок, помогая принять, а теплые губы мягко и нежно целуют висок, закрепляя.       Кравчук тает. Кажется, правда уменьшается в размерах, начиная с головы, опускающейся на пуховик Малинина, заканчивая ногами, чуть подкосившимися, хоть это и осталось незаметным из-за крепко вцепившихся рук, наконец дорвавшихся до необходимого тела, запаха, шмыгания носа.       — Илья, что дальше? — с признанием приближающейся опасности спрашивает, не поднимая головы и еще раз резко втягивая воздух.       — Что захочешь.       — Я хочу просто, чтоб были рядом. А ты?       — Я тоже. Значит, будем. И все будет хорошо.       Илья руками проводит по длине чужих, чуть отстраняясь, чтобы видеть глаза, сейчас потерянные, но заполненные чем-то другим. Освобождением. Вдохом и выдохом, не исчезающим непредсказуемо. Верой и доверием, построенной на развалинах, но сейчас зарастающей первой растительностью. Это — лучше любого искусства. Это — лучшее, что он видел.       Это…       Мысль обрывается со взглядом, как только дверь номера распахивается, задевая сначала Илью, а в последствии и Арину, не ожидавших такого появления Сары и прижатых к стене с видом котят, впервые увидевших свет.       — Арина, я же сказа…- начала было разъяренная Эверхадт, пытаясь задеть силуэт подруги в открытом ей поле зрения, пока Илья, явно пришедший в себя быстрее младшей, не удержал смешок. — Какого…?       Сара застыла с раскрытым ртом и ключ-картой, выпавшей из рук на пол незаметно для хозяйки.       — Я, значит, сижу жду, уже Роман Александрович за тобой, — тыкнула в Илью пальцем младшая, — пошел, думает вы умерли, а вы тут к стенке прижались?!       — Сара, я… — попыталась начать Кравчук.       — Вы… Вы… оба конченные?! Хотя, что я спрашиваю! Мы уже на одних соревнованиях, это мой номер, между прочим, а я опять все пропускаю!       — Сара, ничего не было… — отчаянно завыла Арина, уже пытавшаяся отойти, пока её снова не пихнули к стене рядом с Ильей.       — Что значит не было? Сейчас будет!       Сара не щадила. Арина не смогла контролировать появившиеся смешки, Илья уже задыхался от смеха. И только Роман Александрович застыл в дверном проеме, не понимая, что же такого случилось, пока не увидел, как светится сын.